В словаре Владимира Даля одно из значений слова «ополчать» – подымать народ, образуя рать, войско. Уже в первой книге Прилепина – романе «Патологии» – возникает образ ополченца.

Тот самый мужик-ополченец с картины отца про Куликовскую битву, которую герой книги Егор в детстве попросил написать. На ней было всё, чего он хотел.

«Мужик-ополченец в разодранной рубахе, вздымающий на вилах вражину», рядом с ним «дружинник, замахнувшийся коротким мечом» и враги, «как дождевые черви, разрубаемые на части». Следующая отцовская картина – пожарище русского города.

В «Саньке» также есть ополченцы. Это двенадцать, устроивших заваруху, в том самом горящем давно и без них городе. Уже за пределами книги они будут благовествовать о возращении отечественной истории, дойдут до Донбасса, который и стал новым отечественным Куликовым полем.

В книге «К нам едет Пересвет» Захар рассказывает, что читает детям книгу о русском воине-иноке Пересвете, где он нарисован с копьём в груди.

«Я знаю, что времена не изменились. Пересвет приехал к нам, и копьё у него по-прежнему в груди. Он переедет и наши странные дни», – комментирует это писатель.

Переехал. Да, он никуда и не девался, как и тот ополченец с картины отца. Его увидеть надо, идентифицировать, распознать, принять. Черты его есть и в Саше Тишине.

История вовсе не линеарна, она вся здесь и в одной точке, на конце копья, в руке воина, сжавшего это копьё. Она и во времени, и в пространстве. Прошлое не замкнуто семью печатями от настоящего и будущего. Времена перетекают одно в другое и развиваются на наших глазах. Это прошлое форматирует и непосредственным образом влияет на настоящее, но и настоящее, коммуницируя с прошлым, изменяет его, а эхо изменений проецируется в будущее. Собственно, это и есть эпос, линии которого сходятся, расходятся, переплетаются и образуют взрыв, точку, семя.

Та картина, тот проявляющийся образ – эманация, прорыв оболочки, эхо больших и грандиозных процессов, происходящих одномоментно в каждый миг. Это и есть история. А не застывший, как от взгляда Горгоны, сюжет.

«Очень точные заметки», – так отреагировал сам Захар на проведённую мной линию от «Патологий» до «Саньки» и «Пересвета».

«Про “Патологии”, написанные в 2003 году, я и забыл, что там мелькнули ополченцы; сравнение “Саньки”, написанного в 2005 году, с поэмой “12” – неожиданное и яркое; но самое важное – это, конечно, название статьи и сборника 2007 года “К нам едет Пересвет” – это был самый расцвет гламура и потребительства, пик буржуазной России и либерального проекта в России. И я написал о том, что эти времена ненадёжны, и к нам едет Пересвет. В том смысле, что наступают новые времена, где мужество и оружие вновь будут определять будущее, истину, состоятельность нашу и веру. Так и случилось», – отметил Захар Прилепин.

Так и случилось.

Двенадцать – именно столько союзников пошли на свою последнюю акцию (автор пишет, что Сашу и Олега «ждали Венька и девять пацанов из числа местных “союзников”»).

«Братья, – так напутствовал их Тишин, объясняя цель их действа, – мы хотим вернуть только то, что мы себе должны: Родину».

Братья сели в кружок. Между всех разделили бутылку водки. Своеобразная тайная вечеря получилась.

Дальше можно вспоминать блоковское «Гуляет ветер, порхает снег. / Идут двенадцать человек».

Уже после кто-то вслед «союзникам» кричал «бесы», которые проносятся вьюгой по городу. Наверное, так и есть с точки зрения обывательской логики.

Безлетовской.

Шелудивый пёс, скалящий зубы, из поэмы Блока, путающийся под ногами, символизирующий старый мир.

* * *

В своей книге «Действующая модель ада. Очерки о терроризме и террористах» писатель Павел Крусанов вспоминает, что в качестве особенности русского революционного сознания Юрий Трифонов называл «нетерпение».

По словам Крусанова, для этой особенности «Достоевский так и не нашёл подходящего слова, хотя много раз описывал эту особенность в своих произведениях, а именно – полную невозможность прожить нормальную человеческую жизнь, стремление растратить себя в разовом радикальном действии, избыть себя в ярком самоотверженном жесте и сгореть мгновенно».

