Черные сопротивлялись отчаянно, но недолго.

Как и обещал, Килиан вернулся с отрядом на следующий же день. К чести противников, они грамотно пользовались преимуществами знания горной местности, а также тем, что конница здесь не пройдет.

Но им это не помогало. Когда с помощью магии, когда с помощью винтовки, а когда и вступая в рукопашную, идаволльцы во главе с адептом планомерно вычищали местность. Собственно, как вскоре узнал ученый, вражеский колдун не пережил его внезапной атаки. А без него солдаты Халифата, воспитанные в страхе перед волшебством, не могли ему противостоять.

По подсчетам ученого, судя по увиденному в плену, по горам еще прятались человек шесть. Его люди широкой цепью прочесывали местность, держа друг друга под наблюдением, чтобы не позволить перебить себя поодиночке, а сам Килиан шел позади и думал о своем.

Он думал о том, как позволил загнать себя в подобную западню. И под западней он имел в виду не плен у Халифата: это дело житейское. Но ситуация, сложившаяся с Ланой... и с Ильмадикой... Это была западня, из которой он не видел выхода.

Килиан прекрасно разбирался во всех свободных науках. В химии. В физике. В географии. В истории. В лингвистике. В магии. Но вот в чем он разбирался из рук вон плохо, так это в человеческих отношениях. Он допускал, что обычный человек просто посмеялся бы над его проблемами. Что из этой ситуации существовал какой-то невыносимо простой выход.

Вот только он его не видел.

Нельзя любить двоих. Мужчина, который думает, что он любит двух разных женщин, просто не знает самого себя. Если бы речь шла о ком-то другом, Килиан посоветовал бы тщательнее подумать о том, что побуждает его считать, что он любит каждую из них.

Все мы умные, когда речь идет о ком-то другом.

Но ведь в данном случае дело касалось не только эфемерных, субъективных чувств? Ильмадика была женщиной всей его жизни. Она подняла его душу со дна, придала его жизни смысл. Именно она понимала его, как никто иной, именно она давала ему надежду на то, чтобы изменить мир к лучшему.

Лана ничего подобного предложить не могла. Все, что она делала с тех пор, как он спас ее с костра, прекрасно ложилось в попытки улучшить собственное положение за счет благосклонности «хозяина». Одна стремится к высшей справедливости, другая преследует шкурные интересы. Вывод очевиден.

Да только почему-то не укладывалась такая картина в его голове. Не позволяло что-то смотреть на Лану настолько примитивно.

Быть может, дело было всего лишь в том, что будь ее подход таким, как казалось, она отдалась бы ему тогда, когда он рассказал, что ради нее обманул Владычицу?..

Нет. Это все рационализация. Причина в чем-то другом. Как ни тяжело это признавать, но настоящая причина где-то на столь «нежно любимой» им территории человеческих чувств.

Звук выстрела показался почти благословением, отвлекающим от тяжелых мыслей. Один из солдат впереди рухнул наземь, — к счастью, не замертво, а оступившись под действием измененных вероятностей. Пуля просвистела у него над головой, и солдаты Халифата укрылись за камнями от ответного огня.

— Гранату! — скомандовал Килиан.

Расстояние было великовато для броска, но он компенсировал это за счет магнитокинеза. Долетев до вражеского укрытия, фосфорная граната взорвалась, воспламеняя все, что не успело убежать. Единственный вовремя сориентировавшийся солдат выскочил наружу — прямо под пули.

И все стихло.

— Иди проверь, — скомандовал ученый одному из своих людей, — Вы двое, прикрывайте!

Быстро добежав до разнесенного взрывом укрытия, солдат обернулся и показал три пальца.

Оставались еще трое.

Трое — и мысли о тупике, в который он себя загнал. Итак, почему же он не мог просто выбросить из головы нелепые слова Ланы о том, что делает Ильмадика с ним и остальными? Не от обиды и ревности же, право слово. Да, конечно, после захвата власти в Идаволле Ильмадика изрядно отдалилась от него. Но мужчина, который любит женщину лишь тогда, когда у них все гладко, не заслуживает зваться мужчиной. Слизняк он, самый обыкновенный.

Себя Килиан слизняком не считал. И никогда не винил Владычицу в том, что порой ему от нее доставалось. Тем более, что как ни крути, виноват он был сам. Он сам упустил предательские настроения среди ансарров. Он сам создал проблему с промыванием мозгов, для прикрытия которой пришлось легализовать рабство. Он сам заступился за Лану, пойдя против Владычицы и спровоцировав ситуацию, приведшую в итоге к освобождению Леинары.

В свете всего этого гнев Ильмадики был полностью оправдан.

Но не гнев беспокоил его. Нечто совсем иное. Килиан считал ложь очень важным инструментом. В отличие от Ланы, он не считал её чем-то плохим. Но вот любовь с ложью несовместима.

А сейчас выходило так, что одна из женщин, которых он любил, лгала ему напропалую.

— Впереди, на десять часов!

Снова очередь пуль, вбивающая в грунт прячущихся черных. Это было легко. Слишком легко. Убивать не должно быть легко.

Минус двое.

Мысли путались. О чем он вообще думал? Так просто все было, пока не вмешалась Лана. Так просто и так прекрасно. Ильмадика была богиней. Самым светлым, самым чистым, самым совершенным существом во Вселенной. А он... он был ее рыцарем. Неся ее знамя, претворяя в жизнь ее планы, он был...

