В 1970-х британских оперативников отправили на тайное задание по ту сторону железного занавеса. Но эти люди были не шпионами с чемоданами, набитыми государственными секретами, а британскими академиками, и в их багаже находилась куда более необычная контрабанда — лекции по современной философии[137].
Коммунистические власти Чехословакии придушили интеллектуальную жизнь по всей стране. Партия ограничивала учебные программы университетов и строго отбирала преподавателей. Многих профессоров философии, которых интересовало «свободное мышление», изгнали с должностей.
Доведенный до отчаяния ситуацией, царившей на родине, в 1978 году чешский философ Юлиус Томин написал коллегам из нескольких западных университетов, прося поддержки. Философский факультет Оксфорда в знак солидарности решил отправить нескольких своих сотрудников в Прагу. Но постепенно ручеек из приглашенных профессоров превратился в «подпольный университет»: целый ряд академиков тайком провозили свои идеи в Прагу, проводили тайные семинары в домах студентов и лекторов, печатали самиздатовские тиражи запрещенных философских трудов — причем под самым носом StB, тайной полиции Чехословакии. В какой-то момент студенты даже прошли программу богословского факультета Кембриджа — экзамены они сдавали в пражском погребе, а письменные работы посол вывез из страны в дипломатическом багаже.
Интеллектуальное любопытство часто кажется роскошью. Знания — это, конечно, хорошо, но что-то вроде «дополнительной услуги», о которой нужно задумываться уже после того, как мы удовлетворим базовые потребности — в еде, крыше над головой, безопасности. Однако студенты подпольного университета дают нам совсем другую картину. Они были готовы рискнуть свободой — и подвергнуться наказаниям в застенках StB — ради того, чтобы учиться.
Выше мы в основном размышляли о том, как мозг справляется со вполне конкретными проблемами — например, разбирается с помощью органов чувств, что происходит в окружающем мире, или читает мысли в чужих умах. Еще мы увидели, как в мозге работают процессы, очень похожие на научные, и они помогают нам ориентироваться в физическом мире и мире разумов. Как ученые, наш мозг строит гипотезы и модели устройства мира, и они становятся фильтрами, сквозь которые мы смотрим на мир.
Но в третьей и последней части книги мы отступим на шаг назад и рассмотрим сам процесс создания моделей.
Пока гипотезы мозга выглядят как средство для достижения целей. Мне нужно выдвигать гипотезы о сенсорном мире, окружающем меня, чтобы иметь возможность его воспринимать. Если я с утра не увижу холодильник, то приготовить завтрак окажется трудно. Точно так же мне нужно выдвигать и гипотезы о том, что происходит в умах моих родственников и друзей, если я хочу влезть в их шкуру. Ведь если не смогу, то меня ждут бесконечные споры, обвинения, а то и развод.
Но, похоже, разум строит модели не только для того, чтобы решать конкретные задачи. У нас есть и стремление к моделированию ради моделирования. Мы хотим создать картину того, как устроена реальность, просто чтобы ее понимать.
Таким образом, аналогия между мозгом и ученым углубляется. Научный процесс — создание теорий и проверка моделей, — безусловно, дает нам то, что полезно на практике: именно благодаря ему мы изобрели, например, вакцины и самолеты. Но, хотя плоды процесса, безусловно, полезны для решения множества проблем — от пандемий до секущихся кончиков волос, — многие ученые, не стыдясь, заявят вам, что работают не ради этого.
Они занимаются своим делом, приходя каждое утро в лабораторию, не потому, что твердо верят, будто их работа сможет решить конкретную проблему. Ими руководит чистое любопытство, чувство, что тяжкий труд, бесконечные эксперименты и горы решенных уравнений помогут им открыть то, что расскажет нам, как на самом деле работает реальность. Когда ученые из ЦЕРН построили Большой адронный коллайдер — 27-километровый ускоритель частиц в туннеле, специально пробуренном во французских и швейцарских горах, — они не считали, что столкновение субатомных частиц сразу же даст им что-то полезное. Нет. Ученые приложили огромные усилия просто потому, что им очень хотелось пережить «момент эврики», ту секунду, когда новая крупица знаний перестраивает все наши представления об устройстве Вселенной.