Подобное горение есть и в Саньке. В больничной палате он говорит Лёве о счастье «знать людей». Называет их «мои братья». С ними «не западло умереть», но главное – можно «творить мир». Встреча таких людей – счастье.

В финале они вместе с Матвеем приходят к пониманию того, что у них нет ни одного шанса, но это совершенно не важно. Был ли шанс у Чапая, летящего на коне навстречу противнику?..

Но здесь ведь речь не о гибели всего, а о проявлении нового. Герой идёт на смерть, чтобы дать путь для рождения и преображения.

И в этом нет эсхатологизма или разочарованности от всего существующего.

Впрочем, корни апокалиптического сознания – глубинны для отечественной культуры. Одна из его форм – нигилизм. Об этом много писал и Николай Бердяев, постоянно вспоминая высказывание Освальда Шпенглера, что Россия – это апокалиптический бунт против античности.

«Русь бредит Богом, красным пламенем, где видно ангелов в дыму», – проговаривает Саша гумилёвскую строчку, вспоминая про избу и семнадцать стариков в ней. Про неё союзникам рассказывал дед-лесовичок.

Это и есть формула того самого апокалиптического сознания, устремлённости в надмирное, к идеалу, который недостижим в реальности. Отсюда и максимализм, и личное горение, растрата себя, и суровый счёт к миру, вплоть до самого его отрицания.

Николай Бердяев много рассуждал об эсхатологичности русской идеи, её обращённости к концу, из чего и проистекает «русский максимализм». Важен другой момент, о котором рассуждал философ: «народ, обладающий величайшим в мире государством, не любит государства и власти и устремлён к иному». Счет и претензии к власти всегда максималистичны.

«Бунт есть также историческое явление, один из путей осуществления исторической судьбы. Русский не может осуществить своей исторической судьбы без бунта, таков уж это народ», – Николай Бердяев.

Бунт – ориентированность на идеал, но и отрицание. Но разница в этом у Тишина и Безлетова принципиальная. С одной стороны, прорыв небытия, за которым скрывается потенция к бытию, а с другой – полное безвариативное небытие, когда нет ни одного шанса, а только бесконечный мрак.

Кстати, по поводу русского бунта и пушкинской характеристики его как «бессмысленного и беспощадного» в свое время высказывался мыслитель Вадим Кожинов. По его мнению, характеристика «бессмысленный» заключает в себе не только бесцельность, но и бескорыстность.

Кожинов отмечал, что «русский бунт» – «по сути своей не чьё-либо конкретное действие, но своего рода состояние, вдруг охватившее весь народ – ничему и никому не подчиняющаяся стихия, подобная лесному пожару».

В этом плане «союзники» – его провозвестники. Они не приближают пожар, не становятся его инициаторами, а предупреждают о нём, о необходимости изменений для предотвращения этой стихийности. Или «пожарники», как у Бориса Рыжего.

«Пожар» – повесть Валентина Распутина увидела свет в самом начале советской перестройки. Это время писатель именовал «угарным», с «невиданным помрачением умов», когда люди отказывались от «здравого смысла и даже инстинкта самосохранения».

«Пожар» – это и пламя, которое «занялось в таком месте, чтобы, загоревшись, сгореть без остатка», и указание на «злой случай» или умысел. Никак не удалось организовать сам процесс тушения: огнетушители «то ли высохли, то ли выдохлись», так же и народ никто не сумел собрать в «одну разумную твёрдую силу, способную остановить огонь». Общество в нужный момент не смогло собраться, его защитные механизмы ослабли.

* * *

В романе спусковым крючком для финальных трагических событий стала акция Яны, которая бросила в голову президента целлофановый пакет со всевозможными ингредиентами, источающими резкий и гадкий запах. Об этом эпизоде вспоминается в повести Романа Сенчина «Чего вы хотите?». Схожий есть в рассказе Сергея Шаргунова «Чародей», но там герой истошно свистит в присутствии руководителя государства.

На экране телевизора можно было увидеть измазанное лицо президента, «злое и униженное». Он «иногда открывал рот и беззвучно шевелил губами, пытаясь вдохнуть».