Счастлив.

«А чего ты сам хочешь?»

Как бесил его этот вопрос! Он просто хотел быть нужным! Хотел почувствовать, что имеет право существовать! Когда отец не пожелал даже увидеть его... Когда мать гнобили за его рождение... Как легко было принять на веру то, что его существование приносит лишь боль и разочарование! Как он хотел, чтобы хоть кто-нибудь дал ему причину, почему это не так!

«И ты думаешь, Ильмадика не видела, что ты этого хочешь?»

Владычица не могла этого не знать. Она понимала его, как никто иной. Она понимала, что его гложет. Даже в Лане она с самого начала почувствовала угрозу, — еще до того, как ее почувствовал Килиан.

С Ильмадикой он чувствовал, что его понимают. Чувствовал, что он не одинок. С Ильмадикой... и с Ланой. Это было разное чувство, но он не мог отказаться ни от одного, ни от другого.

Вот только одно из них было ложным. Одна из них лишь использовала его.

«Или обе?» — мелькнула предательская мысль, и виски сжало острой болью. Возникло ощущение неизбежной смерти, как от яда медузы ируканджи.

Именно спасаясь от этого чувства, чародей приказал своим солдатам не стрелять, когда они наконец обнаружили последнего из халифатских разбойников. Подправленные триггеры вероятностей привели в негодность винтовку, из которой тот пытался отстреливаться. А Килиан уже приближался со шпагой наперевес.

Он думал, что хоть поединок поможет привести в порядок мысли. Но он не помог. Всего лишь серия механических движений. Боевой клич, в котором не было ни капли жизни. Несколько соударений клинков.

Дзинь.

Дзинь.

Хрусть.

— Возвращаемся в Неатир.

Только после их с Кили приключения в горах Лана поняла, как глубоко проникло рабство в ее мышление. Как глубоко, как незаметно и главное — как бессмысленно!

Вот, например, учитывая ее положение, Килиан запрещал ей покидать пределы крепости. В принципе, можно понять, учитывая все обстоятельства. Но вот что заставило ее решить, будто бы «не покидать пределов крепости» означало «сидеть целыми днями в своей комнате»?!

Сперва Иоланта стала бродить по донжону, как-то незаметно начав наводить тут свои порядки. Несмотря на то, что с момента взятия Неатира прошло уже порядочно времени, местами последствия штурма до сих пор бросались в глаза. Казалось, Кили исправил только то, что всерьез мешало функционалу. Об эстетике и атмосфере ученый даже не задумывался.

Иными словами, крепость остро нуждалась в женской руке. Не в рабыне, а в той, кто превратит оборонительное сооружение в уютный дом. Кили согласился с тем, чтобы она этим занялась, хотя особого внимания вопросу не уделил. Все свое время он посвящал то исследованию двух оставшихся магических кристаллов, то подготовке карательного рейда против черных.

Именно в тот день, когда он уехал, Иоланта сделала следующий шаг: выбралась за пределы донжона. Начав с того, что встретила рассвет на крепостной стене, она бродила по улочкам всю первую половину дня. Несмотря на войну, жизнь приграничной крепости потихоньку входила в мирное русло. И хотя она мало походила на большой город, тут тоже было на что посмотреть. Интересно, видел ли сам Кили, чем он вообще управлял? Или ему было достаточно цифр: кузницы — две штуки, продовольственный склад — одна штука...

По улочкам сновали люди. И как того ни опасалась чародейка, она не увидела в их глазах ненависти или презрения. Они не считали ее предательницей. Они не считали ее рабыней. Не вдаваясь в тонкости в отношениях вышестоящих, они просто видели в ней женщину, приближенную к их господину. Конечно, они не относились к ней, как к равной: она все-таки принадлежала к аристократии. Но на высокую политику, обращавшую даже близких против друг друга, им было по большому счету плевать.

Именно по этим улочкам Лана прогуливалась, жуя купленное у уличного торговца яблоко, в тот момент, когда в крепость приехали нежданные визитеры. Семь всадников-ансарров в белых мундирах Железного Легиона, они остановились во внутреннем дворе, не тратя времени на то, чтобы поставить лошадей в конюшню.

Смотрелись они очень угрожающе, и почему-то Лана почувствовала, что ей не следует попадаться ей на глаза. Увы, только подумав об этом, она выдала себя резким движением, и ансарры как по команде обернулись к ней.

— Эжени Иоланта Д’Исса.

Их бритоголовый командир вышел вперед, и чародейка смутно припомнила, что его звали Хади.

— Вам придется поехать с нами.

И глядя в его холодные, пустые глаза, Лана твердо решила, что никуда с ними не поедет.

— Благодарю за приглашение, — дипломатично ответила она, — Но я, как вы могли заметить, несвободна в своих перемещениях. Чтобы забрать меня куда-либо, вам придется договориться с Кили... с бароном Ремменом. Он сейчас в отъезде, но сегодня должен вернуться. Если хотите, можете дождаться его в крепости, только умоляю, расседлайте сперва лошадей. Им же неудобно так стоять.

Время. Сейчас главное — выиграть время.

— Вам придется пойти с нами, эжени, — повторил Хади, — И мнение вашего хозяина уже не имеет здесь никакого значения.

