Классически ровная линия горизонта разделяла небо и землю. Ни единый предмет не нарушал ее плавного течения на протяжении многих километров. Смеющийся лазурный купол, пропитанный солнцем, манил окунуться в необъятные девственные просторы. Хотелось полностью отдаться сладостному сознанию свободы.

Ткачук смотрел на горизонт влажными от слез глазами, отчетливее, чем когда-либо ранее ощущая его недосягаемость. Душа рвалась навстречу свету. Где-то вдали ветер поднял песок, и он закружился в задорном танце. Ткачук с завистью наблюдал, с какой легкостью песчинки покидают унылую сушу. Его мир ограничивался забором с колючей проволокой, делившим жизнь на волю и зону, на мечту и действительность. За проволокой — сожженная солнцем земля, безрадостная картина мертвой природы. И все же это воля. Драгоценная воля! Недоступная, как и линия горизонта. Горячий воздух вперемежку с пылью волнами вкатывался в открытое окно. Жару он не сбивал, но Ткачук с наслаждением подставлял грудь под его потоки. Этот воздух с той стороны колючей проволоки…

— Эй, Валет! Спишь, что ли?

В дверном проеме, едва не касаясь бедрами сразу обеих стенок, стоял маленький человечек с шишковатой головой. Черная куртка, свободно висевшая на его пологих плечах, вплотную обтягивала выпирающее брюхо, а широченные штаны едва не расползались под напором филейных частей. Он явно старался придать рыхлому лицу угрожающее выражение, но этим лишь усугублял комизм своего внешнего вида.

— Идем. Пахан зовет.

Он неловко повернулся и, переваливаясь, как гусь, заспешил вниз по лестнице. Ткачук тяжело вздохнул и пошел следом, с презрением глядя на трясущиеся перед ним телеса.

Человечек спустился на улицу и перебежал в соседний подъезд. Прежде чем последовать за ним, Ткачук оглянулся на ворота. Возле них прогуливался начальник охраны Чарыев, а немного в стороне пряталась в тени от сортира темная фигура. Скоро начнется построение — значит, общение с паханом не может быть долгим.

Человечек чуть не задохнулся, добираясь до пятого этажа. Говорить он больше не мог — только взмахнул рукой и вошел в квартиру. Хрустнуло битое стекло.

В кухне на подоконнике сидели два человека. На фоне светлого неба зловеще чернели силуэты.

Один из них, детина килограммов на сто десять, при виде Ткачука презрительно скривил губы, и на его обнаженной груди угрожающе зашевелились валики мышц. Он лениво отвел взгляд в сторону и замер в неподвижной позе, держась ладонями за подоконник. Это был самый сильный человек на зоне, лагерный пахан по кличке Сом.

Второго, в выгоревшей майке и с разноцветными татуировками на плечах, звали Гулей. Он славился широким ассортиментом жестоких забав, благодаря которым завоевал общую нелюбовь, и кое-кто в лагере с нетерпением ждал освобождения его приятеля Сома, чтобы отомстить забавнику за его шутки. Гуля пожевывал мундштук папиросы и, издевательски улыбаясь, смотрел на Ткачука.

Круглый человечек подкатился к ним, по-собачьи заглянул в глаза.

— Еле нашел, паразита. Спрятаться хотел, — выговорил он, отдуваясь.

Пахан осторожно вынул изо рта сигаретку, скрывшуюся в толстых пальцах, сплюнул табачную крошку.

— Где был?

Его голос звучал мягко, чуть ли не нежно, но Ткачук знал, что за кажущимся спокойствием скрывается злоба. Он упустил время и не выполнил приказ. Теперь неминуема расплата.

— Меня мастер послал кладку проверить…

Громила не стал слушать дальше.

— Ну-ка заткнись, подонок. Я тебе что говорил? В половине сюда прийти. Почему не пришел?

Было ясно, что никакой ответ не сможет удовлетворить «вора в законе». Ткачук опустил голову. Взгляд ухватил босые ноги Сома с неровными толстыми ногтями и громадные стоптанные ботинки, стоявшие на бетонном полу.

— Я время не знал.

Гуля с шумом выплюнул «бычок» и соскочил с подоконника.

— Ты за кого нас держишь? А?

Он медленно надвигался на Ткачука.

— Хорош, — остановил его Сом. — Потом разберемся. А ты, Валет, оказывается, хуже, чем я думал. Давай-ка, Маруся, посмотри на лестнице.

