Десятью годами ранее…

Ученых из Университета свободных наук издавна знали и привечали не только в пределах Идаволла, но и за границами Герцогства. Хотя путешествие было для них не менее опасно, чем для кого-либо еще, их знания, о которых ходили легенды, помогали им находить общий язык с местным населением. Ведь оно как бывает? Дашь ночлег скромному путешественнику в характерных очках, а он в благодарность даст какой-нибудь загадочный состав, повышающий урожайность. Или дочку от хвори какой вылечит. Или просто совет даст полезный (хотя Килиан сильно сомневался, что хоть один человек, которому он когда-либо помог таким образом, его советам и вправду следовал).

Порой от них ждали того, чего логичнее было бы ждать от иллирийских эжени: чуда, волшебства. Но волшебство — прерогатива высших слоев. Даже в Иллирии простонародье редко когда могло рассчитывать на него. А ученые — вот они. Это птицы попроще: хоть большинство из них и принадлежали к дворянским семьям, в основном это были их вторые-третьи сыновья.

Так что ничего удивительного, что если ученый Университета находил потенциальный объект для исследований, он без особого труда добирался до него, даже если тот располагался за границей. Как в этот раз, когда до мэтра Валлиса дошли слухи о Дозакатных катакомбах, вход в которые якобы нашел простой пиерийский крестьянин у подножья Священных гор.

И вот, теперь вокруг предполагаемого района поисков был разбит лагерь. Многочисленные рабочие копали землю в размеченных квадратах и разбирали завалы. Мэтр Валлис бродил между ними и отдавал распоряжения. Двое взятых им с собой лучших студиозусов своего потока — Килиан и Элиас — наблюдали за его работой и ждали указаний, время от времени обмениваясь неприязненными взглядами.

Эти двое враждовали с первого же дня обучения. Элиас Ольстен, сын самого министра морских дел, слыл лидером по своей природе. Он был очень популярен среди сверстников, богат, смел и остер на язык. А еще — по-аристократически высокомерен. Килиан же на лидерство никогда не претендовал. Иллирийский полукровка просто держался в стороне и, по большому счету, игнорировал все колебания неофициальной иерархии. Оглядываясь назад, впоследствии он понимал, что на самом деле это было не менее высокомерным. Просто это высокомерие было иного характера. Он относился с пренебрежением ко всем, кто пытался поставить себя над ним — и тем самым неосознанно ставил себя выше всех остальных.

А кроме того, он был бастардом. И этот факт сам по себе привносил в ситуацию элемент грустной иронии. Лишь сам Килиан знал имя своего отца, его мать поделилась им перед смертью. Он знал, что по идее, в его жилах течет куда более благородная кровь, чем та, которой так любил хвастаться Ольстен. В нем течет кровь самого Герцога Леандра Идаволльского.

Но какое это имело значение, если Герцог оказался всего лишь ничтожеством, трусом, сбежавшим, когда встал вопрос о последствиях его действий? Бросившим и женщину, которую вроде как любил, и собственного сына.

Вот так и выходило, что Элиаса выводило из себя то, что один из студиозусов не признает его авторитета и вдвойне выводило, — что его авторитета не признает презренный бастард. Килиан же ненавидел Элиаса за его склонность хвастаться своим высоким происхождением. Два лучших ученика часто ругались и ссорились, порой дело доходило до драки. Когда студиозусов стали обучать классическому фехтованию, первая же дуэль состоялась между ними. Выиграл Элиас; его превосходство как фехтовальщика Килиан, в общем-то, признавал. Сын графа упражнялся со шпагой практически с пеленок, и невозможно было в короткие сроки нагнать его в мастерстве.

К тому же оба были наделены главным качеством для ученого — острым, пытливым умом. В учебе, в постижении свободных наук они быстро оставили позади весь остальной поток. Оба специализировались на истории; при этом Элиасу получше давались даты и сопоставление их с событиями. То, как развивался Закат Владык, он мог пересказать по месяцам. Кроме того, он обладал отличной врожденной склонностью к языкам.

А Килиан… У него был собственный амбициозный проект, о котором бастард, до поры, предпочитал помалкивать. До тех пор, пока его работа не принесет должный результат.

Или хоть какой-нибудь результат.

Изучая историю Дозакатных, он концентрировал свое внимание на том, что они знали и умели забытого после Заката. По крупицам, по мельчайшим частицам, Килиан старался вернуть утраченное Знание. Сперва его интересовали только технологии. Но чем дальше продвигалось это исследование, тем яснее становилось, что в какой-то момент Дозакатные начали отказываться от громоздких и ненадежных машин в пользу величайшего из всех устройств — в пользу собственного мозга. Они звали это псионикой. Теперь же это зовется магией.

Молодой бастард понимал, что он балансирует на грани опасной ереси. Если в Иллирии или Пиерии маги пользовались почетом, то как раз в Идаволле их винили в разрушении мира. Не сказать чтобы незаслуженно. В далеком прошлом война чародеев принесла катастрофу, и неосторожные исследования могли со временем привести к её повторению.

Но все же, Килиан полагал, что польза окупает риск. Ведь не вся магия опасна. Нужно просто дать в руки обществу лишь то, что оно сможет употребить на пользу себе, но не во вред. То же, что действительно может представлять опасность, держать в секрете, под надзором умных и достойных людей, способных своим знанием грамотно распорядиться.

Ему было шестнадцать лет.

— Напомните мне, которая из трех Священных гор перед нами, — вырвал его из размышлений голос мэтра Валлиса.

Килиан открыл было рот, чтобы ответить, но Элиас опередил его:

— Митикас, учитель. Справа от нас Сколио. А Стефани обрушена во времена Заката.

Все это он произносил с улыбочкой, исполненной превосходства. Килиана она взбесила бы, даже если бы вечный соперник просто молча открывал рот.

— Совершенно верно, юноша, — закивал мэтр Валлис, — Вообще, Владыки старались на трогать эти горы. Издавна, за тысячи лет до Заката, они считались символом божественности. Не сомневаюсь, что любой из Владык с радостью возвел бы на них свой дворец как памятник собственному тщеславию. Однако под конец войны, предчувствуя близкое поражение, Эланд, Властелин Хаоса, обрушил на Полуостров метеоритный дождь. Он знал, что Идаволл, последнее убежище, где укрылось Сопротивление гнету Владык, находится где-то здесь, но не знал, где именно. Поэтому ударил наудачу. Большую часть удара приняли на себя чары Лефевра Кузнеца Войны. Но один из метеоритов попал прямо в гору Стефани, расколов ее надвое и уйдя глубоко в землю.

— А Иосиф Беотийский в своих «Предпосылках и предсказаниях Заката» предполагает, что это была не случайность, — заметил Килиан.

Он понимал, что этого говорить не стоит. Мэтр Валлис был консерватором. Он не любил, когда устоявшиеся и непротиворечивые идеи подвергают сомнению, а именно этим был славен Иосиф Беотийский.

За что его книги и ценил Килиан, имевший схожие взгляды.

— Чушь, — фыркнул мэтр, — Иосиф Беотийский никак не мог понять, что иногда случайность — это просто случайность. Во всем, что делали Владыки, он всегда искал сложный и продуманный план. Он просто не видел в них простых людей. А от этого недалеко и до их обожествления.

Ему не требовалось продолжать. Если высказывание о полезности магии как-то еще можно было оправдать, то обожествление Владык — никак. Это худшая из всех ересей, и за нее вполне можно расстаться с жизнью.

— Впрочем, можешь поискать что-нибудь в Проломе Стефани, — «великодушно» разрешил мэтр Валлис, — А когда надоест, присоединяйся к нам с Элиасом в поисках входа в катакомбы.

Ехидный смех вечного соперника стал для Килиана последней каплей. Гордый юноша развернулся и двинулся в сторону Пролома. Он сам находил свое поведение глупым. Понятно, что ничего такого он не найдет. Но просто сказать «вы правы, учитель» в те годы было для него непомерной трудностью.

Тем более если он сам не был в этом так уж уверен.

Студиозус остановился у края Пролома, тяжело дыша. Бессильный гнев душил его. Казалось, что этот гнев сейчас сожжет его изнутри, стремясь вырваться наружу. Указав на сухое бревно, юноша представил на его месте лица Валлиса и Элиаса и попытался сотворить заклятье ударной ионизации.

Ничего не произошло. Как обычно. Хотя по всем записям удар заряженной частицей об обычную самым простым из всех заклинаний древней магии, похоже, что что-то он упускал. Килиан воспроизводил действия в точности по записям Дозакатных, но все равно чего-то не хватало.

Чего-то такого, что вдохнуло бы жизнь в мертвые чары.

Пролом Стефани представлял из себя пересекавшую землю уродливым шрамом глубокую трещину шириной с хорошую галеру. Именно там метеорит, обрушенный Властелином Хаоса, ушел глубоко в каменную толщу. По краям трещины не росло ничего, но подобраться к ней было тяжело: от некогда величественной горы осталось множество крупных и мелких обломков породы.

Подойдя к краю, Килиан задумался, что делать дальше. По всей видимости, надо спуститься вниз. Не сказать чтобы этого никто не пытался сделать до него; но с чего-то же надо начать поиски?

Все лучше, чем просто признать их бесполезность.

Над способом спуска тоже не пришлось долго раздумывать. Универсальнейшая вещь и при исследовании Дозакатных руин, и вообще в любом путешествии — веревка. Ни один ученый никогда не отправится на исследования без веревки. Повозиться пришлось с тем, чтобы закрепить ее. В итоге после нескольких минут теоретического расчета Килиан сложил запутанную конструкцию из нескольких камней, которые по отдельности мог поднять, опирающихся на кусок породы, который он поднять не мог. По его мнению, это удерживало петлю достаточно надежно.

Студиозус начал спуск. С первых же секунд он понял, что на практике лезть по веревке… Несколько тяжелее, чем в теории. Физически тяжелее. Он мысленно возблагодарил Бога за то, что техники классического фехтования входили в программу обучения Университета: именно эти уроки заставляли его сохранять достаточно неплохую физическую форму, не превращаясь совсем уж в книжного червя.

Килиан сам не знал, что искал. Потайную дверь? Загадку, открывающую тайный ход? Студиозус смутно подозревал, что если бы там было что-то подобное, это бы давно нашли. Но кто знает? Мало ли, какие случайности бывают в жизни.

