В середине октября Голубев вышел на работу. Нельзя сказать, чтобы бледные стены служебного кабинета приподняли настроение, но и ухудшить не ухудшили. Жаль, конечно, отошедшее в прошлое море, чаек, белый кораблик, но последние дни на курорте прошли скверно, и возвращение в Москву принесло некоторое облегчение.

Именно там, на песчаном пляже, началась цепочка конфликтов между молодоженами. Как закономерный результат позднего отпуска, к концу отдыха испортилась погода. Два дня Лена держалась, ожидая потепления, и наконец высказала свои претензии по поводу неудачного медового месяца. Владимир сорвался, и их отношения оказались испорченными, как и погода, до самого отъезда. Владимир не осуждал ее, благородно делая скидку на женский характер. Однако возникало беспокойство, что у Лены начался зачастую необратимый процесс перерождения невесты-ангела в жену-зануду.

Степан, обнаружив в кабинете коллегу, обрадовался, как ребенок при виде новой игрушки. Тут же стал засыпать вопросами. Оказывается, он сам намеревался поехать в следующем году в этот пансионат, и поэтому его интересовало все — от качества блюд в столовой до процентного соотношения мужчин и женщин. «Везет человеку — холостяк», — ни с того ни с сего подумал Владимир.

— С Леной-то у тебя клеится? — Степан перешел к вопросам более личного характера.

— Жить можно, — вяло констатировал Владимир. Степан уловил в его голосе грустные нотки.

— Вы что, поссорились?

Владимир крякнул.

— Черт его знает. Пока жили, не расписываясь, ну вот хоть бы раз поругались. Всегда все хорошо. А тут месяца не прошло — на тебе. Почему ты в августе не смог поехать? Из-за этого нам с погодой не повезло. Я, оказывается, виноват, что меня Кириллов не отпустил. Я, мол, не смог его убедить. — Владимир вздохнул. — Не знаю, то ли они, эти женщины, вообще такие глупые, то ли притворяются. Но то, что свадьба на них влияет отрицательно, это точно.

В комнату вошла Людочка, ответисполнитель отдела.

— Доброе утро, Володя. Поздравляю с выходом на работу.

— Ему скорее надо выражать соболезнование, — пошутил Степан.

Люда засмеялась.

— Загорел ты здорово. Понравилось на юге?

— Да ну, Людмилка. Без тебя и море не в радость. Весь месяц тосковал.

Девушка хитро прищурила один глаз.

— А как же жена?

— Жена для семейных сцен, а ты была бы для души.

Люда фыркнула.

— Ой, Вовка, замолчи. Мне прямо за твою Лену обидно. — Она протянула Владимиру кипу бумаг. — Вон сколько для тебя накопилось.

Девушка положила бумаги на стол и уже тише добавила:

— Здесь есть приказ о твоем выговоре.

Владимир встрепенулся как ужаленный.

— За что?!

— По твоей командировке в Узбекистан.

Он недоуменно посмотрел на Людмилу, перевел взгляд на Степана.

— Вы что, шутите?

Он растормошил всю кипу и выудил из нее приказ, подписанный генералом Бродовым.

«За допущенные нарушения социалистической законности в ходе проведения проверки и недостойное поведение лейтенанту Голубеву В. И. объявить выговор».

Владимир застыл, шокированный. Уж чего-чего, но такого кощунства он не ожидал. Можно сказать, в одиночку разоблачил целую шайку жулья, ликвидировал опасного преступника, добыл бесценную кассету — и за все это выговор?! Прощай, третья звезда, прощай, премия. Сволочи! Все опасности последней командировки, сглаженные волнами Черного моря, снова выплыли из памяти.

— Сволочи! — воскликнул Владимир. — Одна у них компания.

Он схватил приказ и, не слушая утешений Степана и Людмилы, выскочил из комнаты. Переполненный гневом, Владимир решительно распахнул дверь начальника инспекции.