Круглый человечек скрылся. Ткачук внутренне напрягся, готовясь к расплате, но пока обошлось. Пахан залез рукой под куртку, лежащую рядом, и извлек брезентовый пояс от брюк.

— Снимай свой. Оденешь этот.

Ткачук беззвучно выругался. Он понял, что в поясе спрятаны наркотики.

Алексея Зарубина, известного в уголовном мире под кличкой Сом, арестовали в Ростове-на-Дону по обвинению в ограблении сберкассы. Кому-то крупно повезло — хапнули сорок тысяч — и никаких следов. Зарубин молчал. Прямых улик против него не имелось, но следователь не хотел упускать единственную зацепку. Он построил жуткую версию и с завидным рвением приступил к сбору доказательств. Дело ладилось, но неожиданно пыл следователя остыл. С поразительной легкостью он разрушил свои собственные умозаключения, заявив, что обвиняемый невиновен. Так и осталось непонятным, приложил Зарубин руку к ростовским сейфам или нет. Знать, друзья у него отменные и с немалой мошной, раз смогли так лихо изменить ход следствия. Однако на волю он не вышел. Припомнили старую драку и кинули «трешник». Зарубин остался доволен. Три года вместо пятнадцати лет — подарок.

Даже у самых закоренелых уголовников существует особая форма благородства. Если один сядет за остальных — ему помогают веселее «мотать» срок. Случается такое редко, лишь у хороших корешей, но у Сома, судя по всему, тот самый случай. Если бы Ткачук сошелся с операми, то посоветовал бы потрясти вольных со стройки. Глядишь, и удалось бы нащупать ростовские денежки. Не иначе, как дружки Сома здесь крутятся — снабжают приятеля анашой.

Главная проблема — пронести наркотики в лагерь. Найдут во время шмона — добра не жди. Сом изготовил тайник — сплющенный брезентовый шланг, который наполнялся конопляной дурью и надевался вместо брючного пояса. Получился он несколько толще, чем настоящий поясок, но, в общем-то, был сделан мастерски.

— Ну, — зловеще произнес пахан.

Ткачук робко принял брезентовую ленту из могучей руки. Мысленно изматерил мучителя. Носил бы свою отраву сам, а то каждый раз ловит кого-нибудь из зэков. Однако выбора нет. Не подчинишься — вывернут челюсть. Он вытянул из брюк ремень и вдел пояс-тайник.

— Так-то лучше, — буркнул Сом. — Пойдем, сейчас построение начнется.

На утоптанной площадке перед воротами собрались тридцать человек. Стояли тихо. Томительное ожидание под лучами туркменского солнца никого не вдохновляло. Даже предвкушение скорого ужина не окупало усталости и духоты.

Сом, Гуля и Маруся растворились в толпе. Ткачук встал сзади. Пока ничего, не страшно. Шмон будет перед зоной.

Перекличка прошла быстро. Все «хрущевцы» — так называли строителей пятиэтажного дома для рабочих нефтеперерабатывающего комбината — налицо. День закончился. До воли осталось сутками меньше.

Фура, не торопясь, двигалась по неровной дороге. Казалось, воздух покинул раскаленный кузов. Люди открытыми ртами ловили остатки живительного кислорода. Даже шум двигателя не мог заглушить работу легких, качавших пустоту. В темноте тускло поблескивали капельки пота. За решеткой, сидя друг против друга, тупо уставились в крохотные оконца два солдата конвоя.

К Ткачуку подобрался Гуля, сел рядом. Что-то начал напевать, замолк. Да, здесь не попоешь. Не задохнуться бы.

Фура ухнула в дорожную яму передними колесами, средними, задними. Подъезжают. Водителю уже видны сторожевые вышки.

Машина остановилась. Затих двигатель. Мягкий вечерний свет полился в открываемые двери. Солдаты завозились с замком на решетке. Противно взвизгнула железная петля.

— Выходи!

Люди поочередно выпрыгивали наружу. Потягивались, приходили в себя после металлической морилки.

Ткачук выскочил за Гулей, непроизвольно ощупал пояс. Сейчас будет досмотр.

Заключенные выстроились в шеренги по пять человек.

— Шагом марш! — скомандовал Чарыев.

Через открытые ворота «хрущевцы» направились в предзонник. Разъехались вторые ворота, распахнулась решетка. Они подошли к лагерному плацу.