Мало ли, какие случайности бывают в жизни. Именно эта мысль мелькнула в его голове, когда он вдруг услышал что-то похожее на голос сквозь толщу земли. Килиан бы, может, и не списал его на обман восприятия, если бы не странное, непривычное, но очень явственное тянущее ощущение в висках. Впоследствии, оглядываясь назад, он понимал, что в тот момент впервые почувствовал магию.

— …есть? — доносился отчаянный женский голос откуда-то справа, приглушенный землей и едва различимый, — Кто-нибудь?..

— Кто здесь? — громко спросил Килиан в ответ, — Как вы туда попали?

Голос не ответил. Кажется, загадочная женщина не могла различить его слов. А самое странное, что говорила она на одном из Дозакатных наречий, которые кроме ученых Университета никто бы и не понял.

По-хорошему, следовало бы вернуться и позвать на помощь. Но юноша побоялся, что не найдет этого места во второй раз. А может быть, сыграло свою роль и обыкновенное тщеславие: выставить себя единственным и неповторимым героем-спасителем — кто не мечтал об этом в шестнадцать лет?

Подобравшись поближе к стене расщелины, студиозус оперся на выступ в скале.

— Вы там?! Вы слышите меня?!

Ответа не было. Подумав, Килиан обвязал веревку вокруг пояса, в качестве страховки, на случай если упадет вниз. После чего стал простукивать стену. Теоретически он знал, что если за стеной пустота, удар по ней должен звучать по-другому. Следовательно, сопоставив звуки, он сможет определить то место, где за стеной скрывается помещение, а сама стена достаточно тонкая, чтобы проломить ее.

Удача улыбнулась ему где-то через минуту. К тому времени студиозус успел сдвинуться всего лишь метра на два влево, — но когда у тебя под ногами лишь десять сантиметров каменного уступа, отделяющие от падения в бездну, два метра — это не так уж мало.

Здесь горные породы составляли менее полуметра в толщину. Кроме того, определенные знания геологии позволили студиозусу понять, что это не была цельная скала: скорее какой-то очень-очень древний завал. Похоже, когда-то тут была пещера или что-то наподобие того, но впоследствии вход завалило обломками камней.

Что ж. Даже если источник голоса находился не в этой пещере, связаться с ним оттуда будет гораздо проще.

Для расчистки горных пород у него за плечом висела кирка на короткой рукояти. Правда, Килиан опасался, что из столь неустойчивого положения это займет час, а то и больше…

Но опасения не оправдались. Первый же удар оказался неожиданно удачным, как будто он сходу попал в уязвимое место. Всего на работу ушло минут двадцать пять — и это с учетом времени, понадобившегося, чтобы вновь занять позицию после того, как свалился с уступа и повис на страховке.

Наконец, пролом расширился до такой степени, что Килиан смог протиснуться внутрь. И как только его глаза привыкли к смене освещения, студиозус понял, что на этот раз мэтру Валлису все-таки придется пересмотреть свои взгляды.

Потому что это не была пещера. Древний, заброшенный туннель был выстроен не природой, но людьми. Стены и пол облицованы совершенно незнакомым материалом: не металл, не камень и уж конечно не дерево. Под потолком виднелись ржавые металлические контакты и осколки мутного стекла: остатки древней, не работавшей уже системы освещения.

Совершенно определенно, что Килиан обнаружил в Проломе Стефани руины Дозакатных. Опередив в этом и Элиаса, и мэтра Валлиса. На мгновение он позволил себе насладиться торжеством, прежде чем вернуться к более важному вопросу: кто же все-таки звал его на помощь на Дозакатном языке.

— Вы здесь?! — крикнул юноша, — Отзовитесь, если вы тут!

Он весь обратился в слух, и именно благодаря этому вовремя различил странный, угрожающий звук. Как будто телега со сломанным колесом, переваливаясь, катилась по коридору.

Полминуты спустя из теряющейся в темноте глубины коридора показался желтый огонек. Именно он издавал звук колес, — точнее, разумеется, не сам огонек, а то, что несло его на себе. Какая-то машина около полуметра в высоту, — при условии, что огонек был на самой верхушке. Различить контуры в таком мраке не представлялось возможным.

Когда машина вылезла на свет, Килиан смог разглядеть ее получше. Ржавый железный корпус, напоминавший по форме выпуклый круглый щит. Огонек был чем-то вроде единственного глаза, укрытого сверху металлическим же блюдцем. Передвигалось творенеи Дозакатных с помощью конструкции из шести колес, два из которых уже не крутились.

Не доезжая до студиозуса двух с половиной метров, машина остановилась. «Глаз» уставился на Килиана, после чего из недр корпуса послышался неясный звук — нечто среднее между шипением и треском. Продолжался он секунд десять, после чего машина выжидающе замолчала.

— Очень приятно, — ляпнул юноша, — А я Килиан.

Несколько секунд машина осмысливала его ответ, а затем снова зашипела. Ровно столько же времени и ровно настолько же непонятно.

— Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать, — развел руками студиозус.

Машина зашипела в третий раз. На этот раз шипение продлилось меньше раза в два. После чего огонек сменил цвет на красный, а из-под «блюдца» выдвинулись две трубки, напоминающих… пистолетные стволы.

За свою недолгую жизнь Килиан выработал ряд непреложных правил выживания, которые, по его мнению, следовало соблюдать любому, кто хочет дожить до старости. Не знаешь точно, что делает кнопка — не трогай её. Нужно лезть туда, откуда легко свалиться — потрать пять минут на то, чтобы подготовить страховочный трос. Не знаешь, что говорить, — наступи на горло своей гордости и попробуй помолчать и послушать.

А если кто-то наставил на тебя пистолет… Не жди, пока он выстрелит.

Машина открыла огонь, выпуская одну пулю за другой. К счастью, Килиан в свое время читал, что Дозакатные владели технологией огнестрельного оружия, которое не требуется перезаряжать после каждого выстрела, поэтому длинная очередь не стала для него сюрпризом. Метнувшись влево и вниз, студиозус пустил в ход то, что было у него в руках: кирку.

Удар пришелся в «блюдце». Острие пробило дыру в ржавом железе, пройдя в полудюжине сантиметров от «глаза». Охранник попытался развернуть в сторону Килиана то, что можно было условно назвать его головой, но не смог: застрявший инструмент блокировал ему возможность поворота. Это, однако, не помешало ему начать разворачивать весь корпус.

Отпустив кирку, Килиан отпрыгнул в сторону. Корпус вращался медленнее, чем «голова», поэтому пока что ему удавалось вовремя уходить из простреливаемой области. Но студиозус знал, что у машины есть серьезное преимущество перед человеком.

Машина не устает.

Попытавшись поразить противника шпагой, юноша с огорчением понял, что это бесполезно. Металл есть металл. Шпага предназначена для ударов в уязвимые места, не закрытые броней, но откуда таковым взяться у того, кто сам броня? Даже «глаз» оказался достаточно крепок, чтобы без труда выдержать удар клинка.

А охранник тем временем решил сменить тактику. В его корпусе открылись бреши, из которых наружу полезли два длинных и тонких манипулятора. От одного из них Килиан сумел увернуться, но второй все-таки задел его голень. Ногу юноши пронзил удар тока, и он почувствовал, что падает.

Это было поражение. Лишившись преимущества в подвижности, Килиан уже не мог противостоять неповоротливой, но столь могущественной машине Дозакатных. Жить ему оставалось лишь пару секунд, пока противник наводит свое оружие.

— Вы здесь?! Меня кто-нибудь слышит?! Пожалуйста, ответьте мне!

Почему-то даже в такой ситуации отчаянный женский голос резанул по сердцу. Студиозус мысленно укорил себя за то, что так и не смог добиться практического результата в своих исследованиях. Если бы сейчас он мог выпустить молнию в охранную машину Дозакатных, то смог бы помочь и себе, и той загадочной женщине, что надеялась на его помощь.

И повинуясь внезапному порыву, Килиан сформировал заклятье ударной ионизации. Ну, точнее, заклятьем оно звалось скорее по инерции: эта конкретная магия не требовала слов. Только мыслеобраз, только движение воли, направлявшее энергию и придававшее ей форму.

Яркая серебристая молния ударила прямо в нацеленный на него ствол орудия. В нос ударил отвратительный запах: из чего бы ни сделаны были внутренности машины, при сгорании оно выделяло вонючий дым. А сам Килиан вдруг ощутил резко накатившую слабость. Левая рука, через которую он выпустил разряд энергии, онемела, будто вся кровь разом отлила от мышц. Исчезли куда-то все эмоции. Весь страх неизбежной смерти. Весь гнев на тех, кто смеялся над его идеями. Все любопытство, ведшее его к руинам Дозакатных. Весь стыд за то, что он не мог помочь женщине, ждавшей помощи.

Все это пропало. Тупо, безучастно смотрел студиозус, как робот-охранник разваливается под его заклятьем. Даже радости от того, что ему наконец удалось, впервые в своей жизни, сотворить настоящее заклинание, и той почему-то не стало.

Мелькнула мысль, что надо подняться. Зачем? Он не помнил. Просто лежал, ощущая себя ментально высушенным и опустошенным.

И тем сильнее был контраст, когда к нему подошел сияющий полупрозрачный образ.

Это была самая прекрасная женщина, которую Килиан видел когда-либо в своей жизни! У нее была аристократически-бледная кожа, чувственные полные губы, а глаза синие, как безоблачное небо. Казалось, что в них можно утонуть, — но при этом в них хотелось утонуть. Ее лицо было до того идеальным, что казалось творением искуснейшего из скульпторов, — и против воли прокрадывалась в сознание мысль о том, как жесток был этот скульптор, что создал такую красоту, заставляя мужчин мучиться осознанием ее нереальности.

Черные волнистые волосы незнакомки были очень длинными, — настолько, что прикрывали грудь. Собственно, это единственное, что прикрывало ее: женщина была обнажена. И насколько мог увидеть Килиан, тело ее было столь же совершенно, как и лицо.

На то, что она светится в темноте, и сквозь нее можно увидеть противоположную стену, он в первые секунды даже не обратил внимания.