Что-то неприятно шевельнулось в душе девушки на этих словах.

— А в чем, собственно, дело? — решила уточнить она.

Говоря эти слова, чародейка на всякий случай сосредоточилась на огрызке яблока в своей руке, наполняя его своей энергией. Если чему эта война и научила ее, то это всегда иметь план «Б».

— Приказом Его Величества, благословленным Госпожой Ильмадикой, вы признаны виновной в измене и черном колдовстве.

И на улице резко стало тихо. Как будто зловещие слова разом заставили жителей оторваться от своих повседневных дел, во все глаза уставившись на преступницу.

— В чем заключается то и другое? — спросила Лана хриплым голосом. В горле у нее пересохло от внезапной догадки.

Лейла. Конечно же, Лейла.

— Вы обманом втерлись в доверие к королеве Леинаре Иллирийской, — в голосе легионера не звучало никаких эмоций, — После чего своей магией принудили ее покинуть мужа и бежать к повстанцам.

— Что за бред?!

Возмущение в ее голосе звучало совершенно искренне. Принудила? Серьезно?! А ничего, что она всего лишь развеяла чары, которыми Лейле промыл мозги тот самый драгоценный муж?!

Но об этом говорить было бесполезно, более того, вредно.

— Я никуда не пойду по такому бредовому обвинению! — решительно заявила девушка.

В ответ легионеры взяли копья наизготовку.

— Мне приказано доставить вас в любом случае, — сообщил Хади, — Живой или мертвой.

— Я предпочла бы живой... — начала было Лана, но не закончив фразу, начала действовать. Резко, без замаха, чародейка бросила ему в лицо огрызком яблока.

Ансарр среагировал мгновенно, подставив под «снаряд» древко копья. И тут-то сработали чары, заложенные в огрызок. Наверное, Килиан назвал бы это чем-нибудь вроде высвобождения фотонов. Лана называла это просто вспышкой света.

Легионеры отшатнулись, пряча глаза. А чародейка уже бежала прочь. Дорога к донжону ей была закрыта, но можно было попробовать подняться на крепостную стену, убежать по ней и запутать следы. Только бы стража не подключилась к погоне: Лана не была уверена, кого поддержат люди Килиана при отсутствии прямого приказа...

От удара по затылку из ее глаз посыпались звезды. Не удержав равновесия, чародейка рухнула на землю. Она пыталась сопротивляться, но силы были неравны: слишком быстрые, слишком выносливые, бойцы Железного Легиона без малейшего труда догнали ее и придавили к земле. Руки и ноги стянули тугие веревки, не позволившие Иоланте даже брыкаться.

— Вы поедете с нами, эжени, — невозмутимо припечатал Хади, — И это не обсуждается.

Стоя на палубе корабля, Тэрл смотрел, как медленно удаляются берега Миссены. Его земли, так и не ставшей ему домом.

Отсюда, издалека, земли южного Идаволла казались почти мирными. Лишь вглядевшись в даль, можно было различить дым далеких пожаров. Армия Владычицы жгла, грабила, насиловала и вешала. Богиня желала, чтобы люди, поддержавшие восставших, хорошо запомнили цену неповиновения.

Тэрл оглянулся на свое войско. Имея в распоряжении весь герцогский флот, они могли не опасаться преследования со стороны королевских сил. И все-таки, та многотысячная армия, с которой он выступил против короля, изрядно поредела. Не столько даже от ран, сколько от дезертирства.

Слишком уж неудачно совпало одно с другим. Поражение при Кеф и гибель претендента на престол. Ильмадика прекрасно разыграла выпавшие ей карты. Труп Арно Делауна показывали на улицах, как диковинный охотничий трофей. Издевались над телом, превращая его в символ унижения мятежа. Про «доблестную» армию повстанцев, сдавшую Аттику практически без боя, сочиняли анекдоты, — и как-то забылось на этом фоне, что в первый раз королю и Первому Адепту пустили кровь. Те, кто был там, при Кефе, теперь знали точно, что Амброус Идаволльский простой человек, — но другие все еще видели в нем небожителя. Не ошибающегося, непобедимого и непорочного.

Наместника Бога на Земле. Да, медленно, со скрипом, но идея, что Владычица Ильмадика — это и есть Господь Бог, все-таки приживалась в народе.

И все-таки, среди пепла разгоралась новая надежда. Накануне отплытия Фирс получил тайную депешу от Рогана. В ней иллирийский посол сообщал, что перебрался в Альбану вместе с Леинарой. Князь Альбаны принял их и укрыл. Он готов был поддерживать мятеж против Ильмадики.

У мятежа было новое знамя. Вот ирония судьбы: несколько поворотов колеса войны, и Тэрл обнаружил себя сражающимся под знаменем иллирийской Герцогини против Амброуса. Он продолжал исполнять волю своего истинного сюзерена и свой истинный долг. Идаволл — хранители памяти о Закате. Эта страна не должна была поддаться власти Владык. Только не их. Только не она. И этот закон был важнее любых герцогов и королей. Любых престолов, любых богов.

То, что произошло тысячелетия назад, не должно повториться вновь.

Скоро армия повстанцев присоединится к Герцогине Иллирийской, и тогда она официально раскроет, что сделал с ней Первый Адепт. И все благодаря Лане. Благодаря девушке, которую Тэрл так и не смог защитить.