Ткачук стоял в пятой шеренге рядом с Гулей.

«Кто сегодня проводит шмон? — подумал он. — Не попасть бы к усатому сержанту. У него нюх, как у ищейки. Вчера начлага намекнул на условно-досрочное освобождение. Сейчас залететь особенно глупо».

Он вытянул шею, стараясь рассмотреть, что происходит впереди.

На плацу находилось несколько человек из шестого отряда, работавшего на химзаводе. Ткачук узнал длинного парня, дезертировавшего из войсковой части. Дурачок. Не вытянул двух солдатских лет — тяни теперь три лагерных.

Оттолкнув бывшего председателя колхоза, к Ткачуку подскочил Сом. Налитым кровью лицом ткнулся в ухо.

— Собаки!

Как бы в подтверждение его слов послышался лай. Перед работягами с химзавода проходил солдат с огромным псом на поводке.

Ткачук почувствовал, как у него подкашиваются ноги и холодный пот выступает на лбу.

Откуда собаки? Не было их! Не должно быть!

Он еще на воле слышал рассказы о собаках-анашистах, выдрессированных на запах наркотика. Их не обманет внешний вид ложного пояса. Прощай, досрочное освобождение.

Острая боль вступила в сердце. До того сильная, что перехватило дыхание. Ткачук схватился рукой за грудь. Очень захотелось куда-нибудь сесть…

— Гуля, встанешь слева от Валета, — басил Сом. — Я буду справа. Надо отвлечь пса.

Шестой отряд побрел в зону. Ткачук во все глаза смотрел на удаляющиеся спины. Хотелось броситься, замешаться среди них…

— Разобраться в два ряда! — раздалась команда. Перед заключенными появился замначлага по режиму Шурдукайлов.

— А ну, голубчики, выкладай, кто что припас, — раскатисто закричал он. — Лучше сами отдайте, а то нам собачек больно сердитых прислали — не откусили бы чего…

Капитан забавлялся, но каждая его фраза иглой впивалась в Ткачука. Он с ужасом смотрел на псов, сидящих с вываленными языками, на молоденьких солдат, отводящих глаза от выстроенных перед ними людей, на Шурдукайлова и все яснее чувствовал, что силы покидают его. Это заметил Сом. Повернув голову, он процедил сквозь зубы:

— Держись, Валет. Бог даст — пронесет.

Он замолчал, но потом добавил:

— Однако если что — молчи. Хоть здесь, хоть на воле — найду. Ты меня знаешь…

Шурдукайлов прогудел луженой глоткой:

— Панкин! На вторую шеренгу!

Один из солдат с собакой подошел к ряду, в котором между Сомом и Гулей сжался несчастный Ткачук. Немного отпустив поводок, Панкин скомандовал:

— Рада, нюхай.

Собака подбежала к крайнему справа человеку и, почти касаясь носом его штанов, громко потянула воздух. Это была сука с обычной для овчарок расцветкой — черная спина и светлое брюхо. Некоторая угловатость и неуклюжесть движений выдавали ее юный возраст. Тем не менее выучена она была на «отлично». Тщательно обнюхав одного, она переходила к следующему, сама тянула за собой проводника. Ее хозяин выглядел таким же угловатым и неуклюжим. Совсем мальчишеское лицо в рыжих веснушках под полями среднеазиатской солдатской панамы, не по размеру широкая гимнастерка, затянутый в талии ремень и белоснежный подворотничок — типичный солдат первого года службы. Он сдерживал Раду, стараясь сохранить то расстояние между ее носом и людьми, которое предусматривалось инструкцией.

Яростно дыша, собака обследовала председателя колхоза и сунулась дальше. Дальше стоял Сом. Здоровяк вылез вперед, нарушив строй, и Рада с азартом ткнулась ему в штаны.

— Ой! — вскрикнул Сом и громадной ладонью ударил ее по голове.

Собака от неожиданности отскочила назад, но тут же, зарычав, рванулась к обидчику. Панкин изо всех сил натянул повод. Рада, перебирая лапами, забуксовала перед Сомом. Тот еще раз ударил ее по голове. Она взвилась на дыбы. Из строя выскочил Гуля, загородив собой Ткачука.

— Убери собаку, шакал! — заорал он.

Загремел бас пахана, обращенный не то к собаке, не то к солдату:

— Тебе что — мозги вышибло?