— Наконец-то! — воскликнула женщина, — Человек! Живой! Ты представить не можешь, как я счастлива!

О, он мог. Будто по волшебству ее счастье передавалось ему. Несмотря на боль в поврежденной ноге, Килиан искренне улыбнулся.

— Я услышал ваш голос снаружи, — откликнулся юноша, — И не мог не попытаться пробиться к вам.

— Спасибо. Мало кто рискнул бы сразиться с роботом-стражем ради спасения незнакомой женщины.

— Ну, справедливости ради, я не знал, что мне придется сражаться с ним…

Несмотря на эти слова, Килиан был искренне польщен такой оценкой своих действий. Одним коротким словом женщина дала ему то, чего сильнее всего недоставало ему в жизни: ощущение, что его ценили не за то, кто он есть, а за то, что он делает. Каждый раз, когда он помогал другому человеку, а тот не удосуживался даже сказать «спасибо», Килиан чувствовал себя…

Бастардом он себя чувствовал. Бастардом и ничем более. Потому что «бастард» — это клеймо, которое не смыть никакими делами и никакими подвигами.

— Все равно я ценю это, — упрямо повторила она, — Кроме того… Я ценю уже то, что говорю с вами. Вы первый, с кем я говорю так, за долгое, очень долгое время. Я так по этому соскучилась, вы даже не представляете.

Слова про «очень долгое время» побудили юношу задать вопрос, который интересовал его с того момента, как он обратил внимание на особенности ее внешности:

— Вы призрак? В смысле…

Юноша сперва указал на нее пальцем, затем вдруг сообразил, что указание прямо на грудь может быть истолковано весьма превратно. Покраснел и на всякий случай спрятал руки за спину.

Женщина, однако, поняла его правильно:

— Призрак? О Боже, нет! Я живая… Хоть порой и жалею об этом…

В голосе незнакомки слышалось столько печали, что против своей воли Килиан ощутил острое желание помочь ей в ее беде. Не зная ни кто она, ни в чем ее беда, он желал спасти её. Если бы он еще знал, как…

— Просто меня здесь нет.

Это весьма неожиданное завершение заставило студиозуса удивленно моргнуть.

— Нет? То есть как…

— Это всего лишь проекция моего сознания, проявленная через голограмму. На самом деле я очень далеко отсюда.

— Где именно? — тут же уточнил Килиан.

Как будто мог бы отправиться туда прямо сейчас.

— Точно не знаю. Много лет как меня бросили в темницу, где я отрезана от любых источников энергии. Мне приходится сжигать собственные жизненные силы, чтобы сделать хоть что-то… И даже так мои возможности ограничены. Я могу послать проекцию своего сознания лишь в те места, которые в точности представляю себе. А за прошедшие годы мир изменился слишком сильно, и большинство мест уже не похожи на то, какими помню их я. Здесь, в горе Стефани, когда-то была моя лаборатория; со временем мне удалось представить, как она могла измениться без меня. Но это стало возможным лишь потому что все это время здесь не было людей. Видишь иронию?

Килиан иронию видел. То, что она делала, чтобы встретить людей… было возможно лишь потому что людей она встретить не могла. У Судьбы жестокое чувство юмора.

Но видел он и кое-что еще.

— Много лет? Или веков?

Впервые за их разговор незнакомка слабо улыбнулась.

— Ты не только храбр, но и умен. Лет. Веков. Возможно, даже тысячелетий. Честно, я сбилась со счету.

Килиан уже начинал догадываться, кто перед ним. В общем-то, предпосылки для этой догадки у него были уже давно. Но слишком уж невероятна она была. Ужасна. Чудовищна. Чудесна.

Поэтому он ее так и не озвучил.

— Прости, что так много говорю, — повинилась женщина, — Но когда столько времени проведешь в одиночестве, становится сложно остановиться. Можешь сказать мне свое имя? Пожалуйста.

— Килиан Реммен из Иллирии.

Если студиозус и допускал мысль, что незнакомка может использовать его имя, чтобы как-то навредить ему, заколдовать или подчинить, то она исчезла от одного взгляда на выражение отчаянной мольбы на прекрасном лице. Не мог он отказать ей в столь маленькой просьбе.

Для этого нужно было иметь совсем уж каменное сердце.

— А я Ильмадика, — представилась в ответ женщина, — Очень рада нашему знакомству. Надеюсь, ты не против, если когда-нибудь я приду к тебе?

— Конечно, — о том, чтобы быть против, он и не задумался, хоть и задался вопросом, каким же образом она к нему «придет».

— Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Я больше не одинока! Сейчас мне надо будет исчезнуть: действие проекции подходит к концу, да и я чувствую, что к тебе кто-то приближается. Они могут не понять. Знаешь… лучше не говори им обо мне.

— Хорошо, — кивнул юноша, догадываясь, о ком может идти речь.

Разумеется, это должны были быть Элиас и Валлис. И они действительно могли не понять, особенно если он был прав.

Его никогда не понимали, когда он был прав.

— Еще одна просьба, — несмело произнесла Ильмадика, — Твой нательный крестик. Он ведь медный, правда?

— Да, — с легким удивлением ответил студиозус.

— Дай его мне, пожалуйста.

С легким недоумением Килиан протянул крестик. Он не вполне понял, как Ильмадика собирается взять его через иллюзорный образ. Разве может голограмма взаимодействовать с материей?

Однако стоило металлу коснуться прозрачных пальцев, и крест рассыпался серебристо-белой пылью.

Наверное, ему следовало бы ужаснуться дьявольскому колдовству. Но почему-то вместо этого Килиан почувствовал, что теперь все будет правильно. В Бога он не слишком-то верил. Проведший детство в бедных кварталах, видевший несправедливость мира, тяжелую судьбу своей матери и её страшную смерть, Килиан полагал, что если над всем этим стояло высшее всемогущее существо, то это существо должно быть законченным ублюдком. Вслух он, конечно, такого не говорил. А то у Инквизиции могли возникнуть определенные вопросы.

Но креста ему было не жаль.

Невидимая, но неясным образом ощутимая энергия перетекла в призрачный образ, и Ильмадика улыбнулась невероятно светлой и обаятельной улыбкой. А потом растаяла в воздухе. Секундой же позже коридор озарил свет факелов.

Заслышав голоса Элиаса и Валлиса, Килиан торопливо проковылял обратно к тому месту, где сражался с роботом-охранником.

— Смотрите, что я нашел! — крикнул юноша, позволив себе мальчишеское торжество.

— Килиан? — удивленно переспросил Валлис, первым подбежав к нему, — Вы что тут делаете?

— Ровно то, что вы приказали, учитель, — студиозус не удержался от самодовольной улыбки, — Я спустился в Пролом Стефани и нашел там другой вход в эти катакомбы. Нашел вот перегоревшую машину, похожую на те, что описывались в некоторых книгах. «Робот», думаю, охранник.

— Интересно…

Кажется, расчет оправдался. Все внимание Валлиса оказалось сосредоточено на этой машине. Эх, знал бы учёный, что когда Килиан сюда спустился, она была еще в рабочем состоянии… Но тогда пришлось бы объяснять про заклятье, которое ему удалось сотворить, а к этому юноша был пока не готов.

По крайней мере, пока он не поймет, как именно ему это удалось.

Поймав недобрый взгляд Элиаса, Килиан лучезарно улыбнулся. В этот момент отношение дворянского сынка не задевало его.

Он знал, чего он стоит.

Восемью годами ранее…

Килиан устало потер переносицу. Шел двадцать седьмой час его бодрствования, и на самочувствии это сказывалось не лучшим образом. Голова раскалывалась, и изображение перед глазами слегка плыло. Горький бодрящий состав из семи трав постепенно начинал вызывать тошноту; верный признак того, что пора прекращать его принимать, пока не случилась передозировка…

И все же Килиан так и не продвинулся к своей цели. Исследовав со всех сторон события двухлетней давности, ученый так и не понял, каким образом ему тогда удалось сотворить заклятье. А времени оставалось все меньше. Завтра ему должно исполниться восемнадцать. После этого содержание, назначенное бастарду по приказу Герцога Идаволльского, перестанет выплачиваться. Если он не получит гранта на исследования, его дела… несколько усложнятся. При этом гоняясь за химерой, ученый непростительно пренебрегал не столь громкими, но способными финансово обеспечить его исследованиями, за счет которых жило большинство таких, как он, выпускников Университета Свободных Наук.

Поэтому теперь ему нужно было убедить Совет, что его исследования — не шарлатанство или какая-то мистика, а настоящий научный прорыв. А для этого необходимо было показать действующую магию. Завтра же.

Как жаль, что устройство записи в останках робота-охранника оказалось полностью сожжено электрическим разрядом. Может быть, Дозакатные и могли бы его починить, но не нынешние люди, отстававшие от них в технологическом развитии на добрых полтысячи лет. Все открытия, связанные с катакомбами под проломом Стефани, записал на свой счет мэтр Валлис, но с тем, что сотворил тогда Килиан, он не смог бы этого сделать… Будь у студиозуса хоть какие-то доказательства.

«Килиан», — услышал он вдруг.

Этот голос прозвучал как будто внутри его головы, минуя уши. Ученый огляделся, но в комнате никого не было.

«Надо больше спать», — сделал вывод он.

Однако голос повторился. И если он не довел себя недосыпом и стимуляторами до полной утраты связи с реальностью, то это уже не могло быть всего лишь наваждение.

«Килиан. Пригласи меня войти»

Килиан не очень понял, куда именно обладательница голоса хочет войти. Но в сказки о вампирах он не верил, так что счел за благо, — из чистого любопытства, — ответить:

— Заходите.

И в следующее мгновение мир изменился. Исчез заваленный бумагами стол, исчезли бесценные книги и бесполезные расчеты, исчезла едва разгонявшая мрак чадящая свеча, исчезла маленькая келья, звавшаяся его комнатой. Исчез приятный вид на город из узкого окна, напоминающего бойницу.

Килиан стоял посреди обширного грота, стены которого состояли из полупрозрачных синих кристаллов. Кристаллы эти источали удивительно мягкий лазурный свет, — достаточно яркий, чтобы при нем можно было читать, но при этом недостаточно, чтобы раздражать глаза. Даже если смотреть на него прямо.

— Здесь красиво.

