Скорчившись за самогонным аппаратом, я таращился на реку Мануксет своим единственным здоровым глазом. Второй глаз держал закрытым, чтобы текущий оттуда гной не приманивал Флотулумов. Они, эти Флотулумы, всегда только и ждали возможности пробраться в наши тела, даже в самые клетки и заразить нас.
— Иди-ка лучше домой, парень.
Я обернулся к старику Мерседесу и дёрнулся, когда сквозь мрак прямо в глаза просочился бледный солнечный лучик. Отвык я от света, даже такого тусклого.
— Сколько сейчас времени? — поинтересовался я.
Старик раздул ноздри и втянул в себя клубочки Флотулумов: они замерцали, устремившись в его тело и волоча за собой хвосты смертоносных нитей. Единственным оставшимся пальцем Мерседес помешал в бочонке с виски.
— Ты чуток перепил. Уже утро и наши хозяева пробуждаются.
Он облизал палец, а затем ткнул им в сторону Старой площади посреди Иннсмута.
Из воздуховодных отверстий в бетоне поднимались хозяева человечества — тысячи Флотулумов всевозможных размеров и форм: полукристаллическая жижа, облака заразы, кислотные пузыри и вздутия. Они завивались спиралями и срастались воедино, целыми пучками цепляясь к углам стальных зданий. Среди всего этого бродила горстка проклятых душ, впитывающих биогенные вещества Флотулумов. Теперь у них, когда-то рождённых людьми, руки обросли шипами и жёсткой коркой, конечности обзавелись лишними суставами, а головы растеклись в бесформенные наросты.
Гуще всего Флотулумы собираются по утрам, когда с берега задувает бриз. Они могут наброситься, ввести в моё тело свою мерзость и превратить меня во что только пожелают: в настолько гнусную помесь, что для поддержания жизни придётся поглощать их всё больше и больше.
Ни за что такого не допущу.
Я выполз из-за самогонного аппарата и стремглав кинулся к небоскрёбу со стальным барельефом, отгораживающему город от Песчаной Косы. Поток тусклых фотонов озарил здание и выпуклые буквы резанули меня будто ножом: ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ.
«Чёрта лысого я к вам присоединюсь» — подумал я. Лучше уж так и буду всю свою жизнь отбиваться, как бабуля, а ей девяносто семь и она до сих пор практически чиста.
О чём я только думал, напиваясь поздно ночью, налакавшись так, что отключился и не смог вернутся домой до зари? Опасность приходила именно днём.
Утоптанная земля тряслась от расцветающих сгустков заразы. Спазмы от вибраций бежали от босых ступней вверх по ногам. Я прибавил ходу, не замечая, как в подошвы впиваются стеклянные осколки и нервы пронзает болью. Боль ничего не значила. Я к ней привык.
Небоскрёб остался позади. Показался песок, прекрасный чистый бежевый песок Косы. Я уже почти добрался домой. Но тут...
Слева, мельком в полумраке: крошечная и хнычущая фигурка: ребёнок?
Откуда здесь взяться ребёнку? Детей держали по домам так долго, как только могли.
Задыхаясь, я застыл на месте, вломившись в гущу медуз-Флотулумов, вокруг парили жуткие светящиеся щупальца, покачивая голубыми фонариками-приманками на кончиках. Через здоровый глаз в меня втекала пульсирующая синева, накрывала зрительный нерв и разливала влечение и страсть — да, страсть — по всему телу. Очарованный, приросший к месту, я упивался заражением, не в силах сопротивляться; одурманенный самогоном и упоённый ароматом приманок, таким приторным, таким крепким.
На руках и спине у меня затрепетали и вытянулись к небесам жгутики. Липкие, как и голубые фонарики флотулумских медуз, мои жгутики плавали в воздухе, выискивая добычу, а когда им попадались жирные мухи и комары, жгутики сокращались и я засовывал эту пищу — живую и копошащуюся — в рот. Мне требовалась еда. У меня не было выбора.
Но вместе с пищей внутрь попадали и биогенные вещества Флотулумов, неразличимые в воздухе и набитые заразной ДНК: нанотехнологические вирусы, созданные хозяевами и натравленные на человечество несколько поколений назад
Студенистые медузы крутились вокруг меня, корчились в слаженном ритме, разделялись на части и подскакивали, а затем искривлялись в новом ритме, каждый раз помахивая приманками-фонариками всё ближе к моим глазам. Им хотелось заставить меня открыть нагноившийся глаз, чтобы вонзить хвостовые приманки в эту вязкость и пробраться в самую мою душу. Всё, что от меня требовалось — открыть глаз и пустить их внутрь.
ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.
ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.
Хныканье слышалось всё ближе. Да, это оказался ребёнок, крошечная и голодная девочка, возрастом года два или около того. Карапуз и почти чистый человек, подумал я, раз уж у неё не было жгутиков, когтей или необычных конечностей. Отличная добыча для Флотулумов, которые предпочитали завладевать нами ещё в детстве.