Но это желание обуревает не только ученых. Оно вело и студентов подпольного университета, которые для того, чтобы усвоить абстрактные и загадочные идеи, шли на вполне реальный риск. И я подозреваю, что такое же желание есть и у вас.
Может, вы и не узнали в этих примерах себя. Возможно, вы не захотите бурить огромную пещеру в горах, чтобы провести физический эксперимент. Или вы сочли бы риск угодить в застенки тайной полиции слишком высокой платой за любопытство. Но у вас все равно есть стремление понимать — иначе зачем бы вы открыли такую книгу? Или в принципе читали бы книги?
Эта жилка любопытства, которая есть в каждом из нас, — неотъемлемая часть механизма, который подключает нас к третьему миру Поппера, миру идей. На этот план реальности он поместил все культурные и интеллектуальные труды, которые создаются разумом, но при этом превосходят любой человеческий ум: живопись, музыку, литературу, политику, философию и — да, науку. Наш мозг взаимодействует с этим миром только потому, что нам любопытен он сам и наше место в нем. И, подключаясь к нему, мозг создает самые яркие теории того, на что похожи наши миры и мы сами.
Но любопытство — занятная штука. Вы можете задать вопрос — зачем государственное агентство тратит огромные средства на ускоритель частиц просто потому, что ученым «любопытно?» Но есть и не менее резонный вопрос: зачем эволюция даровала нам желание знать и понимать? Мы можем понять, как и почему естественный отбор дал нам более конкретные инстинкты — желание есть, спариваться, остаться в живых. Но гораздо труднее объяснить, откуда у человека взялся разум, который всерьез хочет тайком писать философские эссе в подвале.
В самом деле, через все века и тысячелетия, что мы пытаемся разрешить вопрос человеческой мотивации, красной нитью проходит идея, что на самом деле существуют две конкурирующие человеческие природы: животная, которая отвечает за плотские желания, и чистая, отвечающая за благородные мотивы (в том числе любопытство). Эту тему можно найти и в трудах Платона, и в теориях Фрейда: ангел за одним плечом, черт за другим[138].
Но оказалось, что такой двойственности не существует. Присмотревшись к мозгу, мы не видим толп ангелов и чертей, которые борются друг с другом за контроль. Оказывается, что специализированные структуры в наших головах, отвечающие за ненасытный аппетит, дарят нам заодно и жажду знаний. Благодаря причудливой особенности нашего программирования мы ценим информацию как таковую. Именно поэтому в нас есть любовь к мудрости, именно поэтому голод до знаний ощущается так же, как настоящий голод.
Так что, прежде чем разобраться, откуда у ученого, запертого в нашей голове, возник интерес к внешнему миру, придется сначала посмотреть, как мозг регулирует наши более грубые аппетиты.
Когда нейробиологи изучают работу механизмов желания и удовольствия в мозге, то обычно утверждают, что исследуют «награды» или «ценность» — системы мозга, которые наделяют те или иные объекты привлекательностью. В истории о ценности в мозге много действующих лиц, но ведущую роль играет нейромедиатор дофамин.
Мои руки даже слегка дрожат, когда я начинаю писать о дофамине и удовольствии, поскольку в последние лет десять о нем говорят очень много. Наверное, целые леса превратили в бумагу, чтобы напечатать колонки и статьи с утверждениями, что дофамин — «вещество удовольствия», и именно он, заливая ваши синапсы, вызывает приятные ощущения — от лайка в соцсети до употребления «веселящих» веществ. Пиарщики этого нейромедиатора оказались настолько успешными, что сейчас даже люди, не изучавшие биологию, говорят, что им нужна доза «живительного дофаминчика».
«Рекламный» образ этого нейромедиатора, если честно, немного раздражает нейробиологов, в основном потому, что идея «дофамин = удовольствие» чересчур упрощена. Например, он также играет важнейшую роль в поддержании краткосрочной памяти[139] — эти аспекты мозговой деятельности особой связи с удовольствием не имеют. Но, как и в случае с большинством предельно упрощенных представлений, которые злят ворчливых ученых, в идее, что дофамин тесно связан с удовольствием, все же есть ядрышко истины (точнее, ядрышки).