— Товарищ генерал, вы можете объяснить, за что мне объявили выговор? — спросил он требовательным тоном.

Орловский устремил на лейтенанта взгляд, полный удивления.

— Голубев, вы как-то странно себя ведете. Что с вами такое?

Владимир смутился.

— Виноват, товарищ генерал. Здравия желаю. Лейтенант Голубев возвратился из очередного отпуска, — решив, что с формальностями покончено, Владимир снова задал свой вопрос. — Петр Сергеевич, мне показали приказ с выговором. Я не понимаю, за что он объявлен.

Орловский взял лист.

— Тут же сказано: за допущенные нарушения. Что неясно? — Он пожал плечами. — Маматов по чьей вине погиб? Кто устроил спектакль с обыском? Наш сотрудник из Ташкента из-за кого попал в больницу?

— Но я же прав оказался. Маматов действительно…

Орловский, перебил Владимира.

— В приказе же не сказано: за провал операции. Написано: за допущенные нарушения. Они были? Были. С вагонами ты такое накрутил, что нам перед работниками овощной базы извиняться пришлось.

Разговор устремлялся в старое русло.

— А зачем тут написали «за недостойное поведение»?

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Слушай, ты меня расспрашиваешь, как на экзамене. Кем подписан приказ — видишь? Значит, так расценен твой флирт с девицей из гостиницы.

— Здесь такая формулировка, как будто я всегда недостойно веду себя.

— Почему? Все ясно. — Орловский вернул приказ. Владимир топтался в нерешительности, страшась задать последний вопрос.

— Петр Сергеевич, скажите, где кассета?

— Та, что ты привез из Узбекистана? Не знаю. Я так и не слышал, что на ней записано. Ее унес Воронков.

В глазах Владимира вспыхнули искорки.

— Там говорилось о хищении золота при содействии Веры Николаевны Астаховой.

Орловский подскочил на кресле.

— Ты соображаешь?.. Ты соображаешь?.. — Он зашипел, брызнув слюной, и затем разом выпалил: — Иди отсюда сейчас же!

Владимир вышел в коридор, удивляясь столь бурной реакции генерала. Как будто ему неизвестно про страсть Астаховой к всевозможным аферам.

Комната оказалась пуста. Степан и Людмила куда-то ушли. Владимир опустился на стул и обхватил голову руками.

Происходила такая кошмарная путаница, как будто злая колдунья лишила людей рассудка. Судьба минфиновского ревизора стала всем безразлична. Овощное дело похоронили. Преступникам принесены извинения. Кассета исчезла. Утечка золота с приисков никого не интересует. Вдобавок этот нелепый выговор. Владимир догадывался, в какой пещере надо искать колдунью. Неясно только, сама она руководит своими холуями или они обходятся без ее наставлений. Благоразумнее всего было бы принять покорную позу, выставив напоказ беспринципность, и спокойно дожидаться отмены опалы. Но оскорбленная честь толкала юношу на борьбу с обидчиками. Он не желал сдаваться.

Владимир пододвинул к себе телефон и по записной книжке набрал номер.

— Николай Николаевич? Добрый день. Это Володя говорит. Мне очень необходимо с вами встретиться… Да, завтра вечером будет удобно.

Иван Николаевич Голубев скончался, как пишут в некрологах, после тяжелой и продолжительной болезни, оставив семью в трудных материальных условиях. Заработок его жены никак не был рассчитан на двоих, и перед сыном-девятиклассником со всей серьезностью встал вопрос о поступлении на работу. Володя успел провести переговоры в районном бюро по трудоустройству населения, но неожиданно в его жизнь вошел младший брат отца, Николай. Не проявлявший ранее особого интереса к судьбе племянника, он принял в ней деятельное участие после смерти Ивана Николаевича.

Прошло полтора года. Благодаря материальной поддержке дяди юноша благополучно окончил десятилетку. На экзамене в юридическом институте ему достался несчастливый билет, и в результате неудачливый абитуриент был призван на действительную военную службу. После демобилизации Владимир поступил в школу милиции и, окончив ее, занял должность инспектора уголовного розыска в районном отделении.

