Столкновения в Марокко не стихают.

1. С мастером комиксов и первоклассным писателем Аланом Муром я познакомился в Tate Britain – знаменитом лондонском музее.

К тому времени я уже прочитал бесподобные графические романы Мура – «From Hell», «Watchmen», «V for Vendetta», «Promethea».

Впереди были чудесные «Lost Girls» и «The League of Extraordinary Gentlemen», а также превосходный текстовой роман Мура – «Voice of the Fire».

Благодаря Муру (и Роберту Крамбу) я открыл мир комиксов и влюбился в нескольких рисовальщиков из этого мира, показавших мне, что я – не я, а намалёванный шалопай, бузотёр и незнайка.

Настоящие комиксы учат: жить можно только выдуманной жизнью и следы этой жизни остаются не в документах и фото, а в карикатурах и побасёнках.

2. В Tate Britain Мур читал лекцию об Уильяме Блейке – лучшую из всех лекций, что я когда-либо слышал (не считая двух агамбеновских лекций).

В тот день в музее собралась нетипичная публика: панки, маргиналы, подростки, какие-то парии в лохмотьях.

Но самым диковинным был лектор – человек высоченного роста, с гривой бурых волос, падавшей на его сутулые плечи, с эпической бородой, доходившей ему до пояса.

Это и был Алан Мур – практикующий маг и поэт, музыкант и рисовальщик, почитатель Алистера Кроули и знаток порнографии, радио- и теле-развлекатель английской публики и отшельник, не выезжающий из своего родного гнезда – Нортгемптона.

Он был наряжен в чёрный камзол, расшитый золотыми лилиями, и смазные сапоги вроде тех, в которых щеголял Распутин.

Все пальцы на его руках были унизаны причудливыми кольцами.

Он смахивал на одного из экстравагантных вельмож, пиратов и поэтов, которыми славился век Елизаветы Первой; а ещё он походил на бомжа, принарядившегося в театральные обноски.

Словом, это был из ряда вон выходящий смертный, и его присутствие оживляло.

Лекцию свою он читал, стоя перед знаменитой темперой Блейка «The Ghost of a Flea» – «Призрак Блохи».

Огромный звероподобный Мур и миниатюрная картинка с запечатлённым на ней демоном – восхитительное зрелище.

В Муре тоже было что-то демоническое.

В каждом настоящем художнике демон борется с ангелом.

А вот Алан Мур хотел, чтобы демон и ангел в нём уживались – и это была не какая-то прихоть, а рискованный замысел.

3. В Tate Britain Мур говорил о Блейке как о прародителе комиксов.

Он считал Блейка не просто поэтом и художником, а скорее экспериментатором, производившим алхимические опыты над словами и образами.

Блейк, по мысли Мура, являлся самым первым «модернистом» – подпольным, непризнанным, осмеянным гением, жившим не в постылой реальности, а у истоков существования.

Блейк был радикалом – в том значении, которое вкладывал в это слово Маркс: «Быть радикальным означает добираться до корней вещей».

Блейк стремился к какому-то древнему священнословию и священнодействию, тропа к которому заросла сорняками и загажена.

Но одновременно он был плебеем в поэзии.

Мур цитировал блейковские стихи, вроде таких:

Или:

Мур говорил, что Блейку удалось совместить детскую невинность с глубочайшей мудростью.

Вообще, Мур много чего говорил, но важно было и то, как – каким голосом – он говорил: шаляпинским басом, с музыкальными интонациями, заставлявшими вспомнить то Вагнера, то Стравинского, то Мортона Фельдмана, с чудесными паузами, значение которых было столь же велико, как и значение слов.

Слушатели были совершенно очарованы.

В самом конце Мур сказал, что нынешнее искусство ничтожно и отвратительно и что художникам нужно учиться жизни и творчеству у таких, как Блейк.

Тут все присутствующие зааплодировали и кинулись к Муру, чтобы заполучить его автограф.

А мы с Барбарой сначала стеснялись, а потом подошли и подарили ему наш рисунок с изображением голой девушки, сидящей в пустыне на колючем кактусе.