Под сложным складчатым веществом коры мозга прячется скопление гладких дофаминергических ядер, в среднем мозге и базальных ганглиях — пучках нейронов в глубине мозга. Если мы с помощью МРТ-сканера выполним сечение вашей головы, в разрезе некоторые из этих ядрышек похожи на гладкую скорлупу каштана. Одна из этих структур даже называется «скорлупа».
Активность нейронов, находящихся в этих маленьких скорлупках, тесно связана с удовольствием и наградой. Мы знаем это в том числе потому, что ядра мозга всегда «загораются», когда мы видим то, чего хотим или что нам нравится. А стимулы, заставляющие работать эти скорлупки, бывают совершенно разными.
У животных эти нейроны срабатывают от простых удовольствий вроде пищи и воды[140]. Но у людей они реагируют буквально на что угодно — от денег, сладкого вкуса и словесной похвалы до фотографий особенно привлекательных людей[141]. Если нам это нравится, то дофаминовым центрам тоже придется «по душе». Хотя, пожалуй, точнее будет сказать, что если это нравится дофаминовым центрам, то понравится и нам.
Это верно даже тогда, когда награды крайне специфичны. Например, в одном забавном эксперименте исследователи изучили, как подкорковые ядра кодируют странные стимулы, мотивирующие странных ученых вроде меня[142]. Большинство нормально мыслящих людей предпочитают осязаемые награды — например, деньги или еду, — а нейробиологи одержимы публикацией своих экспериментов в «правильных» научных журналах. Возможно, потому, что «элитная» публикация помогает найти максимально большую аудиторию, а может, и потому, что им будет чем похвастаться на следующем совещании.
Оказалось, что эти заветные журналы тоже могут оказаться в наградной системе мозга ученых. Если перейти на, скажем так, «метанаучный» уровень и посадить нейробиолога в сканер мозга, мы увидим примерно одинаковую активность и когда ему вручают определенную сумму, и когда он видит свое имя, написанное характерным шрифтом самых эксклюзивных журналов. Скорее всего, что-то похожее происходит, например, и в мозге писателя, который видит свое имя в воображаемом списке бестселлеров.
Но, пожалуй, самое мощное доказательство связи этих дофаминовых ядер с удовольствием и ценностью было получено в довольно жутких экспериментах с «самостимуляцией»[143]. В этих исследованиях ученые имплантируют в головы крыс электроды, подключенные к маленькой кнопке. Так животное получает возможность, нажимая кнопку, самостоятельно стимулировать область мозга, в которую внедрен электрод. Когда его помещают в нужную область подкорки, крыса становится буквально одержимой и целыми днями дает себе все новые дозы дофамина. Желание поддерживать самостимуляцию настолько непреодолимо, что животное отказывается от всего — даже пищи и воды — и лишь постоянно нажимает кнопку.
Ученые давно знают, что дофамин связан с желанием, но лишь недавно им удалось обнаружить любопытную особенность работы этих сетей мозга. В частности, оказалось, что дофаминовые ядрышки в глубине мозга не просто создают теплые ощущения, когда мы получаем что-то приятное. Нет, оказывается, активность этих нейронов во многом зависит от того, чего мы ожидаем.
Впервые ученые заметили это, изучая животных[144]. Например, специалист имплантирует электрод в подкорковую область мозга мартышки, с помощью которого записывает активность дофаминовых нейронов, пока примат занимается своими делами. Ученый может затем подготовить аппаратуру, чтобы увидеть, что происходит в наградных центрах животного, когда оно испытывает приятные ощущения — например, попадает под струйки сладкого сока.
Поначалу все вполне прямолинейно. Когда мартышку окатывают струей сока, дофаминовые нейроны сходят с ума от награды. Но со временем ситуация меняется. Когда мартышка начинает понимать, когда именно ее обрызгают соком, скачки дофамина постепенно ослабевают. А когда она может точно предсказать появление струек сока, дофаминовые нейроны, которые когда-то лихорадочно работали, не действуют вообще. Награда одна и та же, а реакция другая.
Оказывается, так происходит потому, что эти нейроны кодируют не только награду, но и так называемую ошибку предсказания награды: разницу между тем, чего мы ожидали, и тем, что на самом деле получаем. И так работает не только обезьяний мозг, но и наш.