Для начала молодому сыщику «отдали» четыре раскуроченных автомобильных багажника и драку. Не успел он как следует вникнуть в дела, как подоспела карманная кража. Шерлок Холмс из Владимира не получался. Да и дедуктивные методы помогали не очень — все больше беготня и писанина. Мелочевка заедала, отбивая охоту к следовательской работе. Владимир поделился с дядей своими горестями, и вскоре в его биографии произошел новый поворот.

У Николая Николаевича была жена, две дочери, квартира на Ленинском проспекте и дача в Ильинском. Этими сведениями, по существу, долгое время исчерпывалась информация о дяде. Все попытки Владимира выяснить род трудовой деятельности Николая Николаевича терпели неудачу. Правда, таинственность сама по себе наталкивала на некоторые размышления, однако окончательных выводов Владимир делать не решался. Зато не вызывало сомнений другое: Николай Николаевич имеет широкий круг информации и обладает большими возможностями. Именно по этим причинам в мае прошлого года, во время очередного визита в Ильинское, Владимир поведал ему о неудачах на сыскном поприще. Разговор начался за общим столом, но Николай Николаевич прервал его и продолжил после обеда в своем кабинете. Выслушав во всех подробностях сбивчивый рассказ, он ограничился прохладным сочувствием и отправил племянника домой. Некоторое время Владимир с надеждой ждал изменений — пока его не закрутил вихрь новых, интересных расследований, — и он перестал надеяться на чудо.

Тем не менее оно пришло, приятное, хотя теперь и не столь желанное: лейтенант Голубев переводился в инспекцию по личному составу Министерства внутренних дел. Володя, наверное, удивился бы меньше, если бы ему сразу присвоили звание капитана. Лишь участием заботливого дяди можно было объяснить механизм чудесного перемещения. Он еще больше уверовал в могущество Николая Николаевича и поэтому после конфликта с начальством решил попросить у него защиту от несправедливости. До сих пор инициатива их свиданий исходила от дяди. В этот раз Владимир сам искал встречи…

На следующий день Степан явился на работу в восемь часов и к приходу Голубева уже вовсю корпел над документами.

— Представляешь? Кириллову опять неймется. Заставляет ехать в Днепропетровск. Отловил меня вчера у подъезда и сообщил, словно сковородой ударил. Там длиннющая история с незаконным привлечением к административной ответственности какого-то инженера тянется второй год. Местные органы на его жалобы только отписываются, никаких мер не предпринимают. Он нас стал письмами забрасывать. Ну ладно, я не против съездить туда. Но не мчаться же как на пожар. Наш Страус мне все планы на выходные разрушил. Ой, а какие планы были. — Степан причмокнул губами. — Всегда он торопится, право, как вшивый в баню.

Владимир сочувствующе вздохнул.

— Когда вылетаешь?

— Завтра утром.

Степан склонился над бумагами. Владимир повесил плащ на вешалку, осмотрел себя в крохотном зеркальце. В этот момент в комнату вбежала Людочка.

— Володя, только что звонил Воронков. Вызывает тебя.

Владимир открыл дверь кабинета помощника генерала Бродова, и ему почудилось, что он попал в клетку удава. По крайней мере, в его представлении хищная змея именно так смотрит на кролика. Каким-то образом во взгляде Воронкова соединились жестокость, ненависть и гипнотизирующее очарование.

— Лейтенант, вы когда вернулись из отпуска? — тут же прозвучал первый вопрос.

Владимир отметил, что Воронков снова обращается к нему в официальной форме. Еще месяц назад он успел уяснить, что это не сулит ничего хорошего.

— Вчера.

— Вы что, плохо отдохнули?

— Никак нет.

— Так что же вас заставило с утра примчаться к Орловскому с пустыми претензиями?

— Меня удивил выговор, объявленный после командировки в Узбекистан. Я не согласен с ним.