Теперь, слыша этот голос ушами, Килиан узнал его безошибочно. Впрочем, сейчас обладательницу голоса он видел собственными глазами.

— Да, — подтвердил юноша, — Здесь красиво. Здравствуй, Ильмадика.

— Привет, — улыбнулась в ответ женщина.

Прошедшие два года изменили ее только к лучшему: она казалась… здоровее, что ли. Не такой бледной, не такой изможденной. Кроме того, сейчас Ильмадика была одета в изумительное платье из фиолетового шелка, — по-прежнему прекрасно подчеркивающее совершенную фигуру, но уже не вынуждающее юношу отводить глаза, прогоняя неподобающие мысли.

— Где мы? — спросил Килиан.

— В субреальности твоего подсознания. Мастера магических искусств умеют делать это место таким, как сами того пожелают. Но для большинства оно остается отражением их души, их внутреннего «я». Прости, что не предупредила сразу. Но я все еще не могу направить свой образ куда-то кроме своей лаборатории. Связаться ментально с конкретным человеком — это проще… но только если знаешь его.

А таким для неё, похоже, был только он один. Килиан почувствовал укол стыда: погруженный в свои научные изыскания, он и думать забыл о том кошмарном положении, в котором находилась эта красивая женщина. Все эти два года.

И все же, было кое-что еще.

— Я нашел твое имя в старых хрониках, — сообщил юноша, слегка замявшись.

Ответом ему был вопросительный взгляд.

— Ильмадика. Единственная женщина в числе Владык. Прозванная Сладким Ядом за свое коварство, льстивые речи и безжалостную жестокость.

— Так меня запомнили? — Ильмадика пыталась говорить спокойно, но боль и отчаяние все равно прорывались в ее голосе, — Что ж, признаю. Я действительно была одной из тех, кого вы называете Владыками. И я действительно порой совершала ужасные поступки. Я просто хотела жить.

Килиан, не отрываясь, смотрел на живую легенду, представшую перед ним. Когда он рассказывал о своих выводах, какая-то часть его хотела, чтобы она опровергла это. Чтобы это оказалась какая-то другая Ильмадика, не имевшая отношения к тем, чьи амбиции разрушили мир. Но была и другая часть, что хотела прямо противоположного. Оказаться причастным к чему-то невероятному. К чему-то великому. Судьбоносному.

Даже если «судьбоносное» следует понимать как «роковое».

— Ну вот, — обреченно вздохнула Владычица, — Теперь ты меня боишься. Не надо, прошу тебя. Мне и так больно от того, что тысячи людей считают меня полным чудовищем.

— Я не такой, как они, — твердо ответил юноша.

Действительно. Он сам, незаконнорожденный, всю жизнь страдал от предубеждений. Он знал, что толпа жестока, безжалостна и скора на расправу. Ну, и еще глупа, куда же без этого.

С нее бы стало объявить чудовищами огульно всех, кто владел магией Владык.

— Так что же случилось на самом деле? — спросил Килиан.

«Никто больше не владеет столь достоверными знаниями о тех событиях», — говорил он себе. Впрочем, прекрасно сознавая, что это не было ни единственной, ни главной причиной его вопроса.

Ильмадика грустно улыбнулась:

— Мы хотели изменить мир. Величайшие маги, владевшие не только магией Сердца, но и магией Разума, мы объединились, чтобы построить новое, справедливое общество. Общество, где каждый будет занимать положение сообразно своим талантам и уму. Лефевр, наш лидер, называл это меритократией. Знаешь… Захватить власть тогда оказалось даже слишком легко. Человечество устало от продажных политиков и бессмысленных войн. Люди были рады нам как избавителям. Они объявили нас богами. И мы приняли это. Мы верили, что достойны этого.

Килиан задумчиво кивнул. Идея того общества, о котором толковала Владычица, казалась ему прекрасной. Совершенной. Но было ли это достижимо в реальности? Можно ли определить таланты и ум человека так, чтобы результат был объективен? Ну, то есть, собственные ум и таланты молодой ученый считал объективно выдающимися. Но даже применительно к себе он сознавал, что отнюдь не каждый разделит его точку зрения. Оценить, взвесить и измерить всех людей… Это поистине задача для бога.

— А потом все посыпалось, — продолжила Ильмадика, — Лефевр был величайшим из нас. Но Эланд и Альмонд, его лучшие ученики, постепенно начали сомневаться в том, что он занимает это место по праву. Лефевр был первым, кто овладел магией Разума. Он был старше и опытнее, но, как им казалось, не сильнее. Они устроили заговор против него. И тогда Лефевр испугался.

Она горько рассмеялась.

— Это самое страшное, что может быть в жизни. Когда сильный человек вдруг пугается. Лефевр направил все свои силы на то, чтобы подавить восстание. В одночасье утопия, которую мы строили, обратилась в царство контроля и террора. И тогда некоторые из нас открыто взялись за оружие. Была война. Война, в которой не было победителей.

— Закат, — глухо сказал Килиан.

Ильмадика кивнула:

— Это назвали так. Закат Владык. Или Сумерки Богов. Рагна-Рёк, в честь древней легенды о конце света. Мы сражались между собой, используя все средства. Любое оружие, включая оружие массового поражения. Любую магию, даже ту, что считали запретной. Любые способы получения энергии. Мы истощали ресурсы планеты и высасывали творческие силы из людей. Дошли и до массовых жертвоприношений, это тоже способ получения силы. И в конечном счете человечеству надоело. Толпа обратилась против нас, и занятые друг другом, мы не поняли вовремя ее опасности. Люди убивали наших адептов в наше отсутствие и набрасывались на нас, когда мы были обессилены. И в итоге все мы были заточены в тюрьму, построенную рядом с никому неизвестным городком Гмундн специально для того, чтобы удерживать Владык. Чтобы удерживать нас.

Владычица развела руками:

— Дальнейшее ты знаешь лучше меня.

— И теперь ты сжигаешь собственные жизненные силы, чтобы дозваться до меня, — задумчиво сказал Килиан.

Ему вдруг вспомнился жуткий образ волка, отгрызающего собственные лапы, чтобы выбраться из капкана. Профессор, рассказывавший об этом, превозносил это как подвиг духа. Но Килиан тогда задавался вопросом: а смог бы он поступить также? Едва ли. А вот Ильмадика, похоже, смогла.

— По большей части, — ответила Ильмадика, — Но твой крестик мне помог. Я вызвала в нем процесс ядерного распада меди. И впитала выделившуюся энергию. Та самая запретная магия Владык. Она позволила мне восстановить свое здоровье, подорванное попытками найти живого человека. После чего я связалась с тобой. Так что ты спас меня. Спасибо.

— Я не сделал ничего особенного, — счел своим долгом ответить юноша.

Хотя, конечно, ему приятно было такое услышать.

Пожалуй, это было даже самым приятным, что мог он услышать в своей жизни.

— А по-моему, сделал, — настойчиво ответила Ильмадика, — И я хочу отблагодарить тебя. Как я могу это сделать?

Первая пришедшая на ум мысль вызвала у Килиана сперва смущение, а потом — жгучий стыд и негодование. Это было настолько низко, настолько приближалось к моральному горизонту событий, что юноша отмел не только эту мысль, но и все последующие поиски иных вариантов.

— Этого не требуется, — твердо сказал он, — Помочь человеку в столь отчаянном положении — естественное желание, которое не требует награды. Тем более, что мне это по сути ничего не стоило. Не говоря уж о том, что ты уже отблагодарила меня знаниями о событиях Заката Владык.

Вообще, ученый с запозданием подумал, что правильным ответом было бы расспросить подробнее о том, что она знала. Советуясь с настоящей Владычицей, он мог совершить научный прорыв. Но пришла такая мысль уже после того, как он сказал, что не нуждается в награде.

— Знания? — Ильмадика на мгновение задумалась, — Точно! Ведь ты же чародей!

Теперь настал черед Килиана горько рассмеяться:

— Если бы. Магия мне недоступна. Я исследую ее, пытаюсь воспроизвести по Дозакатным текстам. Но у меня ничего не выходит. Тот случай в твоей лаборатории был уникальным.

— А что именно ты пытаешься воспроизвести? — тут же спросила женщина.

Кажется, в первый раз Килиан в полной мере почувствовал, что имеет дело не с девой в беде, а с коллегой-ученым.

— После случая в лаборатории в основном ту же молнию. Однажды она у меня получилась, значит, я могу это сделать. Но как бы я ни старался воспроизвести все условия…

— А как ты это делаешь? — уточнила Ильмадика, — Могу я взглянуть на твои записи?

— Э-э-э… — вопрос сбил ученого с толку, — Но они ведь в реальном мире…

— Мы же в твоей голове! Просто подумай о них!

На то, чтобы целенаправленно подумать о своем лабораторном журнале, ушло некоторое время. Молодой ученый сходу принял правила, которые диктовала ему богиня, но это не значило, что ему было легко понять, как они должны работать. Но вот, наконец, после десяти минут концентрации посреди кристального грота возник стол, заваленный бумагами. Точно такой же, как тот, что стоял в его комнате, и даже бумаги были теми же самыми.

На то, чтобы изучить их, у Владычицы ушла лишь пара минут.

— А откуда ты берешь энергию? — сходу спросила она, — Без энергии не будет работать ничего; ни машина, ни заклинание. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать, это фундаментальный закон.

— Эжени утверждают, что магию питает душа самого мага, — несколько неуверенно ответил Килиан.

Этот момент всегда вызывал у него кое-какие сомнения. Если человек сам представляет собой источник энергии, да еще и столь мощный, то зачем Дозакатным, знавшим о магии несравнимо больше их, вообще нужны были другие способы получать ее? Это не имело смысла.

— Кто такие эжени? — нахмурилась Ильмадика.

— Чародеи, — с запозданием Килиан вспомнил, что титул «эжени» стали использовать уже во времена Возрождения цивилизации после Заката, — Или псионики, как их называли у вас.

— Термин «псионик» придумали, потому что ученым ослам не хотелось признавать использование «сказочных» слов вроде «маг», «чародей» и «волшебник», — отмахнулась женщина, — В общем, я поняла. Ваши маги питают заклятья за счет культивации своей базовой псионической энергии и не знают других вариантов. Из всех способов подпитывать заклинания энергией вы помните только самый мощный… Но и самый нестабильный.