Девушке, которую казнят, как только вскроется ее роль в произошедшем. Девушке, которая обречена. Что ж. Быть может, в том и состояло ее Предназначение.

И освободив Герцогиню, она оправдала свою смерть.

— Что это значит?!

Как был, весь в дорожной пыли, Килиан ворвался в покои Ильмадики. Он прибыл в столицу пять минут назад, в одиночку. Причина для такой спешки была самая веская. Как только он со своим отрядом вернулся в Неатир, ему немедленно сообщили об аресте Иоланты. Выяснилось, что легионеры связали ее, перекинули через седло и повезли в столицу, чтобы там «передать в руки правосудия». Пуще того: примчавшись туда, ученый обнаружил, что стража не пускает его в подвалы, ссылаясь на прямой приказ от самой Владычицы.

— Так было нужно, — пожала плечами Ильмадика.

На этот раз она не стала делать вид, будто не понимает, о чем речь. Завораживающий голос богини сегодня звучал тихо и печально. Против воли Килиан подумал о том, насколько тяжело ей было отдать такой приказ.

И все же он задал вопрос:

— Нужно — кому? И почему?

— Всем нам. Килиан, мне очень неприятно тебе это говорить. Но Иоланта предала нас. Она предала ТЕБЯ.

Последняя фраза эхом отдавалась в его голове.

«Она предала тебя».

«Они все всегда предают».

«Кроме Меня».

«Ты не можешь доверять никому».

«Кроме Меня».

«Никто не будет к тебе добр».

«Кроме Меня».

«Ты не нужен никому».

«Кроме Меня».

Килиан тряхнул головой и спросил:

— Что конкретно она сделала?

Цепляясь за остатки логики, он старался сделать что-то с захлестывавшей его болью и пустотой.

— Прости, но ты пострадал вместо нее. Один из иллирийских эжени признался нам, что она развеяла чары короля на королеве.

Килиан выдохнул. Об этом он знал. Да, ему было тяжело обманывать Владычицу, скрывая это от нее. Но эта боль была ему привычна. За прошедшее время он успел с ней сжиться.

— Я догадывался, — коротко произнес ученый, не уточняя, когда именно догадался. Не сообщая, что соврал ей на совете. Не раскрывая, что сам мог с тем же успехом называться предателем.

Ильмадика искоса глянула на него и продолжила:

— Она использовала тебя с самого начала. Втиралась к тебе в доверие. Манипулировала тобой. Теперь, оглядываясь назад, ты видишь? Она убедила тебя в своей безобидности, чтобы ты дал ей волю. Скажи, от кого исходила инициатива по ее участию в подготовке бала?

— От нее, — хрипло ответил маг.

«Дурак, дурак, дурак».

Всю свою жизнь Килиан Реммен старался действовать разумно. Быть умнее и хитрее других. Через свой разум доказывать свое право на жизнь. И разумеется, каждый раз, как он оказывался наивным дураком, принять это было крайне тяжело. Даже то, что он проглядел предательские настроения в рядах ансарров, до сих пор вызывало у него приступы самобичевания.

И Ильмадика об этом прекрасно знала.

— Извини, Килиан, — сказала она, — Но ты не справился с тем, что взвалил на себя. Я не виню тебя. Ты просто переоценил свои возможности. Ты хотел открыть ей глаза силой дипломатии, но в этом деле она гораздо сильнее тебя. Она не только смогла проворачивать свои интриги у тебя под носом, но и зародила зерна сомнений в твою собственную душу. Скажешь, это не так?

— Это так, — быстро кивнул чародей.

— Пойми. Каждый должен заниматься тем, что ему удается. Ты отличный исследователь. Открытые тобой заклинания могут принести нам не одну победу. Воин ты тоже неплохой. Но вот в людях ты не разбираешься совершенно. Оставь это тем, кто учился именно этому. Таким, как, к примеру, твой брат.

Килиан снова кивнул, и на этот раз даже упоминание достоинств его брата почти не задело его.

— Что будет с Ланой? — спросил он.

Богиня покачала головой:

— Лучше не называй ее сокращенным именем. Приучив тебя называть ее так и в свою очередь придумав сокращенное имя для тебя, она создала привязку. Чтобы казаться тебе дружелюбной и безобидной. Называя ее Ланой, ты каждый раз заново подставляешься под ее чары.

— И все-таки, — нахмурился ученый, — Что с ней будет?

Какое-то время Ильмадика смотрела на него. А потом ответила:

— Мы не станем казнить ее. Не теперь, когда она вступила в контакт с иллирийским подпольем. Вместо этого мы используем на ней твою разработку. Посмотрим, сможет ли она развеять чары на себе самой.

Чародей и так понимал, что не сможет. А даже если и сможет — не захочет. В том и коварство промывания мозгов. Даже понимая, что с тобой что-то не так, ты считаешь то, что происходит, абсолютно правильным.

— Ты позволишь мне самому привести приговор в исполнение? — спросил вдруг чародей.

Ильмадика приподняла брови:

— Вот как? Хочешь отомстить ей?

— Не люблю двуличных сволочей, играющих чужими чувствами, — дернул плечом мужчина.

