Киммериец застыл. Что там впереди, ловушка?

Он осторожно двинулся вперёд, ощупывая плиты перед собой остриём клинка. И только лишь поэтому успел остановиться в последний миг.

Иллюзия внезапно кончилась. Конан стоял на краю глубокого провала, огромной ямищи, круглой, облицованной гладким базальтом.

Здесь, похоже, когда-то располагалась цистерна для воды, а может, отстойник для нечистот. Оттуда ударило зловоние — не только гниль, но и тот самый кислый, металлический запах, знакомый по деревенского колодцу.

Конан вгляделся — и внизу, в тусклом свете, он увидел её.

Пасть, как на рисунке.

Она пожирала ящерицу. Не рвала, не кромсала — она втягивала, будто вбирая в себя. Зубастые челюсти сходились и расходились, подобно крышке сундука, но ящерица оставалась целой. Под пастью виднелось крошечное, нелепое тело, словно всё существо было создано лишь для одного — пожирать.

Конан взглянул вниз — слишком высоко, чтобы спрыгнуть. Даже для него. К тому же дно завалено было костями, остатками хитина, обрывками плоти, слежавшимися в отвратительную массу.

Пасть захлопнулась, подняла взгляд; на Конана уставились два красных глаза.

В них не было звериной тупости. Там были нечеловеческие хитрость и голод.

— Иди ко мне… — прозвучало в его голове. — Посмотри на меня…

Сознание поплыло. Мысли стали вязкими. Конан понял — именно это существо выпило разум того человека, что вернулся в деревню с пустыми глазами. Выпило, как воду. Тот был слаб. Не выдержал — и хорошо, что умер быстро, не успев причинить вреда.

Киммериец резко отвернулся.

Голос не исчез.

Он стал настойчивее. Мягче.

— Меня предали… — шептал он. — Мои же аколиты. Я — Сын Небес. Бог. Они заточили меня здесь…

Конан стиснул зубы.

Бог.

Он оглянулся через плечо — и снова увидел пасть. Теперь она казалась почти жалкой. Кровавая тварь, прикованная к яме.

— Я выберусь, — продолжал голос. — Я дышу по ночам. Я зову. Я собираю. Я поглощаю. Мне нужна пища… Ты можешь мне помочь. Награда будет безмерной…

И тут Конан понял.

Истинная свалка крылась именно здесь.

Пасть звала. Звала изменённых, хищных, наполненных магией существ. Она собирала их. Пожирала. А сколопендра — была создана, чтобы не дать ей жрать слишком много.

Два зла. Большее и меньшее.

И лишь одно из них — умное.

— Сколопендра-страж лишает меня пищи, — прошипел голос. — Но она тупа. А я — хитёр. Помоги мне…

Конан стоял молча.

Он видел кости аколитов — безымянные, перемолотые временем. Он видел, во что превратился «Сын Небес». И он знал: если эта тварь выберется, мир узнает, что такое её ярость.

Он медленно отступил от края.

Голос ещё долго шёл за ним, цеплялся за мысли, обещал, угрожал, умолял.

Но Конан уже знал, что делать. Выбор у него, в общем, был невелик.

VIII. Нет меньшего зла

Конан покинул храм под вечер, тщательно всё обследовав.

Он не спешил, зная, что времени у него достаточно — Пасть не могла выбраться сама. Пока что не могла.

Ему нужна была наживка.

Он нашёл её на равнине за деревней, где красноватая пыль лезла в глаза и нос, заставляя постоянно чихать. Тварь напоминала помесь ящерицы и вепря — вся в чешуе, низкая, мускулистая, со змеиной головой, но с длинными кабаньими клыками, загнутыми наружу. Она рылась в земле, выискивая что-то под корнями кустарника.

Конан ударил быстро, но не насмерть.

Меч рассёк бок, разрубил кость. Тварь взревела, кровь хлынула на сухую землю, Конан отступил, позволяя ей жить — недолго. Он знал, что запах крови и вложенной в чудовище магии разнесётся далеко окрест.

Он не ошибся.

Едва он вступил в алтарный зал, волоча за собой раненую тварь, как из провала донёсся знакомый шорох.

Сколопендра вынырнула из тени, словно её вытолкнула сама земля. Она двигалась быстрее, чем прежде, клинки-лапы дрожали от нетерпения. Она чуяла добычу.

Конан развернулся и побежал.

Он тащил подранка за собой, оставляя кровавый след, ведя сколопендру туда, где камень был древнее, а тьма — гуще. Вот он, ход вниз; киммериец мчался, слыша за спиной скрежет панциря и тяжёлое дыхание стража.

Пасть почувствовала их ещё раньше.

— Ты вернулся… — прошептала она в его сознании. — Ты принёс мне пищу… Мудро…

Конан не ответил.

Он добежал до края ямы — и толкнул раненого монстра вперёд, туда, где ровные плиты пола были лишь колдовской иллюзией.

Тварь рухнула вниз.

Сколопендра, не раздумывая, ринулась следом.

Падение их было страшным.

