Если мама надеется, что я с ней заговорю – да даже хоть раз гляну в ее сторону, – что ж, надеется она зря. Я просто пересижу наше заключение. Ничего, справлюсь. В конце концов бабушка Джасмин устанет играться в эти глупости и откроет дверь подвала. Вдобавок всю ситуацию точно подстроила мама. Может, бабушка и заперла нас тут, но подговорила ее именно мать. Я столько колотилась об дверь, как это делают герои в фильмах, а в результате только руку отбила. Ощущение, будто ее вместо груши использовал боксер-тяжеловес.

– Калли-Роуз, даю слово, я не просила твою бабушку нас тут запирать.

– Я тебе не верю.

– Зачем мне врать, любимая?

– Не зови меня так, – огрызнулась я. – Никогда больше не смей меня так звать.

– Почему это слово так тебя задевает? – тихо спросила мама.

– Потому что оно пустое. Так зачем изображать то, чего нет? Просто еще одна ложь.

Мама затихла и долгое время просто молча смотрела на меня. Интересно, о чем она думала. По ее лицу было трудно угадать настроение и мысли – не то что с бабушками Джасмин и Мэгги. Вот с теми я всегда понимала, что происходит.

– Калли, помнишь, тебе лет семь было, мы вместе завтракали, и я сказала, что ты можешь делать, если мы разобьемся на самолете?

Смутно. Я нахмурилась:

– А что?

– Тебе что-то запомнилось из того разговора? – настаивала она.

Я совсем растерялась. К чему это сейчас ворошить? Девять лет прошло. Но постепенно картина всплыла в памяти, точно кадры кинофильма.

Мама странно на меня смотрела. Очень странно. Я сидела за столом, ела залитые теплым молоком и посыпанные коричневым сахаром хлопья. Мама устроилась напротив и жевала темный виноград. По одной штучке, а не сразу горстью, как обычно ела я. Ну так вот. Я почувствовала ее взгляд и подняла голову:

– Что такое, мам?

– Рози, если мы полетим на самолете, тот разобьется в заснеженных горах, и все бросят поиски, решив, будто мы погибли, так вот, если я умру, а ты уцелеешь, разрешаю тебе съесть меня, чтобы выжить, – заявила мама. – Рекомендую начать с мышц на бедрах и руках. Они не очень жирные.

У меня вдруг хлынули слезы из глаз.

– Что такое? – удивилась мама.

– Не говори о падающих самолетах. Мне это не нравится.

– Да я просто так сказала. Это ж не значит, что подобное правда случится.

– Прекрати! – повысила я голос.

– Ладно, ладно. Я не хотела тебя расстраивать.

– Но все равно расстроила, – ответила я, вытирая глаза. – Больше не говори при мне о разбившихся самолетах.

– Я просто так, – пожала она плечами, сорвала очередную виноградину и принялась ее жевать.

Я схватила ложку, зачерпнула кучу хлопьев и резко сунула их себе в рот.

– Роуз, любимая, не нужно откусывать ложку, я же извинилась. И расслабь лицо, а то выглядишь сейчас как сморщенная попа.

Я продолжила жевать, пусть и чуть медленнее. Но веселее мне не стало. Ну как можно было такое ляпнуть? Мама забрала виноград и вышла с кухни. Я смотрела ей вслед, гадая, с чего вдруг маме вообще пришло в голову заговорить о разбившихся самолетах. Непонятно.

Даже теперь я не понимала, что на нее нашло. В семь мне просто показалось, она какая-то странная. Хотя, если подумать, мама всегда была странной. Сколько раз, когда мы смотрели телевизор или я валялась в гостиной с книгой, я ловила ее на том, что она за мной наблюдает. Всегда с одним и тем же непонятным выражением на лице. А иногда бабушка Мэгги смотрела, как мама смотрит на меня.

В нашем доме все за всеми следили.

– Что, по-твоему, сделает бабушка Джасмин? – неохотно спросила я, признав: – Мне тревожно.

И глянула на маму, не поворачивая головы.

– Все с твоей бабушкой будет хорошо, – отмахнулась она.

– Нет, если она полезет в рюкзак, что я с собой принесла.

– Почему? Что в нем?

Рассказывать не хотелось, но что поделать? Нужно же отсюда выбираться. Если бабушка Джасмин вытащит ветровку из рюкзака и заденет переключатель… Каменные стены и толстая дверь нас, наверное, уберегут, а вот бабушка… даже думать об этом не хотелось.

– Что в нем, Калли-Роуз?

– Нечто… опасное, если не знать, как с ним обращаться. А бабушка не знает.

– Понятно.

«Да ничего тебе не понятно».

– Там бомба, да? – тихо спросила мама.

Я в шоке уставилась на нее.

– Отвечай, Калли-Роуз.

Я кивнула и тут же прокляла себя за слабость. Мамин тон мгновенно отбросил меня лет на десять назад. Я будто снова стала той маленькой девочкой, что тряслась перед ее гневом. Мама встала на ноги, пошла к двери и забарабанила по ней изо всех сил, поморщилась от боли, но остановилась, лишь чтобы крикнуть:

– Мама? Ты меня слышишь? Мама?

Тишина.

Она попыталась снова:

– Мама, открой дверь! Мама?

Безуспешно. Мама обернулась и буквально впилась в меня взглядом. Однако она все моргала и моргала, и за ее гневом я увидела кое-что еще: безграничную тревогу.

– Что бабушка сделает с моим рюкзаком? – прошептала я.

– Бомба спрятана?

Я опустила голову:

– Не совсем. Я набила взрывчаткой ветровку, детонатор в кармане.

– Мама знает, что в рюкзаке?

– Я… не представляю. Думаю, бабушка… что-то подозревает. Что она сделает?

– Не знаю, – покачала головой мама. – Надеюсь, когда она увидит твою ветровку, то спрячет подальше, в безопасное место, а потом позвонит в полицию и даст координаты.

– А потом придет и закатит мне длиннющую лекцию, куда катится моя жизнь, – проворчала я.

– Если тебе повезет, – парировала мама. – Кому предназначается бомба? Или тебе все равно?

Я не ответила.

Мама еще раз раздраженно ударила по двери, затем повернулась ко мне. Шагнула – и тут же замерла. Мириады эмоций промелькнули на ее лице: неверие, потрясение, гнев.

– Ты… ты правда готова калечить и убивать невинных людей? Ты собиралась сделать это?

Я промолчала.

– Неужели ты носишь в себе столько ярости, что готова сгубить себя и других?

Не ярости, мам. Чего-то иного. Но не ярости.

Мама медленно вернулась на свое прежнее место и села.

– Калли-Роуз, какого черта ты творишь? Неужели собственная жизнь так мало для тебя значит?

– Моя жизнь принадлежит мне, – ответила я и многозначительно добавила: – Не благодаря тебе.

Мы обменялись взглядами.

– Ясно, – наконец сказала она и медленно кивнула. – Ясно.

Да, вот это ты и правда поняла.