Калли-Роуз билась о подвальную дверь, как мяч для сквоша. Дерганья ручки и вопли весь последний час не помогли, и теперь она перешла к чему-то более радикальному. А еще у меня от нее разболелась голова. Я села на каменный пол, прислонившись спиной к прохладной оштукатуренной стене. Две шестидесятиваттные лампочки, дававшие тусклый желтоватый свет, не добавляли атмосфере уюта. Черт, ну как же я похожа на свою мать!

– Калли, пожалуйста, сядь. Это ни к чему хорошему не приведет, – сказала я ей.

Она проигнорировала меня и продолжала биться, биться и биться о массивную деревянную дверь. Чтобы выломать такую, понадобился бы бульдозер, это было ясно любому, кто хоть немного соображал, но моя дочь никогда не признавала поражений.

Я оглядела подвал. Ну от жажды мы, во всяком случае, не умрем. Может, от цирроза печени, но не от жажды точно. Как это похоже на мою маму – держать полный погреб для гостей, хотя сама она, бывшая алкоголичка, не пила ни капли. Еще один пример ее железного самообладания. В помещении не было окон, а единственная дверь оставалась заперта снаружи. Я взглянула на часы. Уже перевалило за полдень, хотя здесь этого не ощущалось. Было скорее похоже на середину ночи. Без дневного света, указывающего на время суток, течение времени неуловимо изменилось.

– Плечо еще не болит? – спросила я.

Не обращая на меня внимания, Калли сердито прошлась – ну, скорее, промаршировала – по комнате, а затем с разбегу бросилась к двери. Ударилась о нее плечом и, не успев вскрикнуть от боли, запуталась в собственных ногах и оказалась на спине, пытаясь понять, какая часть тела ноет сильнее.

Мое терпение иссякло.

– Достаточно, Калли-Роуз. Более чем достаточно. Если ты сломаешь свою дурацкую шею, я мало чем смогу тебе помочь.

– Ты подбила на это бабушку Джасмин, не так ли? – обрушилась дочь уже на меня.

Я вздохнула. Этого стоило ожидать. Мы находились здесь уже несколько часов, а Калли не сказала мне ни слова. Лишь ходила туда-сюда по подвалу, периодически бросаясь к двери и зовя мою маму, но меня полностью игнорировала. Но я знала, что рано или поздно начнутся обвинения и упреки. Дочь потирала руку, которая, должно быть, уже чертовски болела. Через несколько часов у нее будет целый набор синяков, не говоря уже об одном или двух в других местах, где она ударилась о каменный пол. Ей просто повезло, что она не вывихнула плечо, – не то чтобы мне хватило бы глупости сказать это вслух. Калли встала на колени, затем поднялась, все еще потирая плечо и руку. Затем прошла через винный погреб в самую дальнюю от меня точку. Она села так, что мы оказались прямо напротив друг друга на расстоянии не менее шести метров.

– Ты сказала бабушке Джасмин запереть эту дверь?

– Зачем мне такое делать? – ответила я.

– Как она узнала, что я собираюсь сделать? Ты ей рассказала?

– Откуда? Разве ты мне что-нибудь говорила?

– Тогда как она узнала?

– Что узнала?

– Не притворяйся тупее, чем ты есть, – зашипела на меня Калли.

– Не говори со мной таким тоном, Калли-Роуз. Я все еще твоя мать.

– Только номинально.

И хотя я уже слышала это раньше, мне все равно стало больно. Всегда было больно. Я отвернулась.

– Поверь, мне это все нравится не больше, чем тебе.

Калли недоверчиво фыркнула, подтянула ноги и обхватила колени. Я сидела неподвижно, наблюдая за ней. Даже столько лет спустя все еще не могла ею налюбоваться. Она была так невероятно красива. Красивее всех, кого я видела в этом мире. С того самого дня, как она родилась шестнадцать лет назад, я считала ее самой невероятной. Калли повернулась ко мне. Я тут же отвела взгляд.

– И что теперь? – язвительно спросила дочь.

Я пожала плечами:

– Вероятно, станем ждать, пока твоя бабушка образумится и откроет дверь.

– Ни за что! – закричала Калли. – Мне нужно выбираться отсюда.

– Ты действительно так торопишься выполнить свою миссию? – Это вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.

Выражение лица Калли стало поистине ледяным.

– Ну то есть ты не знаешь, что я собралась делать?

На этот раз я не стала сразу отворачиваться, а заставила себя встретить ее презрительный взгляд. Позволила себе раствориться в ней, утонуть – так, как делала уже много раз. И с готовностью сделаю это снова. Потому что, по крайней мере, она была здесь, чтобы ненавидеть меня. По крайней мере, это у меня было. Дочь изобразила самое отталкивающее лицо из своего арсенала, а затем гордо отвернулась. Я не очень-то и возражала. Это означало, что я могу наблюдать за ней, упиваться ею.

Посмотри на нашу дочь, Каллум. Разве она не прекрасна? У нее мой смех, но когда она улыбается… О Каллум, когда она улыбается, это как пикники в Праздничном лесу, закаты на нашем пляже и наш самый первый поцелуй – все вместе. Когда Калли-Роуз улыбается мне, она озаряет мою жизнь.

Когда Калли-Роуз мне улыбается.