Я виновна, ваша светлость, коль скоро должна написать признание.

Виновна, что еще ребенком встретилась с Господом и сестрой Екатериной.

Виновна, что научилась находить в Писании благую весть, что пыталась ее понять и с ней сверяла правила жизни.

Виновна, что мечтала о мире, очищенном от скверны, идя по стопам брата Джироламо Савонаролы. Виновна, что вслед за ним пожелала творить дела во имя величия Господа, препятствуя людскому развращению. Виновна, что поборола гордыню и дала обет смирения. Виновна, что решила помогать ближним, заботиться о бедных и наставлять заблудшие души на праведный путь.

Виновна, что с юных лет училась рисунку и живописи, что не бросила в колодец кисть, врученную мне отцом. Виновна в настойчивости, проявленной в этом искусстве, и в том, что достигла некоторых успехов. Виновна, что захотела сравняться в этом деле с мужчинами.

Я желала смерти Понтормо, что правда, то правда. Когда я увидела фрески Сан-Лоренцо, первым моим позывом было схватить факел и все сжечь, но Господь удержал мою руку, ибо это стало бы святотатством в доме Его. Я осветила факелом стены и мало-помалу разглядела, как в этих формах, которые я сперва сочла творением дьявола, проступает нечто иное. Стоило взглянуть ближе, и ужас сменился восхищением. Пусть этот человек не отличается чистотой нрава, не Сатана вдохновил его. Я увидела, как в этом скоплении изогнутых тел, в чертах, искаженных страхом смерти и высшего суда, развертывается история человечества, его проклятие, искупление, спасение в еще более реальном и устрашающем виде, чем во всех моих снах, вместе взятых. Ощущение было как от проповедей брата Джироламо. При виде этих стен я вдруг пришла в исступление, как это случается с сестрой Екатериной. Я не бывала в Риме и, в сущности, мало знаю о жемчужинах Флоренции, но через тела и лица, написанные Понтормо, мне открылись сила и мощь, о которых я и не подозревала.

С этого момента мне захотелось учиться, в этом я также виновна. Каждый вечер я стала возвращаться и, дождавшись ухода Понтормо, неслышно проскальзывала за ограждение капеллы, где в свете факелов, обжигавших мне пальцы, созерцала формы, знавшие всё об участи и драме человеческой. Но было темно, а я каждый раз опасалась, что меня застанут. Мне так хотелось глубже проникнуть в тайны его искусства. Желание понять его технику прибавило мне смелости, я стала приходить к его жилью в надежде похитить какой-нибудь картон, чтобы он послужил мне образцом. Но Господу моя затея оказалась неугодной: то сам Понтормо был на месте, то его подмастерье, хотя тем вечером, когда тот меня застал, я-то твердо полагала, что на этот раз внутри никого и мне наконец удастся попасть в мастерскую, где должны храниться несметные сокровища, так что моя нога уже оперлась о первую ступень лестницы, когда молодой Нальдини высунул голову и до того меня напугал, что отбил охоту снова там появляться.

Но остановиться я не могла: формы, запечатленные аль фреско[90] на стенах, преследовали меня, отнимали сон, поэтому я вернулась в капеллу. В тот вечер, когда умер Понтормо, я увидела, что внутри горит свет, что художник не один, и отправилась к себе на площадь Сан-Марко. Мне не впервой было ретироваться несолоно хлебавши: слышать внутри голоса случалось и прежде, и тогда я поворачивала назад, не пытаясь ничего больше выяснить.

Вынуждена прервать письмо, ибо виновна также в том, что вывихнула плечо — стараниями тюремщиков, которые подвесили меня за руки, связав их перед этим за спиной, а затем несколько раз приподняли и бросили, чтобы я всем своим весом упала вниз. Господь пожелал, чтобы я снесла это испытание, и я благодарю его, ведь то, чему научили меня фрески Понтормо и его манера, столь же ценно, как если бы моим учителем был сам Микеланджело Буонарроти.