Например, если просканировать мозг человека, участвующего в эксперименте с азартными играми, мы увидим скачки активности в дофаминовых ядрышках, когда он выигрывает деньги[145]. Но когда игрок набирается опыта и лучше может предсказать, сколько он выиграет, ядрышки адаптируются. Первая «доза» денег — приятный сюрприз, который заставляет дофаминовые ядрышки срабатывать. Но когда игрок понимает, какого выигрыша можно ожидать, такая же награда уже не возбуждает ядрышки.
Определяя ценность — постоянно сравнивая ожидания с реальностью, — мозг формирует наше субъективное чувство удовольствия. Это видно в психологических экспериментах, но замечательные примеры можно найти и в реальной жизни.
Например, один из профессиональных рисков университетского преподавателя — жалобы учащихся на оценки. Меня как учителя всегда интересовало, какие именно студенты чаще всего жалуются. Вы наверняка подумали, что это либо те, кто не получил зачета, либо те, кто получил плохие оценки. А на самом деле жалобы почти всегда поступают от студентов, которые написали работы очень хорошо, но им чуть-чуть не хватило для высшего балла — «лучшая работа группы» или «отлично».
Эта же загадка заинтересовала психологов из Университета Майами, и они решили выяснить, связано ли удовлетворение студентов своими оценками с ошибками предсказания[146]. Ученые взяли группу учащихся и отслеживали их эмоциональное состояние в течение семестра, в случайное время отправляя им текстовые сообщения, где просили оценить, как те себя чувствуют сейчас. Еще за это время студенты сдавали два экзамена — в середине и конце семестра. Кроме того, ученые спрашивали их вскоре после каждого экзамена (примерно через полчаса после того, как они выходили из аудитории), какую, по их мнению, оценку они получат.
Получив прогнозы, ученые дожидались настоящих оценок, а потом писали студентам и спрашивали об их настроении. Интуитивно вы, наверное, предположите, что учащиеся, получившие самые высокие оценки, были более довольны, чем те, кто получил низкие. Но оказалось, что больше всего на субъективные чувства влияли ошибки предсказания — разница между оценкой, на которую надеялись студенты, и той, которую они на самом деле получили. Те, чья оценка оказалась лучше ожидаемой, были счастливее, чем те, которые получили оценку хуже, причем эффект сохранялся еще несколько часов. Какой именно была оценка, оказалось не так важно. Таким образом, наш субъективный опыт сильнее зависит от того, насколько мир соответствует нашим ожиданиям, а не от реальных результатов.
Если наш мозг вычисляет ценность именно так, это объясняет и некоторые другие странности нашей психологии. Например, многие из нас думают, что станут счастливее, если получат еще немного (или много) денег, но эта интуитивная гипотеза не оправдывается. Например, одно исследование показало, что четырехкратное повышение оклада на работе повышает уровень счастья примерно в такой же степени, как один пятничный выходной или возможность избежать примерно трех приступов головной боли[147]. Есть и еще более экстремальный пример: другое исследование показало, что люди, выигравшие в лотерею, через несколько лет были довольны своей повседневной жизнью примерно так же, как люди, парализованные после аварий[148]. Похоже, «события, преображающие жизнь» на самом деле жизнь не слишком-то и меняют.
Психологи назвали этот феномен «гедонистической беговой дорожкой». Когда дорожка увеличивает скорость, мы бежим быстрее, а когда замедляется — и мы тоже. Так и наши материальные обстоятельства могут меняться, но субъективные переживания порой нас «нагоняют». Наше счастье, подобно бегуну на тренажере, всегда находится примерно на одном месте.
Как мы оказываемся на этой дорожке? Ответ понятен, если для нашего мозга действительно важнее всего ошибки предсказания. Подкорковые дофаминовые ядра для вычисления уровня удовлетворения используют разницу между ожиданиями и реальностью. Если последняя меняется — например, вы внезапно разбогатели, — вы, возможно, столкнетесь с положительными ошибками предсказания. Вы сможете позволить себе более качественную еду и одежду, чем раньше, и будете сталкиваться с другими ситуациями. Реальность превосходит ваши ожидания, и дофаминовые клетки начинают работать.
Но в конце концов ожидания адаптируются. И, когда кашемир и черная икра станут предсказуемой частью повседневной жизни, они перестанут давать те же приятные «ошибочные» сигналы, что и раньше.