Рисунок назывался «Святая Мафальда страстотерпица».

Мур долго разглядывал рисунок и наконец произнёс:

– That’s wonderful!

Затем он извлёк из кармана маленькую бумажку, написал на ней что-то и сказал:

– Приезжайте ко мне в гости.

На бумажке был адрес Мура в Нортгемптоне.

Мы, разумеется, с восторгом приняли его приглашение.

4. Алан Мур родился в 1953 году в старинном английском городе Нортгемптоне (Northampton) в бедном квартале, в рабочей семье.

Там он узнал что почём и стал сперва маргинальным, а затем известным автором.

Там он писал свои книги и читал кучу чужих.

Там он экспериментировал со своей жизнью в компании двух своих возлюбленных.

Там у него родились две дочери.

Там он жил со своей нынешней подругой – художницей Мелиндой Гебби.

Именно туда мы к нему из Лондона и отправились.

Однако, будучи несусветными дураками, мы перепутали Нортгемптон с Саутгемптоном (Southampton) и вместо севера поехали на юг Англии.

Надо же родиться такими болванами!

Осознав свою ошибку на вокзале Саутгемптона, мы сперва не на шутку расстроились, а потом покатились со смеху и сели на поезд, идущий в Нортгемптон, предварительно отведав в саутгемптоновской привокзальной забегаловке любимое блюдо малоимущих британцев – фиш-энд-чипс (fi sh and chips).

5. В Нортгемптоне лил проливной дождь.

О такой непогоде англичане говорят: raining cats and dogs.

Мы спрятались от потопа в пабе, где выпили по пинте тёмного эля, приведшего нас в хорошее настроение.

Когда дождь успокоился, мы отправились на поиски дома великого писателя.

Он жил в двухэтажном солидном коттедже из красного кирпича, с прилегающим садиком.

На крыше дома красовались два флага: один с геральдической кошкой, разрывающей на части геральдического крокодила, а другой сам был разодран на длинные лоскуты и дико трепыхался по ветру.

Мы постучали; после длинной паузы дверь отворилась: перед нами стоял Алан Мур в малиновом камзоле и тех же смазных сапогах, в каких мы его видели в Лондоне.

– Pleased to meet you! – сказал он и тряхнул бородой.

6. Дом Мура заслуживает особого описания.

Это была пещера, полная чудесных штуковин и фокусов: на книжных полках стояли старинные кожаные фолианты, на обеденном столе валялись фальшивые бриллианты; в камине полыхало яркое пламя, над камином висело драное наполеоновское знамя; в углу виднелось чучело дикобраза, на стене висела примитивная икона какого-то румынского богомаза; с потолка свисала люстра в виде осьминога, к стене была прибита голова единорога; на каминной полке красовался позолоченный семисвечник, а рядом с ним африканского копья наконечник; на окнах – бархатные аспидные портьеры, в застеклённом шкафу – статуэтки, причудливые бутыли и ржавые револьверы; на полу лежала львиная шкура, а на треноге стояла камера-обскура.

Хозяин усадил нас на кожаный диван и принёс бутылку пятнадцатилетнего виски The Macallan.

– Вы наверняка продрогли под дождём, – произнёс он рокочущим голосом, идущим из глубин живота. – Не хотите ли согреться?

Мы с удовольствием выпили, а он подлил ещё и продолжал:

– Я считаю, что вам следует немедленно принять горячую ванну, а то наверняка простудитесь. Я как раз приготовился к омовению и уже бросил в воду соль Мёртвого моря, которую сам там собирал. Но я уступлю вам свою очередь. Водный ритуал оживит вас. А уж потом мы обо всём побеседуем.

Мы сначала отнекивались, а потом подчинились его уговорам и отправились в ванную комнату.

Алан Мур проводил нас и оставил одних.

7. Посреди облицованного чёрной керамической плиткой помещения стояла длинная медная лохань, наполненная розоватой водой.

Мы разделись и прыгнули в горячий раствор – два дрожащих цуцика.

Каково же было наше ошеломление, когда мы обнаружили, что в ванне уже кто-то есть!