Мгновенно подлетел Шурдукайлов:

— В строй быстро! Куда полезли? Назад!

Панкин оттащил взбесившуюся Раду, и Шурдукайлов наладил строй. В суматохе Ткачук оказался справа от Сома, рядом с бывшим председателем колхоза.

— Давай дальше, — приказал Шурдукайлов солдату, оглаживающему собаку.

— Товарищ капитан, ей бы малость успокоиться. Вон, посмотрите, вся шерсть торчком.

Шурдукайлов выругался.

— Головенко! — крикнул он.

Через секунду второй солдат стоял перед капитаном.

— Доработай ряд, — Шурдукайлов указал пальцем на Сома. — Вот с этого начни.

Головенко, приземистый, коренастый, с широкими грубыми ладонями, скомандовал хриплым голосом:

— Зевс, нюхай.

Здоровенный черный кобель с огромной головой, натягивая поводок, подбежал к Гуле.

— Вначале того, слева, — распорядился Шурдукайлов.

Головенко дернул поводок в сторону Сома. Зевс сунулся к здоровяку, потянул носом воздух, и вдруг зловещий рык вырвался из его пасти. Он бросился вперед и вцепился в бок Ткачука. Истошный крик жертвы слился с радостным хрипением пса.

Что-то заорал Шурдукайлов, нагнулся за вырвавшимся поводком Головенко. У Ткачука помутился взор. Последнее, что он увидел, теряя сознание, — урчащая звериная морда, вгрызающаяся в его тело…

Чудище жрало ребра, подбираясь к горлу. В стороне валялись ноги. Все внутренности уже были выедены и навсегда пропали в ненасытном чреве. Живой оставалась только голова с безумными глазами.

Ткачук проснулся. Чудище моментально исчезло. Фу, хорошо! Оно ело его не на яву! Но в который раз одно и то же. Стоит немного забыться — и кошмар начинается снова.

Он стал наблюдать за мухой, бегущей по потолку. Интересно, куда она упадет, если неожиданно умрет? На грудь, теперь — на подушку.

С соседней кровати поднялся худющий дед. В одних трусах, не надевая даже тапок, побрел в туалет. Черт бы их побрал. Положили рядом с дизентерийным дистрофиком. Как бы не заразиться.

В дверях дед натолкнулся на круглого человечка с шишковатой головой, неразборчиво выругался беззубым ртом, заспешил дальше.

Маруся подошел к кровати Ткачука.

— Как дела, Валет?

На этот раз он не корчил угрожающие гримасы. Наоборот, на лице озабоченность. Он выложил на тумбочку два яблока.

— Вот тебе. Витамины.

Маруся посмотрел на других больных и, сев на постель, тихо спросил:

— Следователь приходил?

— Шурдукайлов был, — так же тихо ответил Ткачук.

— Ты что сказал?

— Ничего.

— Когда еще придет?

— Не знаю.

Маруся пригнулся к Ткачуку.

— Ты вот что, Валет. Не вздумай нас закладывать. Сом не простит. Он сам так сказал.

Он выпрямился и уже громко, чтобы слышала вся палата, добавил:

— Ну, ты выздоравливай, поправляйся. Если кто будет обижать, только скажи. Голову открутим.

Дурак. Всюду прет из него показуха. Спросит Шурдукайлов: кто приходил да что говорил — вот и зацепил Марусю. А за ним Сома. Ведь этот колобок расколется после первой оплеухи. Зря ему Сом доверяет. «Жинка» из него, может быть, и первосортная, но мужик дрянной. Поначалу-то, как на зону попал, поганее его никого не было. Какой-то вечно грязный, затюканный, с синяком под глазом. Недаром ему первое прозвище дали — Чмо болотное. Это потом Маруся приблатнился, когда пахан его за собой закрепил. По неписаным лагерным правилам он стал фигурой неприкосновенной. Даже посуда у него своя, меченая. Ходит теперь Чмо бывшее, бубнового туза из себя строит. Быстро же он к новому положению привык. Скорее всего и жизни другой ему не надо. Возможно, только здесь, в лагере ощутил он превосходство над себе подобными и насыщается им, компенсируя старые обиды, а заодно и обиды будущие.