Воронков сжал пальцы в кулаки.

— Мне кажется, мы достаточно подробно обсудили вашу командировку. Или вам опять что-то неясно?

Владимир проговорил твердым голосом:

— Я не согласен с тем, что закрыли дело по ташкентской овощной базе. Там организована система хищений, которая, я убежден, тянется сюда, в Москву.

— С чем вы еще не согласны?

— С приисков происходит утечка самородного золота. Если мы вовремя не проверим все возможные каналы, убытки могут составить огромную сумму.

Воронков сузил веки, и в его взгляде пропало гипнотизирующее очарование. Остались только жестокость и ненависть.

— Какой информацией вы обладаете в подтверждение вашей версии?

— При осмотре машины Маматова обнаружен золотой песок. Кроме того, на кассете, найденной в его машине, записан разговор, свидетельствующий о продаже золота перекупщику из другого города.

— Кто производил осмотр машины?

— Я.

— Один?

— Так точно.

— С нарушением закона, — убежденно заявил Воронков.

— Никак нет. Этого требовали обстоятельства.

— И что же вы нашли?

— Мною были обнаружены наличные деньги в размере восьмидесяти семи тысяч рублей, драгоценности, золотой песок, личные вещи Маматова и магнитофонная кассета.

— Куда же все делось?

— Все изъятые вещдоки, кроме кассеты, я передал по описи сотрудникам бухарского управления внутренних дел.

— И золото?

— Так точно.

Веки Воронкова сузились настолько, что глаз совсем не стало видно.

— Наши товарищи из Бухары сообщили, что вы действительно показали им мешочек с золотым песком, но сдавать его не стали, объяснив ваши действия намерением провести экспертизу золота в Москве.

Владимир от удивления затряс головой.

— Это неправда. Я сдал золото вместе с деньгами и драгоценностями.

Воронков бросил на стол картонную папку.

— Покажите, где об этом написано.

В папке оказались документы, которые Владимир привез из Узбекистана. Он нашел акт о сдаче ценностей, подписанный им и двумя работниками областного УВД.

— Вот, пожалуйста.

Перечень был недлинный — пятнадцать наименований. Владимир быстро прочитал его до конца, просмотрел еще раз и почувствовал, как тело покрывается испариной. О золотом песке в акте ничего не говорилось.

Трясущейся рукой он расслабил, галстук, бессознательно начал тереть шею. Он хорошо помнил, как вместе с каким-то капитаном взвесил содержимое маматовского мешочка и в присутствии начальника УВД Бухарского облисполкома Ахмаджанова сделал в акте запись: самородное золото (песок) — 425 граммов. Куда делась эта запись? Под актом стоял его росчерк. Владимир посмотрел документ на свет.

— Нашли? — спросил Воронков, наблюдая за реакцией Голубева.

— Но я правда отдал им золото, — по-детски начал оправдываться Владимир. — Надо запросить у них второй экземпляр. Здесь какая-то ошибка.

Зазвонил телефон. Воронков, не снимая трубку, ждал, когда аппарат успокоится.

— Ничего не говорится в их акте, — произнес он, как показалось Владимиру, немного грустно. — Пропало золото. Что будем делать?

— Разрешите, я сам позвоню в Бухару.

Воронков бросил Владимиру телефонный справочник системы МВД.

— Звони.

Владимир через код набрал нужный номер.

— Да, — зазвучал в трубке мужской голос.

— Это звонит лейтенант Голубев из МВД СССР. Мне нужно срочно поговорить с полковником Ахмаджановым.

— Я слушаю, — отозвался тот же голос.

— Товарищ полковник, вас беспокоит лейтенант Голубев, — еще раз представился Владимир. — Я был у вас в начале сентября. Помните? Я сдавал вещи, обнаруженные в машине преступника Маматова.

— Ну да, помню.

— Вы не могли бы посмотреть, что именно указано в акте.