Сразу после этого Яна была жестоко избита, а в отношении организации и её членов пошли репрессии.

Романная акция Яны, после которой стали закручивать гайки в отношении нацболов, рифмуется с захватом администрации президента партийцами. Это произошло 14 декабря 2004 года. Тогда порядка полусотни лимоновцев заняли один из кабинетов в приёмной Администрации президента и забаррикадировались в здании. Нацболы требовали встречи с советником президента по экономике Андреем Илларионовым. Он – типичный либерал, настаивал на невмешательстве государства в экономику, после отставки подался в оппозицию и стал непримиримым критиком российской власти. С 2006 года живёт и работает в Штатах. Дополняет образ советника Безлетова в романе.

Было жёсткое задержание. 39 человек суд признал виновными в массовых беспорядках. Из них 31 человек получил условные сроки, остальные от полутора до трёх с половиной лет.

Тогда и сейчас этот эпизод читается несколько иначе. Было совершенно иное отношение к власти, все помнили пустопорожнюю перестроечную риторику, а после во многом предательскую и стыдную политику девяностых. Было восприятие именно этой линии властного наследования с огромным к ней недоверием.

Надо сказать, что ещё Фёдор Достоевский увязывал здоровье нации с любовью и пониманием настоящего. Он писал, что «цел и здоров тот народ, который положительно любит свой настоящий момент, тот, в который живёт, и он умеет понять его».

По словам Фёдора Михайловича, «такой народ может жить». Долгое время наше общество едва ли можно было назвать здоровым: настоящее навевало депрессию и тоску, мы не видели вокруг ни героев, ни героического, ни сколько-нибудь достойного, а если и отмечали нечто выходящее из ряда, не придавали ему должного значения и быстро забывали. Будто пребывали в состоянии летаргического сна.

На самых последних страницах романа Прилепина фигурирует огромный портрет президента, висящий в кабинете губернатора (портрет президента фигурировал и в акции нацболов, за участие в которой пять лет колонии получил Григорий Тишин). Обращает на себя внимание тёмный фон картины: «словно президент появился из темноты, и спешил теперь куда-то». Из постсоветской темноты, из стихии распада. В лоб этому образу и выстрелил «союзник» Олег, будто разрывая инерцию темноты и пустоты.

Куда спешил? Ответ на этот вопрос также можно найти в нашей новейшей истории и в переломном 2014-м.

«Тогда Путин показал, на что он способен, и я заново полюбил своего президента. Первый раз это произошло, когда он провёл стремительную и блистательную вторую чеченскую кампанию. А после Крыма я опять понял, что это мой президент. Это в качестве ответа на вопросы тех, кто периодически говорит, что Прилепин был когда-то против Путина, а теперь за него», – заявил Захар Прилепин в одном интервью октября 2023 года.

* * *

«И печаль не в том, что ничтожен человек, а то, что он зол в своём ничтожестве. Чем больше замечает, что другие его ничтожество видят, тем злее становится… Нету выхода вам больше, так», – развел свою философию перед «союзниками» в финале романа маленький дед-лесовичок.

Рассуждения апокалиптические. О том, что «скоро загорится» и близится срок. О пустоте в сердце и уязвимости Руси, историю которой «можно в эту избу усадить».

В избе будет семнадцать стариков или семнадцать поколений, сроков, а это «всего ничего» (схожие рассуждения есть у Вадима Кожинова, по подобной логике прописано родословие Иисуса Христа в Евангелии от Матфея с перечислением родов). Вот и иллюстрация хрупкости. Теряется отражение, прерывается связь с теми, кто мог приютить. Вместо неё образовалась пустота, она и разрушает этот поколенческий цивилизационный строй.

Схожим образом писатель Валентин Распутин воспринимал народ за «непрерывный и единый организм», где каждое поколение оставляет «меты, подобно годовым кольцам». Идёт через всю историю одна «непрекращающаяся связь».

Подобное восприятие истории, как единой личности – народа, есть и у отечественного мыслителя Александра Панарина. Он писал, что смысл истории состоит в сохранении «идентичности данного субъекта – народа». Речь у него идёт о преемственности истории, которая «сохраняет нас как культурно-историческую личность, обладающую памятью и заданием».