Когда Маруся ушел, Ткачук всерьез задумался над своим положением. Шурдукайлов не слезет, пока не дознается, откуда наркотики. Это ясно. Но выдавать пахана нельзя. Заложить Сома — все равно, что подписать себе смертный приговор. Зэковские правила запрещают доносить на «вора в законе». Что же делать? Молчать тоже нельзя — прилепят новый срок.

Ткачук хотел поудобнее повернуться, но почувствовал боль в боку. Из-за чего такая невезуха? Кто во всем виноват?

Его арестовали в чужой квартире, замели, как говорится, на месте преступления. Следователь долго не мудрил, и вскоре ташкентская тюрьма сменилась туркменской колонией. Внешне все справедливо, но Ткачук никак не мог успокоиться. Мучило не решение суда и даже не печальный вид Каракумов, а причина, занесшая его в квартиру.

Три года назад случилось Ткачуку навестить старого «корешка» — мастера по угону автомобилей. Пили втроем. Был там еще какой-то узбек с барскими замашками. Кем он приходится приятелю, Ткачук не спрашивал — не полагается. Посидели — разошлись, как будто вовсе не встречались. Вскоре Ткачук «прокололся». Карманная кража — дело пустяковое. Пустяковым будет и срок, но сидеть неохота. Он выкручивался как мог — все безрезультатно. Но вот однажды в кабинет следователя зашел солидный майор милиции. Поглядел на него Ткачук — обомлел. Тот самый узбек с барскими замашками. Майор меж тем следователя выставил и сам допрос повел. Без протокола. О том о сем поговорили, майор ушел. А через день следователь сообщил, что дело закрыто.

С той поры у майора милиции Маматова и карманника Валета наладилось своеобразное сотрудничество. Ткачук превратился в подручного самого что ни на есть официального лица, оказавшись в гуще событий на неизвестной ему странице преступного мира. Здесь никто не убегал от постовых милиционеров и не прятался на «малине». Действующие лица с этой страницы каждый день ходили на работу, а иные даже ездили на служебных машинах. Они носили дорогие костюмы, белые сорочки и галстуки. Их дети учились в престижных вузах. Они были на удивление спокойны за свой завтрашний день.

В ту злосчастную квартиру Ткачук полез по заданию Маматова. Наставления показались несколько странными — не брать ничего, кроме черной папки, запрятанной за книжным шкафом в большой комнате. Его накрыли в тот момент, когда пальцы нащупали кожаный переплет. Слишком бдительными оказались соседи.

На допросе Ткачуку стало известно, что квартира принадлежит начальнику управления Госстраха Ходжаеву, на пару с которым Маматов совершил несколько преступлений. Удивлению не было предела. Майор собирался обворовать своего закадычного друга. Зачем понадобилась ему черная папка? Скорее всего распадалась их шайка — требовалось убрать компрометирующие документы.

Ткачук не выдал своего покровителя. Все надеялся, что Маматов поможет отделаться условным осуждением. Сволочь! Вот кого бы собаками потравить — тут действительно есть за что.

Шальная мысль, которую он вначале отбросил, вернулась снова. Назойливо завертелась в голове. В самом деле, что, если подсунуть органам какое-нибудь маматовское дело, где сам Ткачук принимал пассивное участие. Начнутся проверки, следственные эксперименты. Может, и наркотики забудутся, а если нет — наплевать, хоть отомстит гаду. Ведь это Маматов, по существу, упрятал его за решетку.

В палату вошел Шурдукайлов. Крякнул — поздоровался. За ним появился молоденький следователь Колдарь. Оба сели рядом с кроватью Ткачука.

— Ну что, болезный, опять молчать будешь? — спросил Шурдукайлов. — А ну, симулянты, вон отсюда, — приказал он больным, затаившимся на своих койках. Те живо выскочили из-под одеял и заспешили к двери.

Он заметил яблоки.

— Передачку кто принес? Зарубин?

Ткачук молчал, решаясь на смелый шаг. Шурдукайлов схватил за штанину старика дистрофика.

— Дед, говори, кто приходил?

Старик переполошился.

— Я почем знаю. Толстый такой был. Откуда я знаю клички их собачьи.

— Маруся, — удовлетворенно произнес Шурдукайлов, отпуская штанину. — Зарубинский «петушок». Слушай, Валет, если говорить не будешь, я Сому скажу, что ты накапал. Давай лучше по-хорошему.

Ткачук закрыл глаза и прошептал:

— Гражданин начальник, дайте мне бумагу и ручку. Я хочу сделать заявление…