— Мне жаль, — ответила богиня, — Если бы ты попросил меня раньше, я бы с радостью позволила тебе это сделать. Я понимаю, насколько для тебя это важно. Но в данный момент этим уже занимается Йоргис.

Ученый вспомнил этого «мачо» и заклятого врага покойной Эрвин, но ни взгляд, ни голос не выдали какого-либо сожаления о судьбе прекрасной чародейки. Казалось, что та, кто предала его, манипулировала им, более не имела права ни на его сочувствие, ни на его любовь.

— Ты могла бы сказать мне заранее, — укорил он Владычицу.

— Не могла, — покачала головой та, — В таких вопросах откладывания неуместны: если бы до Иоланты дошли вести о гибели Делауна, она наверняка бы попыталась сбежать. Кто знает, возможно, именно из-за этого она устроила тот фокус с телепортационным кристаллом.

— Возможно... — протянул чародей.

Против воли в его голосе промелькнуло сожаление.

— Утешься тем, что я оставлю ее в твоем распоряжении, — добавила Владычица, — Уже как безвольная рабыня, она будет полностью принадлежать тебе, душой и телом. Разве это не подходящая кара для... как ты выразился? Двуличных сволочей, играющих чужими чувствами?..

Ильмадика склонила голову набок, с интересом изучая реакцию адепта на такое предложение.

— Ты права, — ответил Килиан, — Самая подходящая. А теперь извини, у меня есть кое-какие срочные дела. Разрешишь идти?

— Иди, Килиан. И помни, что несмотря на твои ошибки, я все еще рада, что ты со мной.

— Я помню все, что ты мне говорила, — кивнул адепт, — Спасибо, Ильмадика. Я очень многому у тебя научился.

— Так-так. Ну и что у нас здесь?

Дверь отворилась, и в камеру к Лане вошел незнакомый ей человек, одетый в роскошные алые шелка. Высокий, загорелый, широкоплечий мужчина, он казался бы довольно симпатичным, если бы не взгляд и выражение лица. Наглое, самоуверенное лицо провинциального красавчика, убежденного в собственной неотразимости; из тех, для кого и придумали выражение «первый парень на деревне, да деревня в два двора». А взгляд такой, что против воли чародейка поправила свое бежевое платье, чтобы закрывало чуть побольше. Подол у нее и так был длинным, а вот декольте вдруг резко стало казаться чересчур глубоким.

— Пожалуйста, расскажите барону Реммену, что я здесь, — попросила девушка, — Он разберется с этим недоразумением, я уверена.

Мужчина покачал головой:

— Килиан не станет с этим разбираться. Ты больше не его забота...

Оглядев ее с головы до ног, он добавил:

— ...а моя.

— Что вы имеете в виду? — переспросила Лана.

— Госпожа Ильмадика приняла решение на твой счет.

Мужчина продемонстрировал средний и указательный пальцы, и между ними проскочила голубоватая электрическая искра.

— Знаешь, что это значит? О, судя по твоей перепуганной мордашке, знаешь, и еще как!

Только наткнувшись спиной на каменную стену, Иоланта обнаружил, что неосознанно отступала назад от колдуна. Теперь отступать было некуда. Ничто вокруг неспособно было защитить ее от той участи, что уготовила ей лже-богиня.

От промывания мозгов.

— Приблизишься, и я оторву тебе яйца и запихаю в глотку, — заявила она, стараясь звучать при этом настолько угрожающе, насколько вообще может безоружная девушка в пятьдесят килограммов весом.

Адепта не впечатлило.

— Твой милый ротик не подходит для таких слов, — заявил он, неторопливо подходя к девушке, — Не бойся, когда я с тобой закончу, ты начнешь использовать его по прямому назначению. Я лично сниму первую пробу.

От такой перспективы Лану чуть на стошнило.

— Что же ты молчишь? Проглотила свой дерзкий язычок? Или уже представляешь себе вкус настоящего мужчины?

Лана не стала отвечать на подначку. Рот ей действительно был нужен для другого, — но вовсе не для того, о чем подумал этот ублюдок.

Чародейка негромко запела, и мужчина грязно выругался, наткнувшись на прозрачный силовой барьер, разделивший камеру пополам.

— Ах, вот так, значит?! Хочешь по-плохому?!

Колдун развеял пылью массивные золотые перстни на своих пальцах, и с обеих его рук сорвались молнии. Он бил не прицельно, «куда-то в сторону врага», но каждый разряд попадал в магический барьер. И каждый удар отдавался в теле Иоланты, как будто она обычным деревянным щитом пыталась отражать удары тяжелых палиц.

— Тебе все равно некуда бежать! Сдавайся, пока я не разозлился!

Здесь он был прав. Бежать было некуда. Сколько бы Лана ни держалась, рано или поздно ее щит падет. Так есть ли смысл откладывать неизбежное?..

Всего на секунду ее посетила эта мысль, но этого хватило, чтобы ее уверенность дала слабину. Приняв очередной разряд молнии, защитный барьер треснул и распался.

Колдун был уже рядом. Со всего размаха ударив чародейку по щеке, он опрокинул ее на пол. Удар ногой, и живот девушки скрутило болью.

— Пора преподать тебе урок, сучка, — дрожащим от ярости голосом заявил он.

Лана попыталась оттолкнуть его, но силы были неравны. Несколько секунд борьбы, и мужчина навалился сверху, прижимая ее к полу и удерживая за обе руки.

