Я надеялась, что в последний раз вижу эту больничную палату. Но вот я снова здесь, и прогноз не обнадеживает. Я предложила на этот раз сделать мне полную мастэктомию, а не только лампэктомию, на которой настаивала раньше. Но видимо, корабль уже не просто отплыл, а находится на другом конце света. Так что мне предстоит регулярная химиотерапия, и я должна принимать целую аптеку таблеток. Как там Сеффи сказала, что напишут на моей могиле?

«Здесь покоится Джасмин Хэдли.

Она умерла от смущения».

Два года назад дочь была бы права. Оглядываясь назад, я не могу поверить, как глупо себя вела. Как нелепо было бояться пойти к врачу и попросить о помощи в чем-то личном. Нелепо и фатально. Но теперь моя эпитафия была бы гораздо хуже. Потому что, кроме дочерей, я не сделала в своей жизни ничего, чем могла бы гордиться. Никогда по-настоящему никому не помогала. Никогда не думала ни о ком, кроме себя и своих девочек. Никогда не делала ничего полезного, не улучшала чью-то жизнь, не приносила никому радости. Бессмысленное, никчемное существование. Если бы не мои дочери, я могла бы с тем же успехом вовсе не появляться на свет, так мало добра принесла в этот мир.

«Здесь покоится Джасмин Хэдли.

Она умерла из-за тщеславия.

Она умерла неудачницей».

Какая гадость. Не хочу покидать этот мир, ничего не сделав. Я бы этого не вынесла.

Я знаю, чего недоговаривают мне врачи.

Мой рак вернулся с удвоенной силой. Кажется, я умираю.

И теперь, когда у меня появилась определенная перспектива, все мои мысли только о жизни. Забавно, как смерть концентрирует разум. Слишком поздно. Я была такой дурой. Жила в своем огромном доме, пряталась в нем от остального мира так много лет, что к тому времени, когда наконец была готова выйти на свободу, не поняла, как это сделать. Слишком боялась.

Я не хочу умереть неудачницей. Эта мысль преследует меня больше, чем какая-либо другая. Я должна попытаться помочь Сеффи и Калли-Роуз снова найти общий язык. Если бы это получилось, я умерла бы счастливой. Но как?

Как?