Я укрывался от них все свои восемнадцать лет, чтобы не заразиться их ДНК в полной мере. Заражение во мне ещё не достигло отметки в 25 %. Случись такое, это сразу стало бы понятно, потому что они заговорили бы со мной изнутри моего собственного тела.
Я прижал девочку к коленям, а она обхватила их и заревела, так что по моим ногам закапали горячие слёзы.
Скопище медуз заволновалось и стало клониться к ней — отодвигаясь от моих глаз — пока не превратилось в густое переплетение голубых фонариков и слизистых пузырей: целые дебри вокруг визжащей от ужаса крохотной девочки.
Я схватил её в охапку и бросился бежать; оглянувшись через плечо, заметил, как следом плывут Флотулумы: студенистые тела просвечивают насквозь, в середине — кровяные сумки, позади развеваются щупальца. Где-то в этом облаке прятался гигантский пурпурный Флотулум, гораздо опаснее особей голубого цвета. По слухам, у него имеется острое пурпурное жало, которое может мгновенно ввести в клетки нанотехнологическую отраву. Я уже не стану прежним. Это превратит меня в полуфлотулума, а однажды — и во Флотулума целиком. Когда уровень заражения достигнет 50 %, всё человеческое во мне погибнет. Противоядия не существует.
По спасительному песку я мчался мимо вершей на омаров, перемахивая через голубых и пурпурных медуз, держа на примете попадающиеся камни. Тут, на этом узком, обрывающемся прямо в море, полуостровке, булыжники могли оказаться вовсе не булыжниками; это могли быть Флотулумы, прикинувшиеся красными и жёлтыми камнями.
Девочка затрепыхалась.
— Тихо! — огрызнулся я. — Тихо! Цыц!
Но она лишь громче разревелась. Я прижал девочку к груди, плотно притиснув её голову к моему телу, чтобы те существа не пробрались бы ей в ноздри, глаза и широко раскрытый вопящий рот. Она была слишком маленькой, чтобы уяснить это. Держи рот закрытым. Не реви — они пролезут в любое отверстие и в любую влагу…
В конце концов я добежал до стальной лачуги — моего дома. Пнул дверь, забежал внутрь и захлопнул её. Затем повернулся и взглянул на Бабулю.
В очаге варилась ловушка с омарами. Копоть выходила в узкое воздуховодное отверстие в стальной крыше, заслонка на котором клацала, то открываясь, то закрываясь, выпуская наружу дым и не пуская Флотулумов внутрь. Бабуля сидела на табуретке, сгорбившись над трёхногим столиком посреди комнатки. Я опустил девочку слева от столика, на тюфяк из водорослей и посидел рядышком, пока она плакала, положив голову мне на колени. Мой гниющий глаз раскрылся и на лице гной смешивался со слезами.
Всё тело колотила дрожь.
А потом у меня во внутренностях зародился какой-то шум и перерос в целое извержение взвизгов и стрёкота. Оно пронеслось по груди и шее, а потом достигло ушей. От боли я сложился пополам и свалился с тюфяка на стальной пол.
Усилившаяся тряска вызвала жестокие спазмы, от которых мышцы у меня закаменели, не позволяя двинуться. Я рвался хотя бы пошевелить конечностями, но было слишком больно и моя кожа разогрелась до пота, а потом, когда пот высох, стало холодно. Я заклацал зубами.
Сзади меня обхватила бабулина рука. Её пальцы вдавились в щёку, голос терзал мне уши.
— Рэйзел, ты превращаешься, но у тебя крепкий стержень. Борись, Рэйзел!
Необычные мысли кипели у меня в голове. Всё тело будто бы до краёв наполнила жидкость, словно моя кожа — мои швы — вот-вот лопнет. Мои клетки щёлкали, трепетали, растягивались, трансформировались. Да, я ощущал трансформацию, пока мысли бушевали и бурлили, обрушиваясь на меня с каждым ударом сердца. Это размножались устройства Флотулумов, фактически изготавливая всё больше и больше нановирусного ДНК и распространяя её в моём теле.
ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.
Что вы такое?
МЫ — ТО, ЧТО ЕСТЬ. МЫ — ТО, ЧТО БЫЛО. МЫ — ВСЁ, ЧТО КОГДА-То БУДЕТ. Пульсация.
МЫ — В ТВОИХ КЛЕТКАХ. МЫ — РАССРЕДОТОЧЕННЫЕ КВАНТОВЫЕ СУЩНОСТИ. МЫ — ЭТО ТЫ. Пульсация.
Я ощутил, как мои клетки распускаются и исторгают волны тепла, несущего облегчение. Руки и ноги расслабились и я снова мог двигаться. Боль постепенно стихла, хотя тело всё ещё колотила дрожь.
По рукам, дюйм за дюймом, растеклось и замерцало голубое сияние. Я понимал, что это субклеточно распространяются нанотехнологические устройства: водорастворимые и биосовместимые, в нанокристаллических металлических оболочках, усеянных отростками и скрывающими инфекционную сердцевину.
Кто смог бы бороться с устройствами хозяев? Одномерными нанопроводами, функционирующими, как биохимические сенсоры, транзисторы и оптоэлектроника. Наностержнями, что служили высокоплотными хранилищами данных.