— Роскошно, — проворковал адепт, склонившись к самому ее уху, после чего провел языком по ее шее.

Чародейка попыталась пнуть его коленом, но из неудобного положения удар вышел смазанным и почти никак не помешал ее мучителю.

— Обожаю гордячек, — поделился он, — Вас так приятно ломать... Спасибо, что дала мне повод поразвлечься с тобой до подчинения. Кстати, я Йоргис. Запомни это, чтобы кричать мое имя во время оргазма.

Перехватив оба её запястья одной рукой, колдун нащупал край подола, после чего его ладонь поползла вверх по ноге девушки, как омерзительный паук. Чародейка горестно взвыла в бессильной ярости.

— Не бойся, крошка... Тебе понравится...

Лана даже не поняла, почему в тот момент подумала о Кили. Возможно, из-за контраста: даже будучи на грани того, чтобы изнасиловать ее, ученый был с ней нежен и осторожен. Он — возможно, и вправду смог бы сделать так, чтобы по крайней мере ее тело получило капельку удовольствия. Это самоуверенное быдло — точно нет.

А может, она просто подсознательно чувствовала, что должна думать о том, кто мог бы спасти ее. Что есть человек, который спасал ее не раз и не два, человек, на которого можно положиться. Что Мир откликается на желания людей.

Что как раз когда пальцы насильника достигнут ее трусиков, неожиданно лязгнет выхваченная шпага.

К чести Йоргиса, каким-то шестым чувством заметив угрозу, он успел среагировать. Мужчина развернулся, и клинок, нацеленный ему в горло, пробил выставленную в защитном жесте левую руку.

— Ты какого черта, дебил, творишь?! — воскликнул адепт.

Килиан, одетый в дорожную куртку с оттопыренными карманами и вооруженный двумя обнаженными шпагами, стоял посреди камеры, уставившись на Йоргиса холодным, угрожающим взглядом.

— Убери. От нее. Свои. Лапы, — раздельно проговорил ученый.

— Да ладно тебе, от нее не убудет, — примирительно развел руками тот, вставая, однако, с девушки. Лана поспешила одернуть платье.

Кили ничего не сказал, но выражение лица было в духе «он умел матом смотреть».

— Я сейчас с ней закончу, — уже менее нагло добавил Йоргис, — После этого она вся твоя.

— Ты ее не тронешь, — покачал головой Кили, — Владычица изменила решение. Иди к ней и получи новые распоряжения.

— С чего бы ей передавать это через тебя? — подозрительно нахмурился насильник, — Ведь гораздо проще сообщить по мыслесвязи.

Ученый пожал плечами:

— Хочешь сказать, что знаешь все помыслы Ильмадики?..

— Тоже верно.

Кажется, Йоргис поверил ему. Адепт сделал шаг в сторону двери...

А, нет, не поверил. Выбросив руку в сторону Килиана, Йоргис выпустил разряд молнии. К счастью, Килиан был к этому готов: молниеносным движением ученый упер острие шпаги в пол, одновременно формируя заклятье. Собираясь в рукоятку, молнии по клинку уходили в землю.

— Предатель, — прошипел Йоргис.

А затем его тело начало меняться. Кожа насильника посерела. Лицо как будто расплылось. Из складок одежды появились длинные и цепкие щупальца. Глаза загорелись алым.

На ходу принимая боевую трансформацию, Килиан выступил ему навстречу.

«Рано или поздно наступает момент, когда уже невозможно отворачиваться от того, на что не можешь смотреть. Когда накопившиеся противоречия прорывают плотины твоего разума, неостановимым селевым потоком обрушиваясь на твою жизнь. Смывая все то, что ты строил, надеясь, что того, на что ты не станешь смотреть, не посмеет существовать.»

Килиан не стал спорить с решением Владычицы. Это было бесполезно. Да, она давно уже вложила в его голову такую установку: не спорь с божеством, божество знает лучше. Вот только сейчас ученый считал это бесполезным совсем по иной причине.

Не спорь с божеством. Божество все решило.

«Я слишком хотел быть причастным к великому. Бастард. Одиночка. Отверженный. Я так хотел быть чем-то большим, что дал обмануть себя. Даже нет, не так. Я так хотел быть чем-то большим, что обманул сам себя. Ты лишь дала мне яд, но выпил его я сам.»

В тот самый момент, когда Ильмадика рассказала о своем решении, сквозь пелену слепого обожания прорвался отголосок возмущения. Возмущения тем жестоким, бессмысленно-жестоким приговором, который Владычица вынесла своей сопернице.

Сопернице. Его разум вцепился в это слово, как вцепляется в мачту матрос на корабле, подхваченном штормом. Островок стабильности, позволяющий сохранить рассудок.

Или скорее — найти его.

«За тысячи лет в качестве божества ты так и не поняла, что значит быть божеством. У божеств нет соперников. Зато для лжеца соперником будет любой, кто пытается разоблачить его обман. Как Лана, героическая Лана, в которой истинной силы больше, чем в тебе со всем твоим богоподобным могуществом. Потому что в отличие от тебя, интриганки с божественными силами, она понимает, что такое достоинство, честь... и любовь.»

Он не стал спорить с богиней. Он не стал даже лгать ей снова. Воспользовавшись неоднозначными формулировками, Килиан скрыл свой внутренний мятеж. Но в душе своей он уже знал, какое решение правильное.