Господи боже мой!

Это была маленькая мускулистая девушка, спрятавшаяся под водой.

Как же долго могла она обходиться без воздуха!

У неё были крошечные остроконечные груди и рот до ушей – хоть лягушке пришей.

Даже не поздоровавшись, она принялась бить по воде пятками – и при этом хохотала, как безумная.

А потом схватила меня за пенис и стала дрочить с усердием Флоренс Найтингейл, знаменитой сестры милосердия.

И одновременно она умудрилась нащупать и возбудить клитор Барбары!

Мы стонали и метались в солёной воде, как две ополоумевшие рыбины.

А мускулистая девчушка приговаривала:

Тут мы с Барбарой кончили – совершенно синхронно и безудержно.

А потом, утомлённые, но приятно взбудораженные, вылезли из ванны под весёлый крик девушки:

– Lot’s of fun for you and me!

Из этого можно было заключить, что она тоже кончила.

8. Вернувшись в захламлённую комнату, устланную львиной шкурой, мы не нашли Алана Мура, а обнаружили лишь его сапоги, стоявшие почему-то не на полу, а посреди длинного обеденного стола, словно это были и не сапоги, а какие-то драгоценные амфоры.

Мы уселись на диван и принялись ждать хозяина.

И тут произошло нечто потрясающее.

Из одного смазного сапога, возвышавшегося на столе, вылетела туча крошечных крылатых созданий – чёрных мушек с длинными прозрачными крыльями.

Со свирепым шорохом они взмыли и закружились вокруг осьминожьей люстры, наполняя воздух ужасным жужжанием.

Мы струхнули: а вдруг эти мушки накинутся на нас?

В следующий миг из другого сапога, стоявшего рядом с первым, выпорхнуло облако маленьких и чрезвычайно быстрых жёлтых бабочек.

Они взвились, закружились, замельтешили, наполнили воздух свежим фруктовым запахом – и вдруг вступили в бой с чёрными мушками.

Это было мини-светопреставление!

Мы стали свидетелями жестокого и необузданного сражения.

Две враждующие тучи схлёстывались, сталкивались, скрещивались, налетали и ударяли друг в друга, сваливались в одну гигантскую кучу и снова разлипались – для очередного столкновения.

На нас градом посыпались убитые мушки и бабочки.

И не было конца этому побоищу: из сапожной пары вылетали всё новые воинства и с новой силой сходились в баталии.

Совершенно ошарашенные, мы наблюдали за сечей, защищая свои лица ладонями.

Пол комнаты был уже густо устлан убитыми насекомыми, а резня только набирала темп.

Через десять минут мы были почти похоронены под трупами мушек и бабочек.

Нами овладела паника.

– Мистер Мур! Мистер Мур! – кричали мы, задыхаясь и карабкаясь.

Но никто не отозвался и не пришёл.

А мушки и бабочки уже заполнили всё пространство комнаты и висели над нами жужжащим, шелестящим, вздымающимся облаком.

В башке мелькнуло: «Неужели каюк?»

И мы, как два спятивших кузнечика, взвились с дивана из последних сил, заметались в туче сражающихся противников, запрыгали в поисках выхода и, нащупав входную дверь, выскочили на тёмную, мокрую, блестящую под светом фонарей улицу и побежали куда глаза глядят.

Ноги сами принесли нас на вокзал Нортгемптона.

К счастью, поезд, идущий в Лондон, как раз стоял на перроне и уже засвистел к отбытию.

Мы запрыгнули в вагон, приземлились на сиденья и уставились друг на друга в остолбенении: два очумевших олуха.

Только тогда мы и заметили, что в наших волосах покоятся сотни убитых мушек и бабочек.

Мы их с грехом пополам вытряхнули.

А маленькие облачка дерущихся насекомых кружились над нашими головами всю дорогу до самой столицы Великобритании.

9. Вот какую шутку сыграл с нами достославный Алан Мур.

Но мы всё-таки улизнули от его демонических мушек и ангельских бабочек.

А ведь чуть не окочурились!