На другом конце провода послышалось недовольное кряхтенье.

— Зачем? У вас должен быть один экземпляр.

— Да-да, правильно, но нам нужно выяснить один вопрос.

— Ладно, сейчас принесут, — буркнул невидимый собеседник.

Несколько минут трубка молчала. Воронков, откинувшись в кресле, уныло смотрел на замершего в напряженной позе Владимира.

— Слушайте, — снова раздался голос начупра. Он стал перечислять драгоценности, а Владимир сравнивал список с записями в их экземпляре.

— А где пункт о золотом песке? — воскликнул Голубев, когда Ахмаджанов замолчал.

— Каком песке? — удивился полковник.

— Ну как же! Мы ведь в вашем присутствии взвесили золото и сделали запись в акте.

— Что?! — рассердился Ахмаджанов. — Как вы могли записать золото, если вы нам его не отдали. Вы сами сказали, что возьмете его в Москву. — Голос звучал так убежденно, что Владимир на секунду усомнился, действительно ли он оставил золото в Бухаре. — В вашем экземпляре что написано?

Владимир, не ответив, повесил трубку.

— Кому же мне верить? — спросил Воронков. — Нашим бухарским коллегам и документам или вашим рассказам? Куда же все-таки делось золото? Уж не та ли гостиничная потаскуха обчистила вас? Я все больше начинаю убеждаться в подлинности фотографий.

Владимир отыскал в папке еще один лист.

— Посмотрите. Это протокол осмотра машины. Я составил его в тот же день. Тут написано: самородное золото. Вот, видите?

Воронков даже не взглянул на строчку, в которую лейтенант тыкал дрожащим пальцем.

— Да я верю, что песок был вами найден. Куда он потом делся?

Владимир не знал, что ответить.

— Вот что, Голубев, — Тон Воронкова заметно изменился. — Надеюсь, ты понимаешь, что упрятать тебя лет на десять не составит больших затруднений. Но выносить сор из избы мы не хотим. Мы не допустим подрыва авторитета министерства из-за одного недотепы. Я тебя предупреждаю: если история, связанная с твоей командировкой, золотом и всем прочим, останется в рамках нашего министерства, я даю тебе слово — ты останешься на свободе. Но стоит ей уйти куда бы то ни было на сторону, против тебя возбудят уголовное дело. — Воронков сделал паузу. — Ты хорошо понял? Иди сегодня к своему дяде, раз уж ты заказал встречу с ним, но если хоть какой-нибудь эпизод из твоих похождений станет ему известен…

Помощник Бродова, не договорив, встал, давая понять, что разговор окончен. Вконец обескураженный, Владимир направился к двери. Сзади его ударил очередной совет Воронкова:

— Отправляйся сейчас домой, соберись с мыслями и подумай, о чем будешь говорить с дядей. Не забывай, что у тебя есть молодая жена.

Владимир вышел из кабинета и побрел в дальний конец коридора, надеясь прийти в себя в стороне от чужих глаз. Он догадался, куда делась запись о самородном золоте. Надо было полностью прочувствовать ситуацию и решить, что делать дальше.

Вернувшись домой, Голубев никак не мог найти себе место, бродил из кухни в комнату и обратно и все думал, думал, думал, думал…

Он так мечтал когда-то о «большом» деле, о возможности проявить себя, схватившись с хитроумным противником, который в конце концов окажется разоблаченным и наказанным. Не приносила удовлетворения мелочевка, которой его обвешали в отделении милиции. В крупных же операциях он участвовал только в роли рядового исполнителя, каждый раз эгоистично представляя себя на месте главного следователя.

Вот оно, «большое» дело. Владимир взвалил его на плечи и даже сумел сделать несколько шагов к финишу с названием «суд». Но силы иссякли. Не донести. Груз давит сверху, впивается в тело. Пока что его можно отодрать и скинуть с плеч. Потом будет поздно. Все зависит от того, с чем прийти сегодня вечером к дяде Коле. Так «инструктировал» Воронков.

