Книги имеют свойство теряться в памяти, а потом вдруг всплывают со дна, как белые мягкие камушки с пустой сердцевиной, в которой бьётся настоящее красное сердце.

И оно, это сердце – твоё собственное.

Вот «Котлован», а вот «Приключения Тома Сойера».

А вот шаламовская «Белка».

Вот Платонов: «Всё живёт и терпит на свете, ничего не сознавая. Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убеждённое чувство и взяли его себе».

Кто это понял и высказал – он или я?

Кто это пережил?

А вот другое, из Твена: «Том играет, сражается, прячется».

Про Тома Сойера это сказано или про меня?

Про нас обоих.

А вот из «Белки»: «Белка разглядывала людей, а люди – белку. Люди следили за её бегом, за её полётом – толпа опытных привычных убийц».

И Шаламов уточняет: «Я протискался сквозь редеющую толпу поближе, ведь я тоже улюлюкал, тоже убивал».

Вот он я – оживитель и умертвитель.

Как же это мучительно и сладко – сыграть на дудочке чужую мелодию, которую напела тебе мачеха-жизнь.

Всякое настоящее искусство сингулярно – и оно всегда больше чем искусство.

Оно требует твоей метаморфозы – немедленной, беспрекословной.

Мандельштам уверен: «Живущий несравним».

Шаламов говорит, что по следам большого художника уже нельзя идти.

А вот Курт Кобейн:

Разве это не про эту книжку напето, не про меня?

Это я сам сочинил на чужом конвульсивном английском.

Не «перекличка поэтов», а сплошное мучительство.

Не перекличка, а окликание.

Но опыт и голос всегда единичны.

Вот, например, Улитин: его сейчас втискивают в литературу, но на самом деле его письмо – сингулярный словесный опыт.

То же самое с Платоновым или Твеном.

Они могучи своим разрывом со всей предыдущей литературой, они отрицают её тем смертным опытом, который запечатлели, тем живым голосом, который разрывает мёртвую ткань канонического языка культуры.

Но сингулярное чужое слово необходимо использовать.

Это как имя Иисуса, которое оживляли имяславцы.

Под песнь и ритм Платонова можно станцевать невиданный вызывающий танец, о котором мечтал Курт.

Варлам Шаламов показал самое главное: как стать белкой, пробегающей через паскудный человеческий город с его убитым и убийственным народом, – в живую дикую чащу.

А Ласло Краснахоркай сказал: «Может ли так случиться, что люди опять начнут думать за себя? Я имею в виду настоящее оригинальное думанье, без того, чтобы кто-то держал тебя за руку. Когда я читаю книги думающих людей, они заставляют меня думать, но в то же время предлагают категории, ограничивая мою свободу. Между ними и блещущим потоком Гераклита оказывается книга. Возможно, в грядущем между человеком и рекой жизни уже ничего не будет стоять. И люди станут мокрыми и блаженными».