По словам Панарина, история даёт народу шанс «воспроизвести себя как личность, продлить себя в следующих поколениях».

Но в той ситуации речь шла о поворотном моменте: или – или. Или Россия пойдёт дальше по пути пустоты и отчуждения со своим прошлым, забвения и отмены себя. Или вновь ощутит живое родство и видение своего поколенческого пути, тех стариков в избе. А значит, проснётся и заново оживёт. Страна балансировала на этой тонкой грани, и всё говорило за то, что качнётся в сторону забвения.

Ещё немного, и можно не спасти, сгорит. Так и сгорел, к примеру, бывший омоновец Олег. В противоположность ему, Саша, ухватившись за крестик, заглянул в вечность. И, конечно же, в ту самую избу, в которой всегда могут приютить. Пока она жилая, а не стылая.

С этим перекликается и реплика Матвея, что «нечего ждать», ставшая реакцией на массовые нападения на «союзников» по стране.

«Они нам отомстили, – заговорил Матвей. – И, наверное, отомстят ещё. Значит, ждать уже нечего. Костенко говорил, что начинать надо только когда нечего ждать».

В перспективе может оказаться пустота.

«Значит, надо делать. Сейчас. Иначе – всё», – этими словами Матвей напутствовал Сашу с «союзниками».

На кону – та самая изба с семнадцатью стариками, их общий путь, их лавка и большой стол, возле которого сидят.

«Умерла она, ваша Россия, это всем вменяемым людям ясно. Что вы за неё цепляетесь», – а это уже Верочка кричала «злым, предслёзным голосом». И этот крик также был одной из тех самых «вешок по пути» – знамений, знаков, про которые говорил маленький старичок со «спутавшимися белыми волосами, с лицом готового заплакать ребёнка». Дедушка, уже практически готовый к исходу. А что произойдёт после этого? Суматошный бег в пустоте.

«И говорю вам: скоро побежите все, как поймёте, что от вас устали. Но бежать будет некуда: все умерли, кто мог приютить. В сердцах ваших умерли, и приюта не будет никому», – говорил дедушка. Он предупреждает. Верочка или тот же Безлетов выносят приговор. Подобное эхо проходит через весь роман.

Злость Саши и «союзников» – реакция на этот приговор стране. Протест против фатального, против инерции распада. Они пытаются реанимировать порушенную связь.

Проявляется ощущение собственного долга, особого предназначения, призвания в жизни. Так, Прилепин пишет, что Саша обладал твёрдым знанием, «что ничего не избежать, он, Саша, всё сделает, до конца. Словно это уже вне его воли и вне его власти – как приговор». Жизнь посвящена высшей идее, высшему долгу, ради которого личное благополучие, личное счастье должно быть принесено в жертву – ко всему этому он пришёл путём сознательного выбора.

Последнее описанное в романе действие Саньки: он положил в рот нательный крестик. Именно в этот момент жизнь главного героя стала наполняться смыслом, изничтожая кромешную внутреннюю пустоту, искоркой вспыхнула мысль: всё «вот-вот прекратится, и – ничего не кончится». Если до этого в той же ситуации сопоставления своего «я» и России он ощущал свою внутреннюю вторичность и даже случайность, то теперь – истинное безусловное родство с миром, в котором малый человек становится краеугольным камнем всего. Он – его творец.

Миссия «проклятого героя» – восстановить баланс и полноту, преодолеть разломы и пустоту. В финале романа призрак либерализма, который символизирует Безлетов, выброшен в окно. После этого жеста Саша Тишин с нательным крестиком становится символом нового-старого этапа в жизни страны, когда она, её народ, история будут рассматриваться в своей совокупности, а не в ложной хаотической дробности. Для этого и нужно преодолеть призраки дня нынешнего и вспомнить историю рода, найти себя, что и пытается по мере сил сделать Санькя.

Собственно, в этом мире после затяжного ощущения, что «всё скоро, вот-вот прекратится», и откровения, что «ничего не кончается», мы и живём. Инерция обречённости, воронка пустоты преодолена.

Развёртывается новый отечественный эпос. Надо всмотреться в него, как в зеркало. Увидеть, распознать себя, свой род, свою историю.