И знал, что пойдет до конца, чего бы ему это ни стоило.

«Любовь не приемлет рабства. Но слишком часто рабство принимают за любовь. Именно на этом попался и я. Тогда, в Проломе Стефани, я искал того, кто объяснит мне, как жить в этом мире. Для тебя, для той, кому нужен был слуга и источник творческой энергии, это было настоящим подарком Судьбы... Или, быть может, результатом твоей ворожбы. Тебе не составило труда нащупать нехитрые струнки моей души. И сделать так, что я не просто стал твоим рабом: что я был рад стать твоим рабом.»

От Ильмадики Килиан направился прямиком в темницу. У него было мало времени. С минуты на минуту Владычица догадается о подвохе. А кроме того, зная Йоргиса... Ученый слишком боялся, что если он промедлит, случится непоправимое.

«Но кое-чего не поняли ни ты, ни я. Мы сами строим мир вокруг себя. Мы сами решаем, каким он будет. Нам не нужны Боги, — потому что каждый из нас и так немножко Бог. Это главное, чему научила меня Лана. Ты построила мир, в котором есть лишь хозяева и рабы. И я принял его, потому что выстроил мир, где могу надеяться лишь на помощь извне. Возможно, ты счастлива в том мире, что построила вокруг себя. Но мне он больше не нужен. Я отвергаю его.»

«Я отвергаю тебя».

Стражники у ворот темницы скрестили алебарды:

— Извините, господин барон, но Госпожа Ильмадика велела не пускать вас к пленникам...

Сдвоенные молнии с двух рук заставили их заткнуться, отшвырнув к стенам. Не смертельно, но в строй они встанут нескоро. Даже не глянув на поверженных противников, чародей двинулся дальше.

«Мне не нужны Владыки. Мне нужно лишь делать то, что я считаю правильным. Я считал правильным высказаться против рабства. Но я промолчал. Я считал правильным спасти Хади. Но я промолчал. Я считал правильным не допустить бессмысленной войны за веру. И тогда я снова промолчал. Но сейчас я знаю, что будет правильным и как мне следует поступить.»

«Я не позволю причинить вред Лане».

Отчаянный женский крик заставил его ускориться еще больше. Стражники у камеры даже не успели понять, что произошло. А уж увидев навалившегося на девушку Йоргиса, Килиан и вовсе ощутил приближение неконтролируемой трансформации.

«Забавно. Я ненавидел их. Амброуса, Йоргиса, Эрвин. Я ненавидел их, потому что ты того хотела. Я верил, что все зло, что мы несем, исходит от них, а ты — жертва, которую понимаю лишь я. Каждый из нас верил, что понимает тебя только он. Но только это тоже ложь. Мы все были лишь рабами. Рабами, которых ты использовала, чтобы контролировать других рабов.»

Удар. Ранение. Негодующий крик Йоргиса. Жесткие слова. Так. Нет времени драться. Нужно вспомнить начальный план.

— Владычица изменила решение. Иди к ней и получи новые распоряжения.

— С чего бы ей передавать это через тебя? Ведь гораздо удобнее сообщить по мыслесвязи.

К счастью, ответ пришел сходу. Ильмадика никому не позволяла полностью проникнуть в ее планы. Слишком она, как понимал сейчас ученый, боялась того, что рабы могут выйти из-под контроля. Правильно, как оказалось, боялась.

«Я больше не твой раб».

— Хочешь сказать, что знаешь все помысли Ильмадики?

— Тоже верно.

И тут, в самый неподходящий момент, по мыслесвязи пришло «широковещательное» сообщение:

«Всем адептам! Киллиан Реммен нам больше не друг! Он предал нас, соблазненный пленной чародейкой Иолантой Д’Исса! В данный момент он штурмует тюрьму, пытаясь освободить ее! Все, кто в столице — идите на помощь!»

Понимая, что сейчас произойдет, Килиан сосредоточил магнитное поле на рукояти шпаги, отводя выпускаемые Йоргисом разряды молний через клинок в землю.

— Предатель.

Но почему-то эти слова ни капли не поколебали решимости бывшего адепта.

Трансформация Йоргиса не была прекрасной и величественной, как у Амброуса. Не была она и пугающей, как у самого Килиана, или брутальной, как у Эрвин. Скорее она была... довольно противной. Но вместе с тем, весьма и весьма эффективной.

Адепт походил на антропоморфного спрута. Необычайно длинные щупальца позволяли ему атаковать со всех сторон одновременно. Аморфное, рыхлое тело было почти неуязвимо для поверхностных повреждений. Широкая акулья челюсть могла перекусить практически любой металл.

«Все мы во что-то играли. Ты поощряла нас в этом: достаточно было диктовать правила игры, чтобы мы плясали под твою дудку. Йоргис играл в покорителя женских сердец. Эрвин играла в защитника угнетенных. Амброус играл в короля. Я играл в героя.»

Позволив, наконец, телу перейти в боевую трансформацию, Килиан выступил навстречу щупальцам. Шесть стремительных взмахов клинков. Четыре яркие вспышки электрических разрядов, доставляемых через лезвия. Четыре раны на теле спрута.

«Но сейчас я созрел до того, чтобы перестать играть. Прости, Владычица. Мальчик повзрослел.»