«И недоступный тебе», — мысленно закончил он. Почему? Неизвестно. Но возможно, Владыки не были теми, кого теперь называют эжени? Возможно, это какой-то принципиально иной путь развития волшебства?

— Ты упоминала, что подпитывала заклинания из собственных жизненных сил, — припомнил юноша, — Значит, я смогу так же?

— На молнию? Не вздумай! — замахала руками Владычица, — Это убьет тебя с пары применений. Собственно, даже там, в лаборатории, это едва тебя не убило.

Килиан вспомнил свое состояние тогда. Да, после успешного сотворения заклинания он чувствовал себя изможденным. Обессиленным. Тогда он объяснил это исключительно своей неопытностью. Выходило, что от попыток колдовать в своей темнице Ильмадика чувствовала то же самое? И при этом все равно продолжала пытаться найти людей, пока ей это не удалось? Представив это, ученый ощутил странную смесь жалости и уважения — эмоций, которые он всегда считал противоположными друг другу.

— Впрочем, использовать базовую псионическую энергию все равно стоит, — продолжала тем временем богиня, — Но использовать их нужно с умом! Это как закон рычага, представляешь примерно? Ты прикладываешь мало сил, чтобы получить больше и использовать уже их. В данном случае тебе необходимо инициировать процессы ядерного распада или синтеза.

— Об элементарных частицах до наших дней дошли только самые базовые сведения, — развел руками ученый, — Да и то, что осталось, чистая теория, малоприменимая на практике при нынешнем уровне технологий.

— Почему-то я так и предполагала, — хмыкнула Ильмадика, — Но периодическая таблица элементов должна была сохраниться?

— Её знаю, — кивнул Килиан, — Только теперь ее чаще представляют не в виде таблицы, а в виде простого перечисления в столбик.

— Для нашей цели так даже удобнее. Любой элемент выше железа можно понизить, соединив электроны в более тяжелый элемент. Любой элемент ниже железа — наоборот, повысить, разделив атом. Выход материи получается меньше, чем объем исходного реактива, и разница в естественной форме выходит в виде гамма-излучения. Вот эта самая разница представляет собой энергию, объем которой больше, чем объем вложенной базовой псионической энергией. Все, что остается, это перехватить контроль и направить энергию в нужное русло. Смотри…

Килиан с энтузиазмом взялся за новую и необычную отрасль. С пылом и страстью истинного ученого он вникал во все тонкости магии и волшебства. Он испытывал глубокую признательность к Владычице: хотя она всего лишь благодарила его таким образом за помощь с его стороны, но дарила она ему нечто куда более ценное, чем-то, что получала от него. Он чувствовал себя обязанным ей, но странным образом ему это нравилось.

Несмотря на все его усилия, практического результата Килиану удалось добиться только через пару дней. Гранта на исследования он так и не получил. Впрочем, и без того он передумал раскрывать их: слишком четко он понял, что даже среди ученых полным-полно невежественных фанатиков, которым известия об участии Владычицы хватит, чтобы наделать глупостей. Самой Ильмадике причинить вред они не смогли бы, но вот Килиан дорого бы поплатился за свою ересь. Да и не так уж нуждался он в этом гранте, после того как освоил контроль вероятностей.

Ведь удача — главное, чего может недоставать человеку, обладающему разумом.

Шестью годами ранее…

Сегодня Килиан с особым нетерпением и даже предвкушением ждал, когда же Ильмадика постучится в его сознание. В волнении он расхаживал туда-сюда по комнате. Вообще-то, богиня посещала его отнюдь не каждый день. Раз в неделю или две. Иногда даже реже. И каждый раз Килиан радовался, как верный пес, дождавшийся возвращения любимого хозяина.

Так что в принципе, она могла и не прийти сегодня. Но Килиан не сомневался, что она придет. Каким-то нутром Владычица всегда чувствовала, когда происходило что-то важное.

То же, что случилось сегодня, было важным особенно.

Ожидания оправдались. Спустя каких-то два часа ожидания молодой чародей ощутил знакомое чувство проникновения в свой разум. Они с Ильмадикой снова оказались в его кристальном гроте.

— Я кое-что нашел, — пропуская фазу приветствий, воскликнул ученый, — Смотри!

Подумав об одной из сравнительно поздних книг, написанных уже после Заката, он заставил ее проявиться в субреальности своего сознания. Уже раскрытой на нужной странице. За прошедшие годы его навыки в управлении миром своего сознания серьезно возросли, и подобный трюк не составил особого труда.

— Ты упоминала город, рядом с которым построена твоя тюрьма. Гмундн. Так вот, в текстах, описывающих Возрождение цивилизации, я встретил это название!

Ильмадика посмотрела на него неверящим взглядом, и сердце юноши забилось чаще.

— Ты хочешь сказать… — она будто не решалась продолжить и произнести вслух невероятную догадку.

— Да! Я знаю, где искать информацию о нем! Найдя его, я смогу освободить тебя!

Продолжить мысль ему не дали. Мгновенно переместившись, Владычица поцеловала его в губы.

Как-то так сложилось, что Килиан никогда не задумывался, как целуются боги. И если бы кто-то попросил его описать это — хоть до того, хоть после, — едва ли его красноречия хватило бы на что-то большее, чем «Ну, наверное, божественно».

Поцелуй Ильмадики этому описанию вполне отвечал. Страстный, чувственный поцелуй как будто опьянял и окрылял. Все тело отзывалось жгучим, нечеловеческим желанием. Стоило ее губам коснуться его, как Килиан ощутил себя особенным, избранным, — и это ощущение целебным бальзамом ложилось на израненную душу бастарда.

По крайней мере, тогда он видел это так.

— Спасибо, спасибо, — шептала Ильмадика после того, как поцелуй прервался.

— Это… несколько преждевременно, — ответил Килиан, хотя такой поворот привел его в изрядное замешательство. Да что там, его бросило в жар, а гормоны как будто взбесились. Он чувствовал себя великим и могущественным, но остатки здравомыслия все же заставили его обдуманно подойти к вопросу предстоящей работы.

— В общем, я нашел упоминание Гмундна. Он находится в Землях Порчи, где-то к северу от островов. Точного местонахождения автор не знает. Но известно, что эту тайну хранит герцогский род Идаволла.

— То есть, твой отец, — сделала вывод Владычица.

Естественно, она уже знала, чьим бастардом был Килиан. Она была единственной, кому он рассказал об этом.

— Да. Мой отец.

Ни один мускул не дрогнул на его лице… При условии, что применительно к проекции в субреальность его сознания вообще имело смысл говорить о мускулах.

— К сожалению, даже если я каким-то неведомым образом встречусь с ним… что само по себе непросто, потому что он знать не желает, жив ли я вообще… В общем, вряд ли он мне расскажет. Тайна — она и есть тайна; он передаст ее только своему настоящему наследнику, маркизу Амброусу. Кроме того, есть и другая проблема. Экспедиции в Земли Порчи строжайше запрещены. Это абсолютное табу. Причем не только на территории Идаволла: запрет носит международный характер и, похоже, остался со времен возрождения цивилизации после Заката.

Чародей слегка запнулся. Он почти сказал, что ради Ильмадики готов совершить государственный переворот, бросить отца в темницу и выпытать у него секрет. Но все-таки его мысль склонялась к более реальным планам. Нужно было действовать не силой, а умом.

— В общем, я еще подумаю, как обойти эти проблемы, — скомканно закончил он.

— Я верю, что у тебя это получится, — заявила Владычица, — Но тебе необязательно действовать в одиночку. Найди людей, которые не заявят на тебя в Инквизицию. Расскажи мне о них. И я обучу их колдовству, сделав своими Адептами. Они помогут тебе.

Идея привлечь к столь важному делу других людей казалась ему тяжелой и опасной, но он не посмел возражать.

Четырьмя годами ранее…

Килиан был зол. Впервые за шесть лет их знакомства он по-настоящему злился на Ильмадику. Злиться на божество — довольно кощунственно, а уж злиться на женщину, которую любишь — и вовсе скотство.

Но все же, она, оставаясь и той, и другой, наступила ему на особенно больную мозоль.

— Кого ты избрала своим Первым Адептом? — без приветствий воскликнул он.

Вообще, он старался задать этот вопрос спокойно, но злость и негодование все же просочились сквозь все барьеры, как просачивается вода через дырявую крышу.

— Зачем задавать вопрос, на который знаешь ответ? — вздохнула Ильмадика. Пыл юноши слегка подостыл, когда он почувствовал, что ей нелегко далось это решение.

Интонация Владычицы заставила его почувствовать болезненный укол в сердце.

— Разве не я стоял у самых истоков твоего ордена? — напомнил чародей, все еще обиженный такой несправедливостью, — Разве я не сделал для тебя больше, чем все они вместе взятые?

— Разве ты действовал ради положения и почестей? — парировала богиня, — Разве ты не сделал всего этого ради меня?

— Да, но…

— Ты уверен? — прервала его она, — Если тебе это все-таки настолько необходимо, ты можешь сказать об этом. Не думай, что я разгневаюсь или буду мстить. Мне не впервой ошибаться в людях.

И столько боли было в этих словах, что Килиана охватил жгучий стыд за мелочные претензии. Ощущение избранности вскружило ему голову, заставив поддаться тщеславию и эгоизму. Как будто орден Ильмадики должен был стать для него компенсацией за униженное положение бастарда. Но ведь это неправильно. Орден Ильмадики был создан, чтобы освободить ее из заточения, и не вправе он был требовать чего-то еще. Тем более чего-то столь жалкого.

Впрочем, даже если так, важную роль играло и то, кто именно стал Первым Адептом вместо него. Любого другого человека Килиан бы принял, не ропща.

— Пойми меня, пожалуйста, — прочитав его мысли, Владычица ободряюще улыбнулась, — У каждого есть свои сильные и слабые стороны. Ни один из моих Адептов не сравнится с тобой в науках и волшебстве. Не думай, что я не ценю этого. Но для лидера необходимы совершенно иные качества; в первую очередь умение ладить с людьми. Скольких ты привлек в мой орден, троих? А он — почти два десятка.

— Как ты вообще нашла его? — задал первый пришедший на ум вопрос Килиан, прогоняя мысли о несправедливости такого состязания.

