На самом деле я никак не пойму: жив ли я или уже помер?

Мне шестьдесят два года, и я умерщвлял себя – не плоть свою, а дух – каждый день, начиная с семи лет, когда пошёл в школу.

За это время миллион раз можно было себя прикончить.

И, возможно, я умертвил себя на сто десять или восемьсот двадцать процентов.

А вся остальная животина, которая во мне осталась, – мнимости в геометрии и бодяга.

Утром мне показалось, что я орошаю свой скелет, а не тело.

И почудилось, что сердце моё умыкнула кошка.

Единственное время, когда я себя не умерщвляю, – баиньки ночные.

Радищев писал: «О природа, объяв человека в пелены скорби при рождении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его век, дала ты ему в отраду сон. Уснул, и всё скончалось».

Вчера я уснул и увидел во сне: ОКЕАН-ОКЕАНИЩЕ.

Уууууууууууууууу!

Он, отче всеблагой, разбивался о громадные скалы.

Он, сочувственник мой, поднимал бураны на молекулах.

Мощь!

Я его спросил:

– Что ты собираешься делать?

А он:

– ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ОЧИ!

И вот смотрю: океан проглотил тридцать городов и сорок государств – за одну секунду!

А затем он захлестнул три континента, десять островов и меня в придачу.

Я чуть не задохнулся:

– Хья!

А потом проснулся, помочился, съел мюсли, пукнул и решил записать всё это.

И вот это-то записывание, возможно, и есть моё самое последнее самоумерщвление.

Нужно не записывать, а то ли убить себя, то ли родить – окончательно.