Конан отпрыгнул в последний миг, повис, ухватившись за выступ, пропуская многоножку под собой, но панцирь стража задел его, и оба они сорвались вниз, в зловонную глубину.

Гнусная и склизкая масса останков, тем не менее, спасла киммерийца. Она была отвратительна, но Конан остался жив и даже не ранен.

Сколопендра уже дралась. Именно для этого страж и был создан; для убийства таких, как эта Пасть.

Клинки-лапы сомкнулись, вонзаясь в разинутые челюсти, и раздался жуткий хруст, как не хрустят ни кости, ни панцирь. Пасть взревела, рёв этот заполнил яму дрожью, от которой камень застонал и со стен посыпалась крошка.

Голос, прежде лживый и ласковый, сорвался.

Теперь это был вопль голода и ярости, древний, как сама мерзость, из которой она была сотворена.

Пасть захлопнулась, пытаясь раздавить стража, зубы сомкнулись на сегментах тела сколопендры. Панцирь треснул, из-под него хлынула густая тёмная жидкость, но сколопендра не отступила. Она впилась глубже, подтягивая Пасть ближе и вгрызаясь своими жвалами в мягкую плоть, туда, где не было костей и где волей додревних богов остался лишь ненасытный рот.

Пасть билась, извивалась, втягивала и выплёвывала, стараясь затянуть врага внутрь себя, раздавить, перемолоть, обратить в пищу. Её челюсти работали, словно створки адских врат. Каждый раз, когда они сходились, Конану казалось, что бой окончен.

Но сколопендру создавали не для жизни, а для именно таких сражений.

Ни боль, ни страх на неё не действовали. Она не боялась смерти. В ней не было жадности, что заставила бы действовать неосмотрительно. Только приказ, впаянный в костный мозг, — найти, удержать и уничтожить.

Она рвала Пасть изнутри, раздвигая челюсти, ломая зубы, вонзаясь туда, где сходились мышцы и сухожилия. Сегменты её тела судорожно сокращались, клинки и жвалы работали без остановки, словно сами по себе. Всё вокруг Конана покрылось чёрными брызгами, смрад стал невыносим.

Пасть завыла в последний раз.

Её красные глаза, совсем недавно полные хитрости и лживых посулов, потускнели, челюсти захлопнулись, затем раскрылись — и больше не сомкнулись.

Сколопендра вырвалась из разорванной плоти и рухнула на кучу костей, извиваясь, истекая тёмной жижей. Перед Конаном больше не было бога, в сознании не звучали ни голос, ни зов.

Лишь развороченная яма, переполненная тем, что слишком долго жрало мир. Конан видел, как красные глаза Пасти гаснут. Слышал, как захлёбывается её голос.

Как она умирает — не как бог, а как то, чем была всегда: жрущей ямой.

Пасть дёрнулась в последний раз — и обмякла.

Её челюсти, ещё недавно алчно щёлкавшие в ненасытном голоде, замерли безжизненно, а красные глаза погасли, словно в них плеснули грязную воду. Разорванная плоть медленно растекалась тёмной, вязкою массой, пропитывая кости и камень.

Сколопендра была страшно изранена. Несколько сегментов её тела раздроблены, панцирь треснул во множестве мест, клинки-лапы скрючились под неестественными углами, один обломан. Она содрогалась, тыкалась из стороны в сторону, словно пытаясь вспомнить, что делать дальше, когда приказ уже исполнен.

И тут Пасть, уже, казалось бы, мёртвая, судорожно дёрнулась. Красные глаза полыхнули.

Последний спазм.

— Ты-ы-ы… — прошелестело в сознании киммерийца. — Из-за тебя-а-а-а…

Пасть бросилась вперёд. Сын Неба — или кем оно было в действительности — вдруг оказался рядом с Конаном. Челюсти распахнулись, суставы жутко захрустели, во все стороны брызгало то, что заменяло Пасти кровь. Киммериец встретил врага мечом, клинок вонзился в губу чудовища, прошёл насквозь, но древний бог этого словно не заметил. Конан по пояс провалился в отвратительную массу, рванулся, уже понимая, что не успеет и что даже его сила варвара ничего сейчас не значит.

Сколопендра взметнулась.

Она сделала это не как зверь, не как хищник, а как орудие, реагирующее быстрее мысли. Её искалеченные лапы охватили Конана, не сдавливая, но удерживая, не давая Пасти сомкнуться. Клинки впились в камень, ломались, но так и не разошлись.

Жвала сколопендры сошлись где-то пониже пасти, там, где у Сына Неба должна была быть шея.

Конан ударил тоже, вонзая меч на всю глубину.

Пасть конвульсивно дёрнулась, киммерийца окатило густой и тёмной кровью (если это была кровь), и древний бог застыл, красные глаза угасли окончательно, остекленели.

Киммериец приподнялся, тяжело дыша и глядя на существо, которое только что спасло ему жизнь.

Сколопендра застыла неподвижно.

А потом посмотрела на Конана.