Владимир подошел к окну.

На вытоптанной площадке посреди серого двора разыгрывалась сцена беспардонного волокитства. Громадный доберман-пинчер, прыгая вокруг толстой боксерши, то и дело толкал ее носом и лапами. Боксерша явно не питала симпатий к своему поклоннику. Она лениво отворачивала морду с вислыми щеками, демонстрируя тщетность назойливых знаков внимания.

Хозяйка боксера, худощавая женщина в демисезонном пальто, направилась к подъезду. Боксерша побежала следом. Доберман недовольно гавкнул, сорвался с места и со всего маха налетел на подругу могучей грудью. Боксерша, с трудом удержавшись на ногах, сделала вид, будто расценивает вульгарный поступок как особую форму признания в любви, но продолжает сохранять неприступность. Не огрызнувшись, даже не повернув головы, она спокойно побежала дальше. Чувствуя, что терпит фиаско, доберман устремился за женщиной в демисезонном пальто и встал перед ней, загородив дорогу. Женщина хотела обойти собаку, но доберман, улыбнувшись, сделал шаг в сторону.

— Ты зачем мешаешь? Вот я тебе! — крикнул низенький старичок в берете.

Доберман, глядя на приближающегося хозяина, забавно кивнул головой, но дорогу не уступил. Старичок замахнулся поводком. Доберман отпрыгнул раньше, чем поводок опустился на его черную спину.

— Во, негодник! — возмутился старичок. — Не хочет, чтобы вы уводили Джульетту… Ты у меня дождешься! — Он погрозил собаке пальцем.

Телефонный звонок заставил Владимира вздрогнуть.

— Вова, ты уже дома? — раздался голос тещи. — А я тебе на работу звонила, сказали, что ты ушел. Я первый раз звонила — еще двенадцати не было… Подожди, я суп приверну, а то перекипит.

Владимира всегда раздражала дурацкая привычка Лениной мамы завести пустой разговор, а потом на несколько минут отлучиться по хозяйственным делам. Полина Федоровна работала посменно, через двое суток, и хотя бы раз в день, когда у нее не было дежурства, звонила зятю на работу. Володя пожалел, что подошел к телефону. Первым желанием было бросить трубку, но он сдержался.

Вспомнился сегодняшний разговор с Ахмаджановым. Полковник так уверенно заявил, что Владимир увез золото с собой… Может, в самом деле увез? В те дни происходила такая катавасия… Хотел сдать, но не сдал, захватил в Ташкент. Куда же оно делось?

Да нет. Ведь машинистка еще ошиблась — напечатала слово «граммов» с одним «м». Бухарский капитан исправил ошибку шариковой ручкой.

Или все же не сдал?..

Голубев старался поминутно восстановить в памяти свой визит к Ахмаджанову. Тогда он как-то равнодушно отнесся к драгоценностям, найденным в машине. Намного больше беспокоили ранение Бахтиёра и смерть Маматова. Мозги были набекрень…

— Вова! Вова! — услышал Владимир отчаянные призывы.

Он приложил трубку к уху.

— Да. Я слушаю.

— Почему ты так рано домой вернулся? Больше в центр не поедешь? Я хотела, чтобы ты зашел в ГУМ. Мне звонила Надежда Васильевна, ей удалось купить там замечательные домашние тапочки. Помнишь, когда вы с Леной в последний раз к нам приезжали, я говорила, что никак не могу достать порядочные тапочки. И вот, видишь, в ГУМе выкинули. Мне Надежда Васильевна их описала — как раз то, что нужно. Ты запиши где-нибудь: они сами синие, с голубыми помпонами, задники открытые. Мой размер — тридцать седьмой. Знаешь, где обувная секция? На втором этаже. Вот номер линии я не знаю. Ты спроси у продавщиц: где обувная секция на втором этаже?..

Владимир перебил тещу:

— Полина Федоровна, я сегодня в ГУМ не смогу съездить.