Выходит, мозг, оперирующий ошибками предсказания, всегда будет заставлять нас хотеть большего. Мы станем получать удовольствие только тогда, когда дела идут лучше, чем раньше, а потом — лучше, чем сейчас, а дальше — еще лучше. Мы запрограммированы так, чтобы всегда хотеть чуть больше, чем у нас есть сейчас; аппетит растет во время еды.
Как же в эту картину вписывается любопытство? Психологи выдвигают две возможные версии: «философскую» и «филистерскую».
Согласно первой, любопытство — фундаментально иной вид мотивации. Представляя себе студентов подпольного университета, которые отказываются от материальных благ, чтобы в подвале размышлять о Витгенштейне, мы видим в действии совершенно иную часть человеческого разума, отделенную от жадных подкорковых центров, которые заставляют нас желать и потреблять. Согласно философской версии, читая книгу вроде той, что вы сейчас держите в руках, вы задействуете другую часть своей психики: благородную, заинтересованную миром идей, заинтригованную и возбужденную возможностью узнать, как все устроено.
Филистерская версия совсем другая. Согласно ей, мы жадные и стремимся собрать как можно больше наград. Нас интересует только накопление материальных благ и чувственных удовольствий — и, по странному совпадению, усвоение и понимание новой информации помогает нам получить еще больше. И вы читаете эту книгу не потому, что у вас есть некое возвышенное стремление знать и понимать. А, например, потому, что вы мой студент, я добавил ее в учебный план, вам нужно написать по ней доклад, чтобы получить зачет, потом — ученую степень, затем — работу, далее — зарплату, которой будет достаточно, чтобы удовлетворить осязаемые потребности. На самом деле вы не любопытны. Вы по-прежнему в плену «кашемирово-икорных» установок, и ваше любопытство полностью им подчинено.
Наши филистер и философ соответствуют идеям счастья, разработанным в Древней Греции. Аристотель, например, рекомендовал разделить счастье на два отдельных чувства: «гедонию» и «эвдемонию». Первая примерно соответствует тому, что важно для нашего грубого филистерского мозга; это счастье, которое мы получаем, удовлетворяя низшие аппетиты. Эвдемония же соответствует скорее чувству «удовлетворения» или «процветания» — удовольствию, получаемому от понимания мира и нашего места в нем. Для мыслителей вроде Аристотеля хорошая жизнь — не просто жизнь, до краев наполненная беспрестанным удовольствием, а такая, в которой есть место для рассудочности, понимания и знаний — того, что порадует нашего внутреннего философа. Собственно говоря, древнегреческое слово «философ» буквально переводится как «любящий мудрость».
Чтобы разобраться, как люди учатся на самом деле — как философы или как филистеры, — ученые сосредоточились на разнице между «инструментальными» и «неинструментальными» знаниями. На психологическом жаргоне инструментальная информация — та, которая немедленно может быть использована для получения будущих наград: когда вы ищете ее, то точно знаете, что она необходима для конкретной цели. Если вы, прибыв в Париж, увлеченно перечитываете свежие отзывы о пекарнях, запасенный массив знаний поможет вам найти идеальный пан-о-шоколя. Но вот если вы читаете отзывы о пекарнях, которые давно закрылись, вас ведет какая-то иная мотивация. Подобные неинструментальные знания не помогут вам купить хороший багет и не могут быть сразу применены на практике. Если вы мотивированы к усвоению такой бесполезной информации, это, безусловно, признак чистого любопытства[149].
Оказывается, мы действительно ценим ее. Это видно, например, из психологических исследований с лотереями. Участники каждого розыгрыша наблюдали, как компьютер объявляет результаты — которые означали, что они либо выиграли небольшую сумму, либо не выиграли ничего. Ключевой особенностью эксперимента было то, что ученые дали участникам возможность заплатить, чтобы узнать результат случайной лотереи чуть раньше.
От результатов эксперимента экономисты наверняка разрыдались бы: ученые обнаружили, что участники готовы заплатить за то, чтобы увидеть результат чуть раньше, иногда вплоть до 15% потенциального выигрыша[150]. Что важно, ранний доступ к результатам никак не влиял на исход — участники не могли сделать ничего, чтобы изменить вероятность выигрыша. Независимо от того, стремились они узнать результаты заранее или нет, призы оставались теми же. Подобное стремление к информации кажется странным, если мы хотим лишь получить максимум денег. Но оно выглядит логичнее, если мы ценим информацию как таковую и жаждем узнать все как можно быстрее.
