Я вышла в мамин сад, вдыхая сладковатый аромат свежескошенной травы и лаванды, растущей по краям дорожки. И сразу заметила маму в розарии. Начало октября, а розы у нее все еще цвели. Я подошла к ней, наслаждаясь тишиной ее сада.

– Мама, как ты сегодня себя чувствуешь?

– Бывало и лучше, бывало и хуже, – улыбнулась она.

Что ровным счетом ничего не значило. Она принялась копаться в земле под увядающим розовым кустом, чтобы выдрать какой-то особенно упрямый сорняк.

– Нужна помощь? – спросила я.

– Нет, спасибо. Сама разберусь. Калли-Роуз сегодня не придет?

– Она… Ей нужно доделать домашнее задание, – ответила я в ее согнутую спину.

Мама все копала, вытаскивала и снова копала.

– Когда ты так увлеклась садоводством? – не выдержала я. – Мне казалось, ты терпеть не можешь пачкать руки.

– Каждый должен время от времени пачкать руки, – пожала плечами мать. – Кроме того, мне нравится сажать что-то и наблюдать, как оно растет. Это помогает мне чувствовать себя частью чего-то особенного.

Она уже была частью чего-то особенного. Неотъемлемой частью моей жизни. Не знаю, где бы я была сейчас, если бы не мама. Об этом даже думать не хотелось.

– Что врачи сказали о… о твоем раке? Тебе нужно еще облучение?

– Еще один сеанс. Кажется, мой рак в полной ремиссии, слава богу. Мне сказали об этом вчера, – сообщила мама будничным тоном.

Еще один рывок, и сорняк наконец сдался и вылез из земли.

– Упрямый засранец! – буркнула мама с несвойственной ей грубостью.

Я сдержала улыбку. Учитывая, через что мать прошла за последние несколько месяцев, она имела на это право. Но когда я посмотрела на нее, моя улыбка померкла.

– Мама… Что-то не так?

– Нет, милая. А что?

– Тебе только что сказали, что рак уходит, но ты, кажется, не очень этому рада.

– Не говори глупостей. – Мама попыталась встать. Я взяла ее под руку и помогла подняться. – Конечно, я в восторге. У меня такое чувство, будто на шее была петля, а теперь я… О боже мой! Прости, Сеффи.

Чувство, будто меня ударили под дых, явно отразилось на моем лице.

– Все в порядке, – выдохнула я, слегка отвернувшись, чтобы мать не видела моих глаз.

– Персефона, мне так жаль. Я не подумала.

– Не беспокойся об этом, мама. – Я попыталась пожать плечами, но не смогла.

Затем, повернувшись к ней, я уловила запах, которого давно не чувствовала от матери, и в шоке уставилась на нее.

– Мама, ты пила?

– Не глупи, дорогая. – Она тут же отпрянула от меня.

– Мама, не лги мне.

Молчание. Мой взгляд стал пристальным.

– Ладно, я выпила одну рюмку. – Увидев мое потрясенное лицо, мама добавила: – Один бокал вина за праздничным столом не значит, что я сорвалась.

Я посмотрела на нее, но ощутила себя слишком разбитой, слова не шли.

– Не смотри на меня так, Сеффи. Это был всего лишь один бокал, – раздраженно сказала мама. – Доктор Райдер позвонила мне, чтобы сообщить хорошие новости, и я захотела отметить это событие.

– Ты же сказала, что новости пришли вчера. А я все еще чувствую от тебя запах вина. Какого размера был этот бокал?

– Сеффи, ты слишком остро реагируешь. Я выпила один бокал, когда она сказала мне об этом, и еще один как раз перед твоим приходом. Вот и все.

– Тебе следовало бы отметить это событие стаканом апельсинового сока или газировки, – резко парировала я.

– Сеффи, ты слишком беспокоишься, – отмахнулась она.

– Мама, пожалуйста, не начинай. У тебя все было так хорошо. Зачем снова начинать пить?

– Я сегодня выпила один бокал… – нетерпеливо повторила она. – И больше не собираюсь.

– Мама, пожалуйста, не надо. Я этого не вынесу, – взмолилась я, едва не плача.

– Ты не вынесешь? Ради всего святого. Дело не в тебе, – огрызнулась мама. – Последние несколько месяцев я жила как во сне и боялась проснуться. Мне просто нужно было что-то, чтобы… чтобы…

– Сгладить острые углы? Где я это уже слышала? – чуть не закричала я. – У тебя есть Минерва и ее семья, и я, и Калли-Роуз, и все твои друзья, мы помогли бы сгладить эти самые острые углы. Ты пообещала больше не пить. Была такой уверенной, такой сильной. Хранила все это вино в своем подвале, но ни разу не сорвалась. Так почему же сейчас?

– Это был всего лишь один бокал, – повторила мама. – Всего один…

Стыдливые, неловкие слезы неожиданно потекли по ее щекам. Как только она их вытирала, на их месте появлялись новые. Я не могла смотреть, как плачет моя мама, и не могла на нее злиться. Я раскрыла руки и обняла ее, осознав, что делаю это впервые. В детстве мама обнимала меня. Но потом она начала пить, я стала взрослеть, и объятия прекратились. Лишь Каллум дарил мне их на нашем пляже. Только Каллум.

– Мама, зачем ты это сделала? – прошептала я. – Столько лет тяжелой работы, все эти собрания анонимных алкоголиков и женские группы поддержки, а теперь тебе придется начинать все с начала.

Я даже не особо ожидала ответа. Но тем не менее его получила.

– Сеффи, я была так напугана… – всхлипывала мама. – И все еще боюсь. Я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Вдруг… вдруг рак вернется.

– Тогда ты снова станешь бороться с ним. И я буду рядом с тобой, и Минерва тоже.

– Правда?

– Конечно. Ты не одна, мама. Разве ты не знала?