Умоляю его светлость не верить тому, что могли сказать ему обо мне в связи с этим новым делом, и клянусь перед Богом, что невиновна как в преступлениях, в коих меня сейчас обвиняют, так и в предыдущих.

Да, я решила помочь человеку, попавшему в беду, — что в этом предосудительного? Позволь я ему утонуть, разве в этом не было бы вины? Я не представляла, кто он такой, да и откуда было бы мне знать, что это злейший враг его милости? Разве не должен был этот Пьеро Строцци, которого я никогда в жизни не видела, находиться во Франции? Что он делал во Флоренции? А главное, как я могла догадаться, кто это? Господь велит мне помогать ближним, и только это всегда определяло мои поступки и направляло меня. Да, я открыла двери убежища постороннему.

При нем была картина, завернутая в покрывала, он оставил ее в келье, которую я ему отвела, дабы он мог отдохнуть, поскольку вид у него был очень усталый. Когда он поспешно скрылся, не взяв картину, молодой Нальдини стал умолять, чтобы я ее показала. Признаюсь, его настойчивость пробудила во мне грех любопытства, присущий моему полу. После ухода незнакомца я пошла в келью и распаковала картину. Вот и все мое признание: кроме любви к Господу, мне знакомо всего одно проявление любовного чувства — любовь к живописи.

Но то, что я увидела, сняв покрывала, привело меня в ступор. Это было бесовское зрелище, рожденное чьим-то одержимым умом, и меня саму увиденное словно околдовало. Из оторопи меня вывело возвращение настоятеля в сопровождении гвардейцев. Я тогда подумала, что он явился за мной и сейчас снова арестует. Придя в ужас от мысли, что это непристойное и кощунственное изображение с моей помощью проникло в стены заведения, слывущего обителью невинности, а не разврата, я решила избавиться от этой вещи и выбросила ее в окно. Следовательно, когда настоятель Боргини предстал передо мной, а точнее, когда я спустилась его поприветствовать, предмета, который он искал, в здании уже не было, его уничтожил поток. Испугавшись, что меня вновь обвинят в каком-нибудь преступлении, я предпочла полностью отрицать в разговоре с доном Винченцо, что имею хоть какое-то представление об этой картине. Когда паводок кончится, может, и найдется покореженная доска, с которой воды Арно смоют краски. Мне, кстати, думается, что Потоп, ниспосланный нам свыше, есть не что иное, как проявление гнева Господня и одновременно средство исцеления от этой нечестивой живописи. Если так, то правосудие свершилось, и, не пытаясь гордиться тем, что послужила его орудием, я рада своему скромному в этом участию.

Клянусь Господом, что изложила все как есть, и молю его светлость о величайшем милосердии: да будет мне даровано право продолжить занятия живописью и позволено вернуться в монастырь Сан-Марко, где я смогу и дальше почитать Екатерину Сиенскую, Господа нашего Иисуса Христа, наш благословенный город и всеми любимого герцога тихо и мирно.