Слово «жаждать», пожалуй, здесь самое верное. Ведь мы, похоже, становимся философами из-за того, что новые знания и информация весьма хитроумным способом перехватывают управление областями мозга, которые заставляют нас желать и потреблять.
Когда я еще был бедным студентом, родители моей девушки пришли в ужас, узнав, что у меня есть только один чемодан всего с тремя нормально работающими колесиками. Так что они разрешили мне позаимствовать один из их чемоданов — крутую модель из неубиваемого пластика с невзламываемым кодовым замком.
Но тут возникли проблемы. Помню, однажды мы приехали к ее родителям на Рождество, закрылись в гостевой комнате и, к моему ужасу, обнаружили, что мой чемодан не открывается. Должно быть, я неосознанно теребил пальцами кодовый замок и запер его, введя неизвестный код.
Я не мог разбить его — во-первых, потому что это не мой чемодан и ломать его нехорошо, а во-вторых, просто потому, что он был в буквальном смысле неубиваемый. Я сильно разволновался. Если я скажу своей девушке, что не могу вручить ей подарок на Рождество, поскольку мой чемодан заперт, это покажется довольно тупой отговоркой. А еще я не был уверен, как отреагируют мои потенциальные теща и тесть, узнав, что якобы умный молодой человек, встречающийся с их дочерью, умудрился воздвигнуть непреодолимый барьер между собой и своими штанами.
Я понял, что у меня есть только один путь к спасению. Я должен перепробовать все коды. Замок был всего лишь трехразрядным, так что давал тысячу возможных сочетаний — от 000 до 999. Придется попробовать их все подряд. Если на каждый уйдет несколько секунд, я, конечно, умру от скуки — но в конце концов справлюсь. А до тех пор буду прятаться в гостевой комнате.
Но когда я занялся своим сизифовым трудом — попробовал 000, потом 001, 002 и так далее, — меня ждал приятнейший сюрприз. Мой неуклюжий большой палец установил всего лишь код 009 — настоящее рождественское чудо. Мне не пришлось терять драгоценный час своей жизни. И я спустился на первый этаж праздничной пружинистой походкой.
Это, конечно, звучит не очень по-рождественски, но если бы к моей голове в этот момент был подключен электрод, мы заметили бы, как в моем среднем мозге сработал дофаминовый сигнал ошибки предсказания. Я сел взламывать код, ожидая, что потрачу много времени, но мне повезло. Реальность превзошла мои ожидания, так что я получил быструю неожиданную награду (свободу) и положительную ошибку предсказания.
Но одновременно происходит и кое-что еще. Ошибка предсказания — не просто знак для моего мозга, что дела идут лучше, чем ожидалось. Это еще и показатель того, что я учусь.
Начиная перебирать коды, я, естественно, не мог знать, какой из них открывает чемодан. Соответственно, в этом невежественном состоянии я не мог ожидать, что какой-то конкретный код сработает. Но затем, когда я добрался до магического числа — и наконец-то смог достать из чемодана рождественские свитера, — я узнал кое-что новое об окружающем мире. Я выяснил, что на самом деле код от чемодана — 009.
Вроде бы не слишком волнующее событие, но подобная привязка удивления к обучению возникает не только тогда, когда мы открываем запертые чемоданы. Это происходит после каждой ошибки предсказания, с которой сталкивается мозг.
В конце концов, любое событие превращается в ошибку предсказания только потому, что мы видим некую разницу между тем, что мы думали изначально, и тем, что произошло на самом деле[151]. Соответственно, по определению, любая ошибка предсказания подразумевает расхождение между ожиданиями и реальностью. Наши представления о том, что может быть возможным и вероятным, не оправдались. Наши знания о мире оказались неполны.
Это означает, что ошибки предсказания представляют собой обучающие сигналы. Это новости об окружающем мире. Они появляются, когда наша существующая модель мира оказывается неверной и нуждается в обновлении.
Такой дуализм приводит нас к интересному вопросу. Мы уже увидели, что субъективное чувство удовольствия привязано к ошибкам предсказания. Мозг любит приятные сюрпризы; но что важнее — приятность или сюрприз?