Мне не оставалось ничего другого, только сдаться.
Мой ум кипел от необычных знаний и ещё более необычных запросов. Простым желанием я смог бы выложить из своих нейронов новые структуры. Я чувствовал себя, как ребёнок, резвящийся на песке под сияющим солнцем… прежде, чем в Иннсмуте появились хозяева. Это было отпадно. Я увеличил количество синапсов, подпитывающих радость и по мне пронеслась пульсация восторга. Болевые синапсы я заглушил.
— Во мне их ДНК, — шепнул я Бабуле, когда удалось вернуться в сидячее положение. — Я чувствую, как они движутся внутри, из одной клетки в другую — пыл, страсть, тяга…
Она снова уселась на табуретку и, настороженно глядя на меня, сунула в рот кусочек омара и раскусила его между двумя острыми зубами. Бабулина кожа свисала складками, полосатыми, словно речное дно. В глазах лучился острый ум. Я догадался, о чём она думает.
Я подвёл её.
Я подвёл всю человеческую расу.
Бабуля — самый старый и, насколько мне известно, самым чистый человек во всём Иннсмуте, кроме младенцев. Она отсиживается в этой лачуге с тех времён, когда ей было столько же, сколько девочке на моём тюфяке.
Предположительно, я должен был пойти по её стопам, но давным-давно оступился, когда вытаскивал из моря верши для омаров. Клубок медуз ударил меня в спину, а пурпурное жало — в глаз, тот самый, который теперь полон гноя. Даже после утренней дозы Флотулумов, заражения во мне только процентов 40. «Я ещё человек, — подумал я, — на 60 % человек».
Ведь так?
После долгого молчания Бабуля проговорила:
— Эта девочка, как её зовут?
— Не знаю, — ответил я. — Всё случилось слишком быстро, чтобы у неё спрашивать.
— Заражена? — уточнила Бабуля.
— Думаю, нет. Я старательно оберегал её. Может, она до сих пор стопроцентно чистая. Эту девочку явно держали в доме. Наверное, её родители умерли от голода или болезни.
Мне хочется стать тем, кем я был — почти чистым, вроде Бабули и этой девочки.
Мне хочется, чтобы Бабуля любила меня.
Мне хочется любви. Человеческой любви.
Я одинок.
ЕШЬ МЕДУЗ. ТЕБЕ ЭТО НУЖНО. Пульсация.
МЫ ЕДИМ МЕДУЗ. МЫ — ЭТО ТЫ. Пульсация.
Заткнитесь.
— Нужно любой ценой уберечь эту девочку, — решила Бабуля. — Ты ведь это понимаешь, правда, Рэйзел?
Моя голова пошла кругом. Бабуля больше не любила меня. Бабуля бросала меня на растерзание волкам, Флотулумам — хозяевам Иннсмута. Да пропади пропадом эта девчонка. Не желаю видеть её тут, в лачуге, с моей Бабулей. Было куда лучше, пока эта соплячка мне не встретилась.
— Ты хочешь упрятать её в эту стальную тюрьму, как поступала со мной? — сказал я. — Мне известно, на что это похоже. Не с кем дружить, не с кем играть, никакой девушки для меня или когда-нибудь парня для неё. Это не жизнь, Бабуля. Я уж не говорю про ту истину, что, без последнего мужчины и последней женщины человеческая раса не сможет возродиться. Если эта девочка проживёт достаточно долго, однажды она столкнётся с такой проблемой лицом к лицу. Я уже несколько лет с ней сталкиваюсь.
— А там разве жизнь, Рэйзел? — возразила Бабуля. — Разве лучше будет, если она уступит Флотулумам, — она помолчала и прибавила, — как ты?
— Я ещё человек, — прошептал я.
Бабуля не стала отвечать. Она насупилась и отвернулась.
Если девочка будет расти, как и я — прячась в этой лачуге, то пройдёт не так много времени, прежде, чем она останется одна-одинёшенька, неспособная о себе позаботиться. Бабуля долго не протянет. Она уже слишком старая. Печаль затопила мою душу. Жизнь этой девочки станет неотличима от моей собственной. Всё это время она проведёт, мечтая умереть, умереть по-человечески.
Детское лицо во сне было кротким и наивным, даже милым. Я провёл рукой по её волосам. Они оказались гораздо мягче, чем щупальца флотулумских медуз. Кожа румянится невиданным мною раньше оттенком — розоватым, а не серо-зелёным, как у любого человека или помеси. Руки словно выкрашены персиковой пастелью. Ногти грязные и обломанные, а одежда ещё хуже. Ноги босые и все ступни в кровавых пятнышках.
Бабуля засопела, её дыхание клокотало, словно река, выбрасывающая булыжники к высотке.
— Рэйзел, ты ведь можешь просто забрать эту девочку и уйти? Возможно, если спасётесь вы оба…
— Она может покинуть Иннсмут и выжить, но, Бабуля, я-то не могу её забрать.
— Она слишком маленькая, чтобы спасаться в одиночку, — заметила Бабуля.