Справедливо, несправедливо, — какая разница? Главное результат. И от него этих результатов было недостаточно. Он подвел Владычицу.

Эта мысль засела в его голове, как стрела с зазубренным наконечником.

— За счет воспоминаний в твоей голове, — пояснила богиня, — Мне стало интересно, что за человек, к которому ты испытываешь столько злобы. Да, я понимаю, что тебе было бы неприятно подчиняться ему. Я понимаю, как тебе тяжело, и ценю твои жертвы. Поэтому я разрешаю тебе действовать в одиночку, — там, где это возможно.

— Спасибо, — ответил юноша, но голос его был совсем невесел.

Как будто даже теперь то, кто он есть, делало его существом низшего сорта, чем все эти благородные, законные аристократы. Даже здесь, в Ордене, то, что он не был воспитан как знатный господин, делало его хуже других.

— Кто знает, — как бы в пространство задумчиво произнесла Ильмадика, — Возможно, твои научные познания окажутся ценнее и принесут нам больше пользы, чем его лидерские качества.

Килиан на это надеялся. И очень хотел делом подтвердить это.

Годом ранее…

В этот день Ильмадика была непривычно мрачной и задумчивой, что закономерным образом повлияло и на настроение Килиана. Как будто мрачная туча накрыло солнце, освещавшее его жизнь.

— У меня новости, — сообщила она, что по понятным причинам было не таким уж частым событием, — Все это время мы были не единственными, кто готовил освобождение.

Она прошлась по гроту, что, как уже запомнил Килиан, означало особую степень волнения.

— Лефевр Кузнец Войны все это время готовил собственный культ. Его сторонники с помощью его магических и технических знаний захватили власть в каком-то мелком эмирате, после чего объединили под своей властью практически целый континент. Теперь он планирует вторгнуться в Идаволл, чтобы добыть координаты Гмундн.

Килиан задумался:

— Но ведь это хорошо, разве нет?.. Нет… По тебе непохоже, чтобы это было хорошо. Значит, я чего-то не учитываю. Чего?

Богиня грустно улыбнулась:

— Ты ведь помнишь, что Закат случился из-за того, что Лефевр боялся предательства со стороны других Владык? Думаешь, тысяча лет в заключении уменьшила его паранойю хоть немного? А кроме того, есть еще одна деталь. Он владеет чарами, которые позволят ему вызвать ядерный распад органической материи. С их помощью можно уничтожить любого из нас и забрать наши силы себе. Если его адепты освободят его первым, едва ли я смогу рассчитывать на свободу. Скорее на уничтожение.

Чародей медленно кивнул:

— Значит, нам необходимо ускориться. Или… нет.

Он вдруг улыбнулся, чувствуя, как на глазах формируется план действий:

— Мы можем использовать его в своих интересах. Знаешь, как говорят? Сыр из мышеловки достается второй мышке.

Улыбка Владычицы была довольно неуверенной, но кажется, его энтузиазм поднял настроение и ей.

Килиан надеялся, что она верит в него хоть на сотую долю так, как он верит в неё.

— У тебя есть план? — спросила богиня.

— Для начала мне нужно знать, что собирается делать Лефевр, — заметил Килиан, — Ты, похоже, неплохо знаешь его. Чего от него следует ожидать?

— Лефевр груб и прямолинеен, — ответила Ильмадика, — Он гениальный ученый, но подход к решению проблем у него скорее воинский. Главное, на что он полагается, это превосходство в численности и вооружении. Своим адептам он дал технологии и магию, во многом превосходящие то, что я смогла дать вам. Ваша отстающая на семьсот лет армия не сможет противостоять им.

Ученый медленно кивнул:

— В таком случае, нас ждет война с превосходящим противником. Как минимум, я попробую сфальсифицировать древние записи, согласно которым в Гмундне находится то, что может спасти нас в такой ситуации.

— Если только твой отец не решит, что даже опасность завоевания не стоит риска освобождения Владык, — заметила богиня.

— Отец не решит этого. Он одержим благом своей страны. Это — его величайшая цель, и выше нее он не поставит ничего и никогда. Он рискнет, если не будет видеть иного выхода.

— Хорошо, — кивнула она, — Будем считать, что тебе виднее. Думаю, освободившись, я смогу прийти на помощь. Я бессмертна; при необходимости я смогу сразиться со всем культом Лефевра одновременно.

Килиан потер подбородок:

— Но все же, мне не хотелось бы доводить до такой крайности, — неохотно признал он.

Какая-то часть его, наоборот, хотела, чтобы Леандр Идаволльский оказался загнан в угол и вынужден был просить помощи у него. Но все же, Килиан давно уже не романтизировал войну. Он любил говорить, что ему плевать на других людей, но все же… Все же что-то в нем не желало соответствовать этой установке. Что-то в нем желало избежать побочных жертв. Не совесть, понятное дело: откуда совесть у презренного бастарда? Может быть, какое-то своеобразное понятие справедливости, — хотя юноша затруднился бы объяснить, в чем оно заключается.

— Как именно Лефевр начнет атаку? — спросил ученый, — Он просто без объявления войны высадит войска на берегах Идаволла?

— Вряд ли, — покачала головой женщина, — Скорее всего, он попытается сперва решить дело одним стремительным ударом.

— Мы можем использовать это, — заметил Килиан, — Все, что нам нужно, это три вещи. Первое, адепты Лефевра должны узнать координаты Гмундна. Второе, отец должен осознать опасность того, что они доберутся до Тюрьмы Богов. И третье, кто-то из нас должен оказаться в числе тех, кого отправят помешать им.

Под «кем-то» он, разумеется, подразумевал себя. И даже не особенно скрывал это.

Кто еще может справиться с этой задачей?

— Мне необходимо встретиться с Первым Адептом, — неохотно заметил чародей, — Он должен быть готов сыграть свою роль, когда придет время. Кроме того, нужно понять, когда именно Лефевр нанесет удар. У него есть агенты в Идаволле?

— Точно не знаю, но почти уверена, что есть, — развела руками Ильмадика.

— Тогда мы должны следить за новостями из дворца. Узнаем, какое событие даст ему лучший момент для атаки, и сможем повлиять на вероятности, чтобы она сложилась наиболее выгодным нам образом. Столкнув Лефевра и Идаволл, мы останемся настоящими победителями.

— Прекрасно, — вот теперь Ильмадика по-настоящему улыбнулась, — Знаешь… Я рада, что ты со мной.

От этих слов Килиан почувствовал себя окрыленным.

Ради этого стоило жить.

Тремя днями ранее…

— Я еще перепроверю данные, — рассказывал Килиан, — Но в целом, я почти уверен, что нашел нужное место. Можно передавать информацию Герцогу и начинать готовиться к экспедиции.

Ильмадика слушала, не отрываясь. Чародей рассказывал ей, как расшифровал координаты Гмундна. Рассказывал подробно, обстоятельно. Силясь заслужить ее одобрение.

Одобрение и восхищение. Сейчас он нуждался в них больше, чем когда-либо.

— Если повезет, то мы успеем добраться туда раньше, чем адепты Лефевра, — продолжал он, — Но рассчитывать будем на то, что с ними придется все же сражаться без тебя. Как я понимаю, Лефевр пока не знает о нас. Это дает нам преимущество, но…

— Что тебя гложет? — спросила вдруг Владычица.

Килиан недоуменно посмотрел на нее.

— В смысле?

— Тебя что-то гложет, — ответила Ильмадика, — Что-то, о чем ты не хочешь думать. И ты гонишь от себя эти мысли, вновь и вновь говоря о том, что уже давно понятно и тебе, и мне.

Чародей улыбнулся. Порой он забывал, что общается с божеством.

— Да. Есть то, о чем я думать не хочу. Лана.

— Кто это? — нахмурилась богиня.

— Девушка-эжени, которая помогает мне бороться с адептами Лефевра… Потому что доверяет мне.

— А, — вспомнила Ильмадика, — Та, что влюблена в твоего брата.

Килиан слегка дрогнул:

— Да. Та, что влюблена в моего брата. Но сейчас меня волнует совсем иное. Что будет с ней, когда мы победим? Ведь узнав, что я обманывал ее все это время, она уже не поверит, что твое освобождение сулит миру что-то кроме нового глобального катаклизма.

Усилием воли он старался оставаться в рамках логики и расчета. Но внутренне ему было гадко и противно уже от трех слов в этом рассуждении.

Я. Её. Обманывал.

— Иными словами, когда ты освободишься, она с большой долей вероятности станет нашим врагом. Если мы столкнемся в бою, то я смогу без труда уничтожить ее. Но я… не хочу этого. Просто не хочу.

— Жаль, что она не прислушается к тебе, — как-то отрешенно заметила Ильмадика, — Я бы очень хотела видеть столь примечательную даму в своем ордене.

Услышав это, Килиан вдруг подумал, а смог бы Первый Адепт убедить Лану, будь он на его месте?

Наверняка.

— Этого не будет, — покачал головой юноша, — Если бы я знал заранее… Какой она будет; то попробовал бы с самого начала убедить ее, что не все Владыки несут лишь разрушение… Но теперь уже поздно.

Он устало потер переносицу.

— Я скорректировал вероятности, чтобы её не включили в отряд, который отправится на поиски Гмундна. Четыре раза. Но я чувствую, что этого недостаточно. Как бы я ни старался исключить его, событие остается в матрице вероятностей.

— Не всего можно добиться магией, Килиан, — мягко заметила Владычица, — Иногда нужно просто… смириться. Ты очень многого добился; ты обучаешься быстрее любого из моих адептов как в эту эпоху, так и в предыдущую. Но есть вещи, которые неподвластны даже тебе. Например, женское сердце.

— А ты?.. — спросил юноша, охваченный отчаянной надеждой, — Ты можешь помочь мне с этим?

Однако богиня лишь покачала головой:

— Если такова судьба, то это случится. Так или иначе.

Килиан молчал. Он привык видеть свою Владычицу всемогущей, — пусть даже разумом он прекрасно понимал, что на самом деле это совсем не так. Но в этот раз она не могла ему помочь.

Никто не мог.