Вполне возможно, что удовольствие и удовлетворение, которое мы получаем от ошибок предсказания, связаны не с их гедонистической ценностью, а с информацией, которую они дают нам в строго эпистемическом смысле. Ошибки предсказания сообщают нам что-то новое. Если наш мозг придает ценность этим сигналам обучения и неожиданности, у нас появляется стремление составлять модели, прогнозировать и понимать окружающий мир. Подобно ученому или философу, которых ведет любопытство в самом чистом виде, мы смакуем неожиданные ошибки предсказания, «моменты эврики», поскольку они говорят нам, что мы становимся умнее.
Такое действительно происходит в некоторых психологических экспериментах. Хороший пример мы увидели в исследовании Бастьена Блейна и Робба Ратледжа: участникам предлагалось делать ставки на соревнования по драг-рейсингу[152]. В начале каждой гонки на экране появлялись две машины, и участнику предлагалось сделать разные ставки. Например, если он ставил на водителя в зеленой машине, то мог выиграть восемьдесят очков, а если на синего, то всего сорок. Ученые добавили еще один уровень сложности: они манипулировали гонками так, что один водитель всегда был лучше другого — но какой именно, не сообщалось. Так что участникам, делая серию ставок, предстояло узнать, какой водитель с большей вероятностью победит.
Эта хитроумная методика показала, что люди могут удивляться двумя разными способами. Первый — обычная ошибка предсказания награды: иногда участники получали более высокие выплаты, чем ожидалось (например, если делали рискованную ставку и она оправдывалась). Второй вид удивления, с которым мы встречаемся в подобной ситуации, — «ошибка предсказания обучения»: мы можем получить новую информацию о том, какая машина была быстрее. И, что особенно важно, такая ошибка возникает независимо от того, выигрывали участники или проигрывали, — потому что оба этих результата могут дать новую информацию о том, какая машина на самом деле едет быстрее.
Ученые обставили эксперимент так, чтобы отделить два эти вида удивления друг от друга. Например, по результатам некоторых гонок участники проигрывали больше денег, чем ожидалось, но их внутренняя модель улучшалась, поскольку они получали полезную информацию о том, какой водитель лучше.
В ходе эксперимента после каждых нескольких гонок ученые делали паузу и спрашивали участников, как те себя чувствуют. И хотя испытуемые меняли свое поведение на основе побед и поражений, их настроение не было сильно связано с тем, выигрывают они или проигрывают или больше или меньше денег заработали на ставках, чем ожидалось. Сиюминутное чувство счастья оказалось теснее связано с обучающими сигналами. Мы радуемся, найдя информацию, которая дает нам больше новых знаний о мире. И такие сюрпризы влияют на наше субъективное чувство удовлетворения куда больше, чем победы и поражения. Сиюминутное счастье, похоже, больше зависит от того, что мы узнали, а не от того, что получили.
Это простое открытие имеет глубокие последствия. Оно свидетельствует: наш разум запрограммирован так, что обучение само по себе кажется приятным. Мы чувствуем реальное удовлетворение, когда нам удается создать более подробную модель окружающего мира. Эта программа превращает нас в существ, которые стремятся моделировать и понимать и ценят мудрость ради мудрости.
В самом деле — программа «чистого любопытства» проявляется и в подкорковых дофаминовых центрах. Самые четкие доказательства того, что эти структуры ценят знание как таковое, были получены из экспериментов не на людях, а на животных.
Исследования показали, что в подкорковых центрах наград мартышек сигналы о жажде воды и жажде знаний пересекаются[153]. В одном эксперименте ученые заставляли обезьянок, испытывающих жажду, выполнять задачи, в награду за которые они получали струйки воды — большие или маленькие. Как вы наверняка ожидали, простые награды вызывали классические подкорковые реакции: когда мартышки получали то, что превосходило их ожидания (например, большой глоток воды), дофаминовые нейроны резко активировались. Классическая ошибка предсказания награды.
Но самым интересным в эксперименте было другое: мартышкам давали намеки, что произойдет дальше. Направляя взгляд на определенные фигуры на экране, приматы получали прогноз, какая награда их ждет. Некоторые подсказки были информативны — например, что следующая награда будет большой или маленькой, — а другие не говорили ничего конкретного.