В этом взгляде не было ни ненависти, ни, само собой, разума — лишь пустота на том месте, где прежде был приказ.

Однако в пустоте этой уже рождалось новое.

Голод.

Ничем не сдерживаемый, не связанный с ямой, храмом или утихшим зовом.

Свобода и голод. Нетрудно было догадаться, что последует дальше.

Сколопендра выживет. Её создавали с расчётом на подобные битвы.

Конан медленно поднялся, опираясь на меч. Он смотрел на стража долго — дольше, чем смотрел на любого врага.

— Ты спасла меня, — сказал он глухо.

Сколопендра дёрнула лапами. Клинки заскрежетали о камень. Она сделала шаг — не угрожающий, не осторожный. Просто шаг.

Конан понял всё сразу.

Она больше не была «меньшим злом».

Она стала просто злом, которое пойдёт дальше.

Он поднял меч. Без ярости или ненависти, просто с тяжёлой, холодной решимостью человека, который знает цену отсрочкам.

— Прости, — сказал Конан. — Но таков конец всех, кто может лишь одно.

Киммериец двинулся навстречу, проваливаясь по-прежнему, но, к счастью, лишь по колено.

— Ты сделала своё дело, — сказал он тихо. — Теперь я должен сделать моё.

Сколопендра не двинулась. Она молча наблюдала. Чёрная жижа пузырилась на её изломанном панцире, и Конану показалось — он видит, как там начинают проступать новые, только что выросшие пластины, ещё не успевшие отвердеть.

Существо излечивало само себя.

Киммериец, не спуская глаз с многоножки, вытащил короткий кинжал, вонзил в щель между камнями. Подтянулся, зацепился пальцами за щель, вновь вогнал кинжал, уже выше.

Вскоре он оказался наверху. На гладком камне он чувствовал себя куда увереннее.

Сколопендра подождала и двинулась за ним следом. Один из сломанных костяных клинков тоже покрывала пузырящаяся тёмная жидкость; скоро её оружие вновь будет в полном порядке.

Многосуставчатое тело причудливо сложилось, уродливая голова поднялась. Сколопендра со всевозрастающей ловкостью выбиралась из ямы.

Конан застыл, глядя на бывшего стража.

Сколопендра ползла медленно, словно проверяя — может ли она вообще передвигаться. Сегменты её скрежетали, клинки-лапы цеплялись за камень, оставляя борозды. Она больше не охраняла яму, не пыталась вновь услышать зов; она просто шла.

Киммериец прекрасно понимал, что будет дальше. Исполнивший свой долг страж выберется наружу, терзаемый голодом. И первое, что он увидит, — деревня под холмом.

Нетрудно догадаться, что воспоследует.

Конан стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как дрожит под подошвами камень. Меч в его руках казался слишком простым и лёгким для этой схватки. Сталь против магии древней эпохи. Мускулы против тысячелетней мерзости.

Сколопендра атаковала.

Клинок-лапа рассёк воздух, ударил по камню там, где Конан стоял мгновение назад. Он перекатился, поднялся, рубанул — удар скользнул по панцирю, выбив искры, но не причинив вреда.

Она была сильнее, выносливее, старше. Она убила бессчётное число магических тварей.

Каждый её удар мог стать для киммерийца последним. Летели осколки камня, пыль забивала глаза и нос. Конан отступал, снова и снова, чувствуя, как усталость подкрадывается к мышцам. Он бил не туда, где удобно, а туда, куда удавалось попасть. Он метил в трещины и швы, в места, где магия ещё не до конца затянула раны.

Сколопендра нависла над ним, заслонив свет.

Конан понимал — она не убивает его сразу не из милосердия; она просто не знает, что он такое.

Для неё он был шумом или помехой, или даже просто случайным камнем на пути.

— Вот в чём ваша ошибка, — прохрипел киммериец, поднимаясь. — Вы никогда не понимали людей.

Он прыгнул, ударил с размаху. Не в голову и не в пасть — в сочленение, где магия древних чародеев ещё не успела нарастить расколотую броню.

Меч вошёл глубоко.

Сколопендра впервые взревела; рванулась, пытаясь сбросить его, клинки-лапы били вслепую. Конана швырнуло о стену, он ударился, но не выпустил меч.

Киммериец бил снова и снова. Не потому, что был сильнее, а потому что не имел права отступить.

Панцирь треснул окончательно. Клинок, выкованный мастерами погибшей Атлантиды, достиг жизненно важных органов. Сталь рассекла незримые магические связки, что скрепляли тело; сколопендра вдруг рухнула, извиваясь, клинки били по камню всё медленнее, пока один за другим не замерли.

Когда всё кончилось, Конан ещё постоял среди развалин, тяжело опираясь на меч.

Перед ним лежало то, что осталось от стража. Не божество и не чудовище, но созданный Злом против Зла инструмент, сам способный сделаться Злом.

Киммериец смотрел на него не отрываясь.

— Вы ладили слишком надолго, — сказал он тихо. — А человек живёт сейчас. Ваши правила давно перестали работать.