— Если ты теперь решишь отступить… То я пойму, — серьезно сказала женщина, — Я понимаю. Она дорога тебе. И ты не хочешь причинять ей вреда. Если ты решишь, что она для тебя дороже, чем я…

— Этого не будет, — повторил чародей, — Я принял решение. И я не отступлюсь от него. Я обещал, что я освобожу тебя. И я освобожу тебя.

— Спасибо, — ответила она, — Ты самый лучший из моих адептов.

Но в этот раз даже такие, столь желанные слова не помогали ему не чувствовать себя дерьмом.

Настоящее время…

— Здравствуй, Килиан. Наконец-то я вижу тебя своими собственными глазами.

Странным образом чародею показалось, что вживую Владычица Ильмадика еще прекраснее, чем в субреальности его сознания. Объективно это было не так: ни потеки мутной жидкости неведомого состава, ни бледность и истощенность от многократного высасывания жизненных сил еще никому красоты не добавляли. Но эта трогательная беззащитность, с которой дрогнули босые ноги, ступив на железный пол… И в то же время — это неуловимое ощущение достоинства, позволявшее ей держаться по-королевски, даже будучи обнаженной.

Любой, кто увидел бы её сейчас, не усомнился бы ни на секунду, что перед ним богиня. Настоящая. Вечная. Великая. Всемогущая. Несравненная.

Казалось, что кроме нее Килиан не видит ничего и никого. Его силы иссякали, перед глазами всё плыло. Но странным образом лик Владычицы он видел по-прежнему четко и ясно. Он видел, как потянулась женщина и как мотнула головой. А затем подошла к соседней капсуле.

— Знаешь, Лефевр, — задумчиво произнесла Ильмадика, воздев ладонь над прозрачной крышкой, — Ты мог бы чуточку поменьше плевать вниз, когда сидел наверху. Тогда все сложилось бы по-другому. Может быть.

Килиан не видел, что произошло. Лишь какой-то отблеск красного света. Странный булькающий звук, какой бывает, когда пытаешься произнести что-то, будучи с головой погруженным в воду. Что это был за звук?.. Кажется, он догадывался, но догадка ускользала. В глазах темнело, и мысли путались.

Ожоги, нанесенные халифом, постепенно убивали его. А Ильмадика уже шла к следующей капсуле. Кажется, она говорила что-то еще заключенному там божеству, но ученый уже не мог расслышать ее слов.

«Держись»

В чувство его привело ласковое прикосновение женской руки. Казалось, электрический разряд пронзил все тело ученого. Килиан застонал и задергался, но в следующее мгновение вдруг осознал, что боль уходит.

Его раны заживали.

Разлепив веки (когда он вообще успел закрыть их?), Килиан увидел склонившуюся над ним Ильмадику. Он чувствовал себя здоровым и бодрым, казалось, как никогда прежде. Раскаленная кольчуга валялась рядом, разорванная пополам. Остатки одежды дымились, но ожогов под ними как не бывало.

— Ты меня не покинешь, — в голосе богини прозвучала властность и уверенность… с каким-то едва различимым оттенком сексуальности.

«Ты мой» — как бы говорил этот голос, — «Навсегда».

Что ж, Килиан был совсем не против.

— Я не знал, что ты способна исцелять, — произнес чародей и тут же мысленно укорил себя за глупость. Она же Владычица; конечно же, она способна на многое, о чем он не знал.

Она всемогуща.

Ильмадика рассмеялась, — впрочем, беззлобно и не обидно.

— Человеческое тело — мой храм и мои владения. Даже если ты лишишься рук, я смогу дать тебе новые. Лучше старых. Ты разве не знал? Это Я наделила Владык бессмертием. Я придумала, как сделать нас неуязвимыми даже для такой непреодолимой силы, как Время. Поэтому мы не стареем: я сделала себя и остальных такими, что мы не состаримся никогда.

Владычица чуть улыбнулась, склонив голову набок:

— Впрочем, тебя ведь это пока не интересует, не так ли? Ты еще слишком молод, чтобы волноваться о времени и о старости. Они еще где-то далеко. Ты хочешь иного. Скорость. Сила. Могущество…

Она подмигнула:

— Сексуальность.

Килиан молчал. Осознание того, что он еще жив, хотя еще минуты назад ожидал неизбежной смерти; того, что событие, заглядывать за которое он не смел, все-таки произошло… Все это приводило его в состояние, близкое к опьянению. Ученый как будто не мог до конца поверить в реальность происходящего; казалось, стоит сделать это, и все события последних лет развеются, как сон. Он даже не спрашивал, как работает на практике то волшебство, о котором она говорила.

— Все это я дам тебе… если ты захочешь, — продолжала Ильмадика, — Но учти. Назад пути уже не будет. Если ты примешь мой дар, то наши судьбы отныне будут связаны навеки. Если ты не готов к этому, то лучше не рискуй. Я не буду обвинять тебя, если ты откажешься. Это только твой выбор.

— Я согласен, — хрипло проговорил юноша.

Богиня улыбнулась:

— Я рада, что не ошиблась в тебе.

Когда она вновь дотронулась до него, тело Килиана охватило насыщенное фиолетовое сияние. Как будто огонь сжигал его плоть; но при этом этот огонь не обжигал. Скорее приятно щекотал.

Огонь сжигал его плоть, — и огонь же порождал её заново.

Постепенно ощущение щекотки становилось сильнее и уже не казалось таким приятным. Но Килиан не жаловался и не дергался, полностью доверившись древним чарам. Владычица Ильмадика оделила его своим даром, и это само по себе было поводом для подлинного счастья.

Минуту спустя чародей почувствовал боль. Боль во всем теле, как будто в него вонзили миллиарды мельчайших иголок. Он закричал, но мгновением позже боль исчезла, сменившись невероятным, невыносимо-сладким наслаждением. Наслаждением, которого он не испытывал никогда в жизни; наслаждением, похожим на сексуальный экстаз, но в сотни, в тысячи раз сильнее.

Оно тоже продлилось считанные секунды, сменившись яростным воодушевлением, подобным величайшей из битв. Мощнейший выплеск адреналина. Когда лишь полоса стали отделяет тебя от смерти. Лишь полоса стали и собственное мастерство. Это было ощущение, по-настоящему кружащее голову. Одновременно прекрасное и пугающее.

Снова боль. Снова щекотка. Снова наслаждение. Снова воодушевление. И снова. И снова. И снова. Ощущения сменялись все быстрее, и Килиан уже просто не успевал их отслеживать. Его мозг не понимал, как ему реагировать на них, они перемешивались, подобно молекулам в зарождающейся звезде. В какой-то момент смена ощущений стала странным образом складываться в слова:

«Люби меня. Думай обо мне. Служи мне»

Ученый не слышал этих слов ушами: казалось, он слышал их всем телом. Каждая клеточка, изменяясь, говорила ему это. Говорила на языке ощущений, древнейшем из всех языков.

«Желай меня. Восхищайся мной. Подчиняйся мне»

Эти слова не подавляли его мыслей. Лишь вскрывали то, что Килиан чувствовал в себе с того самого момента, как впервые увидел её — тогда, в лаборатории. Так есть ли смысл отрицать то, что уже давно часть тебя? Есть ли смысл бороться с собственной рукой или с собственными глазами?

«Будь частью меня. Будь моим продолжением. Будь мною»

Лана остро жалела, что не умеет летать.

На исцеление Тэрла, раненного халифом, не ушло много времени, и возможно, Килиана еще можно было нагнать. Воин больше не хромал; однако попытки забросить на верхний этаж веревку с крюком так и не увенчались успехом. Шахта оказалась слишком узкой, а расстояние слишком большим.

Около минуты Лана пыталась поймать ощущение полета. Найти нужную эмоцию, воспоминание. Концентрировалась на образах птиц, ловила ощущение волшебных снов о полетах в облаках, вспоминала, что чувствовала, когда Килиан уносил её с обреченного корабля. Но все впустую. Взлететь ей так и не удалось, не говоря уж о том, чтобы нести на себе еще и Тэрла.

Они напрасно теряли время. Нужно было двигаться к самой вершине здания; несложно было догадаться, что-то, что пытались заполучить адепты, находилось именно там. Оставалось лишь искать какой-то другой способ подъема и молиться, чтобы они не разминулись с Килианом и Мустафой.

Не разминулись. Немного пройдясь круговыми коридорами, Лана и Тэрл обнаружили второй лифт. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как его двери открываются, и из них выходят Килиан…

…и незнакомая Лане женщина. Очень красивая, невероятно, нечеловечески красивая женщина. У неё была идеальная кожа. Идеальные волосы. Идеальное лицо. Идеальная фигура.

Все слишком идеальное — настолько, что эта идеальность казалась чем-то неправильным. Странным. Пугающим. Как будто все инстинкты кричали: Берегись! Это обман! Уловка! Мираж! Болотный огонь! Песня сирен, влекущая на погибель!

— Значит, это и есть твои друзья?

Глубокий, сильный и размеренный голос женщины подавлял, гипнотизировал… привлекал. Что-то было в нем такое, что заставляло слушать его и слушать… все сильнее погружаясь в транс. Отдавая свой разум на волю его Владычицы…

Владычицы?

Внезапная догадка заставила Лану тряхнуть головой. Это какие-то чары. Несомненно. И, не особо задумываясь, как это будет выглядеть со стороны, чародейка торопливо сотворила отгоняющий жест, напоминающий молнию. Кажется, никто не обратил на это особого внимания. А в голове её слегка прояснилось.

— Мустафа мертв, — сообщил тем временем Килиан, — Лефевр тоже. Мы выиграли это сражение. А вскоре выиграем и войну.

— А остальные Владыки? — неожиданно для самой себя спросила Лана, — Они все мертвы?

И то, что Килиан промедлил с ответом, стало ей ответом само по себе. Вот, значит, как… Чародейка почувствовала, что пол уходит у нее из-под ног. Предана. Снова — предана.

— Почти, — ответил наконец ученый.

Какое-то время Иоланта переводила взгляд с него на женщину и обратно. А затем сделала книксен. Не столько потому что считала это уместным, сколько просто-напросто от растерянности.

Она не знала, как приветствовать божество.

Божество, что способно разрушить мир.

— Владычица…

— Ты проницательна, — ответила та с легкой улыбкой, — Ты верно догадалась. Я — Ильмадика, последняя из Владык… И величайшая.

— Это вы были заключены в этой тюрьме? — уточнил Тэрл.