Как и люди, мартышки были мотивированы к поиску надежной информации о том, что должно произойти. Когда им давали выбор, они предпочитали вариант, дававший надежные прогнозы, а не тот, который никак не разрешал неопределенность. Подобно людям, которые не могли дождаться объявления результатов лотереи, мартышки желали знать, что будет дальше, хотя и не могли ничего сделать с этими знаниями.
Эти обрывки информации активировали в мозгах животных абсолютно те же подкорковые нейроны, что отвечали за «простую» водную награду. Когда мартышки видели на экране фигуру, которая говорила им, что прогноз будет надежным, срабатывали те же наградные центры, что и при получении воды.
Но дело не в том, что прогноз обещал что-то хорошее. Одни и те же структуры в мозге срабатывали при виде символов, суливших и хорошие, и плохие новости (большую или маленькую награду). Главным здесь был сам факт, что они сулили новости. Не важно какие.
Это убедительно показало, что за утоление жажды и удовлетворение любопытства в мозге отвечают одни и те же нейроны.
Из маленьких семечек любопытства могут вырасти могучие дубы. Мы начали эту главу с рассуждений о третьем мире Поппера — мире идей, измерении, где хранятся все творческие произведения человеческого разума. Поппер считал, что там должно содержаться многое — симфонии Бетховена, теория относительности Эйнштейна, математические числа, учения Христа и Будды, содержание абсолютно всех книг (в том числе этой). Для него все эти объекты реальны, точно так же, как физические объекты во внешнем мире, — отдельно от разумов, которые могут о них думать. Вот почему ученый может выдвинуть теорию, а потом удивиться неожиданным следствиям из нее. Вот почему человеческий разум изобрел системы счисления тысячелетия назад, но математики до сих пор открывают новые свойства чисел.
Именно обитание в этом мире идей в том числе делает человека человеком. На первый взгляд все эти мысленные объекты — музыка, живопись, наука, религия, философия — заметно отличаются друг от друга. Но по сути их объединяет то, что философ Джесси Принц назвал «самой человеческой эмоцией»[154], — ощущение чуда[155].
И искусство, и наука, и религия — реакции на ощущение чуда и его источники. Восторг и изумление от Вселенной и нашего места в ней дают нам импульс, семя, из которого растут искусство, наука, религия или философия. Все это попытки осмыслить загадку бытия. Но объекты, которые мы создаем, сами по себе становятся загадочными — и тоже интригуют и занимают нас.
Можно предположить, что интерес тоже рожден подкорковыми ядрышками. Дофаминовые ядра, спрятанные глубоко в вашей голове, считают знания такой же валютой, как деньги.
Поначалу эти ядрышки казались нам корнем зла. Из-за связи удовольствия с ошибками предсказания — разницей между ожиданиями и реальностью — мы считали, что наш мозг обречен на вечное недовольство, бесконечную жажду. А еще необузданное желание потреблять, которое по определению не может быть хорошим.
Но если связать удовольствие со знаниями, дофаминовые ядрышки превращаются в путь к неисчерпаемому источнику удовольствия. Любопытство — родник, который наполняет сам себя. Мир идей не имеет таких же границ, как физический мир. Новые идеи рождаются постоянно, и решение одной загадки может породить другую.
Таким образом, эти ядрышки наделяют нас жаждой чудесного — способностью видеть что-то интригующее в чем угодно, любопытством к окружающему миру, которое никогда не будет удовлетворено. И мы опять же видим, насколько похожи мозг и ученый. Оба создают теории, чтобы прогнозировать и понимать, как устроен мир. Но и это не все: процесс создания моделей становится самоцелью. Наш мозг интересуют не только безопасность, сытость и размножение. Мы можем сказать, что наш мозг всегда видит ценность любой новой нити, которую может вплести в свой гобелен объяснений, и испытывает чистое удовольствие, наблюдая, как хорошо сочетаются все стежки.
Но откуда берутся новые нити? Мир идей, конечно, безграничен, но нашему мозгу все равно никуда не деться из ограниченной физической реальности — он впитывает те же знакомые закономерности, обитает в тех же знакомых местах. Однако, как покажет следующая глава, даже если он снова и снова пережевывает окружающий мир, это нисколько не мешает ему стать по-настоящему оригинальным.