Два клинка плясали, рассекая воздух и выводя затейливую мелодию. Наверняка со стороны это было красиво. Но Килиан не видел этого. Он продолжал держать оборону.

Не подпуская чудовище к женщине, которую любил.

Поднявшись на ноги, Лана отступила назад, к стене. Молодец, девочка. Поняла, что сейчас будет лучшим, что она может сделать. Обеспечила Килиану свободу маневра.

Поднырнуть под удар. И с размаху вогнать шпагу в основание щупальца. Йоргис взревел от боли; три других щупальца конвульсивно дернулись, ударяя по стенам, от чего темница заходила ходуном.

Килиан выпустил шпагу, оставляя ее в ране, и освободившейся рукой начертал в воздухе полукруг. Догадавшись, что сейчас он атакует магией, Йоргис попытался перехватить удар магнитным полем...

И притянул практически к самым рукам сгусток раскаленной плазмы. Конвекция — страшная штука.

Разумеется, так как плазменный шар находился все-таки на некотором расстоянии, его жара не хватило, чтобы причинить серьезные повреждения адепту. И все же, руки ему хорошо обожгло. А главное — отвлекло его внимание, позволяя ученому вложить остаток воли в решающую атаку.

Прыжок. Щупальца пытаются перехватить его, но слишком поздно. Замах. Колющий удар в грудь. Шпага вонзается на несколько сантиметров ниже сердца. Ничего. Заклятье изменения кристаллической решетки. Прямо в теле Йоргиса клинок изменил свою форму, в буквальном смысле находя сердце.

И поворот напоследок.

«Я больше не один из вас».

— Кили! — воскликнула Лана, — Ты все-таки пришел! Я...

— Нет времени! — рявкнул Килиан, — Замри!

Неуклюжим движением достав из кармана куртки телепортационный кристалл Альбаны, ученый бросил его в сторону девушки. Немного не добросил.

— Прыгай в «нору»! Я прямо за тобой!

Окружавший «кротовую нору» фиолетовый свет скрыл от девушки его лицо. Скрыл от нее обман.

Потому что еще в разгар боя Килиан почувствовал нарастающую ломку — ту самую, какую испытывал всегда, когда чувствовал, что подвел Ильмадику. Во время боя он худо-бедно держался на адреналине.

Теперь же понимал, что едва может шевелиться, а о том, чтобы сделать шаг, и речи не идет.

Чародейка исчезла, и гипертуннель закрылся за ней. А Килиан уже мог думать лишь о непереносимой боли, ломавшей и выкручивавшей его тело.

Вскоре за ним пришли. Разряд молнии на фоне ломавшей его боли практически не ощущался. Последовал удар, от которого мужчина не смог уклониться. Он опрокинулся на пол, роняя шпагу. А удары сыпались и сыпались. Левый глаз уже ничего не видел. Судя по хрусту, сломаны ребра. Боль от ударов потихоньку начала перекрывать боль от ломки. Но Килиан твердо решил, что не закричит от боли.

Он знал, что сегодня умрет. И хотел умереть с достоинством.

Наконец, избиение закончилось. Схватив ученого за обе руки, его грубо подняли с пола и поставили на колени. Он не сопротивлялся: не было смысла.

— Посмотри на меня, — раздался знакомый властный женский голос.

Владычица Ильмадика была изумительна, как всегда. Одетая в роскошное платье из закатно-багряного бархата с открытыми плечами и со вкусом подобранные золотые украшения, она смотрелась соблазнительно, но не пошло. Против своей воли Килиан почувствовал вполне очевидную — и до крайности неуместную — реакцию в теле.

В душе же он испытывал лишь отвращение.

— Вот как, значит? — спросила Ильмадика, — Я дала тебе все, о чем ты мечтал, и о чем даже мечтать не смел, и вот как ты мне отплатил? Ты помнишь, где ты был, когда я тебя нашла? Ты помнишь, кем ты был?

«В смысле, когда ты была заточена в Темнице Богов?» — хотел было спросить ученый, но язык не слушался. Челюсти все еще были сведены судорогой; ломка не прекращалась.

И возникало смутное впечатление, что она не прекратится никогда.

— Отвечай, когда я к тебе обращаюсь!

Повинуясь жесту Владычицы, один из младших адептов, державших Килиана на прицеле винтовок, подошел и ударил его прикладом по лицу. Ученый даже не вскрикнул.

— Я доверяла тебе, Килиан! — патетически взмахнув руками, воскликнула Ильмадика, — Я доверяла тебе, а ты меня предал!

Здесь тоже явно предполагался ответ, который ученый не мог дать. Последовал новый удар.

— Так посмотри же, чем ты стал! Ничтожество, погубившее себя по своей глупости! Развалина, неспособная позаботиться даже о самом себе! Бастард, возомнивший себя чем-то большим, чем он есть!

На этот раз удара не последовало.

— Посмотри на себя. Все, взгляните на него! Вот что бывает с теми, кто предает своего Бога!

И в этот момент Килиан вдруг нашел в себе силы разжать челюсти.

— Ты... не Бог... — прохрипел он, — Ты... паразит...

Прекрасное лицо Ильмадики исказилось бешеным, неконтролируемым гневом.

— Убить его!

Когда в его тело ударили первые пули, Килиан все-таки закричал.