Кажется, его тоже затронуло рассеивание чар, и воин не демонстрировал ни малейших признаков расслабленности и внушаемости, характерных для гипноза. Дошла волна рассеивания и до Килиана, но его поведение внешне не изменилось.

Похоже, что его влияние этой женщины затронуло куда глубже.

— Мы, — подтвердила Ильмадика, — Даже свергнув Владык, простые люди не нашли способа убить нас. Поэтому они заточили нас в этой тюрьме, надеясь, что никто и никогда не найдет нас. Они не учли лишь того, что мы сможем со временем направить свое сознание прочь. И найти себе сторонников среди людей.

Все взгляды обратились к Килиану. Чародей в ответ лишь развел руками:

— Да. Я адепт. Прости, Лана. Не следовало тебе доверять мне.

Казалось, её сердце пропустило удар. «Нет, нет… Пожалуйста, пусть все будет не так…»

Но Мир был глух к её мольбам.

— Ты лгал мне? — выдохнула девушка, — С самого начала ты лгал мне?

— В некоторых вопросах, — ответил Килиан, — Кое-о чем я не мог сказать правду… Потому что этим подставил бы не только себя.

Он отвел глаза, стыдясь посмотреть на неё.

— Я не лгал, когда рассказывал о себе. Я не лгал, когда говорил, что хочу помочь. Я не лгал, когда сказал, что хочу быть тебе хорошим другом… И когда позволил себе тот злосчастный поцелуй, я тоже не лгал!

— Но ты лгал в другом, — указала Лана, — Ты знал, прекрасно знал, что находится в Гмундне!

— Да, — не стал спорить ученый, — Я знал. Именно поэтому я отправил то послание с предупреждением. Тогда я не знал ни тебя, ни Тэрла. Мне не было дела до Леандра и Амброуза. Но если бы атака адептов Лефевра увенчалась полным успехом, у меня не было бы никакой надежды освободить Ильмадику. Тогда это было моим основным интересом во всем этом… Впоследствии ситуация изменилась.

Владычица с легким удивлением посмотрела на него и явно хотела что-то сказать, но Тэрл перебил её:

— Это все неважно. Владыки опасны. Их заточили в эту тюрьму, потому что когда-то они разрушили старый мир. Попытавшись освободить их, ты предал и Идаволл, и все человечество.

— Не все Владыки одинаковы, — возразил Килиан, — Мир разрушила война; война, устроенная Лефевром и Эландом, а не Ильмадикой…

Но Тэрл лишь упрямо мотнул головой.

— Это неважно, — повторил воин, — Мы не можем рисковать миром из-за чьих-то симпатий. У меня есть долг перед моей страной, Реммен, и у меня есть четкий приказ.

Меч уже был у него в руках. Сделав шаг вперед, гвардеец ударил. Быстро, с минимальным замахом, целясь в горло богини. Ограниченная дверями лифта, Ильмадика не могла отпрыгнуть назад и не успевала воспользоваться заклинаниями.

Однако на пути Тэрла вдруг оказался Килиан. Ученый переместился с такой скоростью, что казалось, он телепортировался. С болезненным хрустом кулак его врезался в грудь воина, отбрасывая метра на три назад и опрокидывая навзничь.

Лана замерла, ошарашенно глядя на друга… Бывшего друга. За мгновение до атаки он разительно изменился. Распрямились его плечи, изгоняя легкую сутулость книжника. Четче очертились контуры мышц, почти не прикрытые обрывками рубашки. Утратила краски и потемнела его кожа, как будто по венам вместо крови пустили замогильный мрак. На этом фоне особенно ярко горели фиолетовые глаза; их свет, казалось, распространялся по всему телу, наполняя его неестественной, потусторонней энергией.

А главным, что изменилось, стала пластика движений. Ими хотелось любоваться, как грацией пантеры. Да. Именно пантеру больше всего напоминал сейчас ученый.

Хищного зверя. Но не человека.

— Никто. Не тронет. Ильмадику, — изменился и голос юноши, превратившись в глубокий, бархатистый, оперный баритон, зачаровывавший не хуже, чем гипнотический голос богини.

И хотя в иной ситуации Лана с удовольствием слушала бы такой голос, сейчас она испытывала лишь ужас. Ужас от простого осознания. Килиана Реммена, её самого близкого друга, больше нет. А может быть, никогда не существовало. Есть лишь адепт Ильмадики.

Вырвавшись из наваждения, вызванного колдовским голосом, чародейка бросилась к Тэрлу. Командующий гвардией как раз пытался подняться с пола. Удар в грудь сломал ему два ребра, но воин собирался продолжать сражаться. Воздев руку, Лана начала процесс исцеления, краем глаза продолжая следить за ученым и Владычицей.

— Мой защитник, — сперва голос Ильмадики казался нежным. Но при ближайшем рассмотрении Лана расслышала в нем весьма неприятный оттенок высокомерия.

Это не был тот голос, которым женщина говорит о защищающем её мужчине. Скорее уж так можно говорить о собачке, выучившей новый трюк. «Килиан, служить!», «Килиан, охраняй!». «Килиан, апорт!», «Килиан, место!».

Впрочем, как подозревала чародейка, следующей командой должна была стать «Килиан, фас!».

Понял это и Тэрл. Не тратя времени на новые слова, он схватился за винтовку.

Откликнулись энергии Хаоса, вызывая осечку в старинном оружии. А мгновением позже на тело воина обрушился разряд молнии, оттолкнув его еще дальше назад. Энергии заклинания не хватило, чтобы убить его, но встать командующий гвардией уже не мог.

— Сколько можно, — недовольно произнес Килиан, неторопливо приближаясь к поверженному противнику, — Хватит, Тэрл. Ты не сможешь победить. Не теперь. Я тщательно спланировал этот бой и расставил все триггеры вероятностей, еще когда догадался, что отец отдал тебе приказ убить меня. Даже без даров Ильмадики у тебя не было бы ни одного шанса. Ты не послужишь своей стране. Ты только зря погибнешь.

«Отец?» — не поняла Лана. Впрочем, сейчас некогда было обдумывать это.

Решительно сделав шаг навстречу, она заступила дорогу бывшему другу.

— Тогда тебе придется убить и меня.

— Лана, — Килиан поморщился, — Не надо, пожалуйста. Неужели ты не видишь, что это бесполезно?

— Вижу, — мотнула головой девушка, — Я все вижу. Но я не могу просто отвернуться, сказав, что это не мое дело, и позволить тебе убить моего друга. Ты ведь сам прекрасно понимаешь, Кили.

— Понимаю.

На темном, каком-то демоническом лице юноши отразилась боль. Какая-то… ожидаемая боль.

Как будто он знал заранее, что должно случиться.

— Хватит разговоров, — подала голос Ильмадика, — Килиан, убей их обоих, и займемся наконец подготовкой к моему возвращению в мир. В конце концов, твоя богиня стоит тут голая. Согласись, это не очень прилично.

Килиан посмотрел на неё, затем на Лану, и на кончиках его пальцев заискрили разряды молний. Против своей воли чародейка задрожала. Она прекрасно понимала, что даже если она отразит щитом одну или две атаки… С новыми силами Килиана она ему не соперница.

Да и не хотела она с ним сражаться. Победителей в этой битве не будет.

Адепт молчал. Он не говорил ничего, но и не нападал. И это ожидание становилось невыносимым. Страшно вот так, смотреть в глаза смерти. Против своей воли Лана закрыла глаза. Пусть это все поскорее кончится.

— Не надо, — низкий голос юноши прозвучал странной смесью бархатистого демонского баритона с его обычным человеческим голосом.

— Что? — кажется, вопросы Ланы и Ильмадики прозвучали одновременно.

— Не надо убивать их, — сформулировал свою мысль Килиан, — Они едва ли сейчас согласятся присягнуть тебе, но могут послужить по-другому. Пусть передадут послание другим. Пусть несут в мир весть о твоем возвращении. Чтобы Полуостров трепетал перед тобой. Моя Владычица.

Лана во все глаза уставилась на юношу, постепенно возвращавшегося в привычный человеческий облик. Что побудило его сказать это? Он действительно считал, что этим принесет больше всего пользы своей Владычице? Или же осталось в нем еще хоть что-то человеческое?

Понять было невозможно. Лицо ученого оставалось невозмутимым. Но молнии на кончиках пальцев медленно погасли, когда энергия впиталась обратно в тело.

Ильмадика с любопытством склонила голову набок и задумчиво хмыкнула. Слегка покачивая бедрами, она направилась к Лане. Еле заметно «мазнув» боком по Килиану, Владычица остановилась перед девушкой. Так близко, что она могла чувствовать на себе ее дыхание. Против воли чародейка забеспокоилась и смутилась. Даже не столько от близости. От взгляда, которым Владычица на нее смотрела. От того, как богиня коснулась ладонью её щеки, — не столько, впрочем, чувственно, сколько изучающе.

— Что же в тебе такого особенного? — шепотом произнесла Ильмадика, склонившись к самому её уху.

После чего резко развернулась спиной к чародейке и воину.

— Пусть будет так. В конце концов, мой адепт знает вас лучше, чем я. И он никогда не давал мне повода усомниться в своем уме и верности. Позаботься, чтобы этот отважный человек не наделал глупостей.

— Позабочусь, — пообещала Лана.

Она сама не хотела сражаться в безнадежном бою с бессмертным (бессмертным ли?) божеством (божеством ли?). Она просто хотела, чтобы больше никто сегодня не погиб и не пострадал. Будь то Тэрл, Килиан или она сама. Чародейка никогда не ценила бессмысленных самопожертвований и сражений до последней капли крови там, где эта кровь все равно ничего не изменит.

— Тогда передай всем… — Ильмадика на миг задумалась, — Передай, что настала новая эпоха. Что Владычица Ильмадика, последняя и величайшая из Владык, вернулась и предъявляет права на этот мир. Что еретики с Черного Континента скоро будут уничтожены, и то же самое ждет всех, кто воспротивится моей воле. Те же, кто падут ниц перед моим величием, будут вознаграждены по достоинству. Передай, что Долгая Ночь закончилась. Передай, что в эту самую минуту настает Рассвет Владык.

«Время Владык и время рабов», — мысленно добавила Лана.