— Как жалко! У тебя дела? Постарайся как-нибудь. Я белье замочила. Вся распарилась. Куда уж мне-то ехать. Лене я тоже звонила. Сказали, она в какой-то другой организации. Не знаю, где. А до завтра, боюсь, тапочки раскупят. Тем более мой размер ходовой, тридцать седьмой. Вот ведь, Надежда Васильевна, знает, что мне такие тапочки нужны, а не купила.

— Я утром перед работой в ГУМ зайду, — пообещал Владимир.

— Да, уж попробуй хоть завтра их посмотреть. Только вряд ли они долежат. Жалко как. Когда такие снова появятся? Я еще раз Лене позвоню. Вдруг она уже вернулась из другой организации.

Владимир пообедал остатками вчерашнего ужина, сложил посуду в мойку.

Мозг выдал новый вопрос: что имел в виду Воронков, когда говорил о «молодой жене»? Возможность остаться замужней вдовой или что-то другое?

Тупая, гнетущая боль все сильнее сдавливала голову. Давало о себе знать психическое переутомление. Недоскоблив сковороду, Владимир полез в кухонный шкаф за лекарством. Рука наткнулась на бутылку с водкой. Он отставил ее в сторону, достал анальгин и проглотил таблетку.

В течение нескольких минут Володя наблюдал, как от серебристого дна сковороды отскакивают брызги. Потом перекрыл воду и снова полез в кухонный шкаф. Крохотная таблетка не могла сбить нервное напряжение. Требовались другие средства.

Он наполнил стакан до половины, выпустил воздух из легких и двумя большими глотками влил в себя теплую, гадкую водку. Жутко сморщившись, выхватил из холодильника батон вареной колбасы и вонзился в него зубами.

Лена пришла около шести. Не раздеваясь, отнесла на кухню продовольственную сумку. Ее взгляд пробежал по крошкам хлеба на столе, колбасной шкурке, серебристой сковороде. Она заглянула в холодильник. Опытный глаз домашней хозяйки мгновенно определил, что съестных припасов стало меньше, зато на полочке в углу появилась бутылка «Пшеничной».

Подошел Владимир. Он завязывал галстук и кисло улыбался.

— Добрый вечер, Ленюсик.

Лена закрыла холодильник.

— Добрый, добрый. — Она изучающе оглядела мужа. — Куда ты собираешься?

— К дяде Коле.

Лена понимающе закивала.

— Меня с собой возьмешь?

— Мне к нему по делу надо. Я даже не знаю…

Лена оборвала вялое бормотание:

— С каких пор ты стал так рано домой возвращаться? И какие это у тебя дела неотложные, что ты в ГУМ съездить не можешь?

У нее было такое выражение лица, что Владимир снова вспомнил Воронкова.

— По-моему, мама не так часто тебя о чем-то просит. Мог бы разочек съездить за тапками. Но ты, кажется, действительно был очень занят. Она уже ушла?

— Кто? — не понял Владимир.

— Тебе лучше знать, кто. С кем ты тут пировал?

Голубев растерялся. Ему до сих пор не доводилось принимать участие в сценах ревности.

— Пусти, — сердито сказала Лена.

Она прошла в прихожую, сняла пальто. Владимир молча смотрел, как она переобувается. Он чувствовал вину перед женой, но не мог определить, в чем эта вина выражается.

— У меня на работе неприятности…

— А у меня, ты думаешь, все идеально! — взвизгнула Лена. — Я не меньше тебя устаю. Сегодня редактор мою статью исчеркал. Я ее целую неделю готовила. Завтра в набор сдавать. Ну и что? Я и в магазин должна зайти, и у плиты покрутиться, и потом статью переделывать? Ты кефир купил? Нет? Я и бутылки должна таскать? Пока ты здесь водку пьешь!

Хлюпая носом, Лена убежала в комнату. Владимир хотел было броситься за ней с утешениями, но передумал. Он надел плащ и отправился на Ленинский проспект.