Конан и меньшее зло
I. Деревня под холмом
Конан въехал в деревню на исходе дня, когда солнце уже клонилось к горам, окрашивая камни кровавым светом. Его конь фыркал, чуя запах дыма, гнили и давно не мытой человеческой плоти. Деревня была невелика — десятка два хижин, сбитых из камня и сырого дерева, прижатых друг к другу так тесно, словно они искали защиты не у богов, а друг у друга.
Дома здесь строили низкими. Не от ветра и не от дождя — Конан знал разницу. Так строят те, кто боится быть замеченным. Крыши почти касались земли, двери были узкими, окна — щелями, прикрытыми кожей. Даже дым из очагов стелился низко, словно его выпускали с опаской.
Когда он проехал по главной (и единственной) улице, разговоры стихли. Женщины поспешно увели детей в дома. Мужчины смотрели исподлобья, сжимая копья и вилы — оружие бедняков, годное разве что против таких, как они, нищих, не умеющих сражаться. В их взглядах не было враждебности, лишь усталое ожидание.
Конан спешился у колодца. Вода в нём была мутной, с металлическим привкусом — он почувствовал это ещё до того, как зачерпнул ладонью, — словно даже вода настоялась на страхе.
— Эй, добрые люди!.. Нужен ночлег — для меня и моего коня. Еда. Мне и ему.
— Не стоит задерживаться у нас, чужеземец.
Конан обернулся. Перед ним стоял сухощавый старик с кожей, натянутой на кости, словно старая шкура на барабане. Его глаза слезились, но взгляд был цепким — таким смотрят те, кто слишком долго жил рядом со страхом и научился различать его оттенки.
— Ты варвар, — сказал старейшина. Он не спрашивал, он утверждал.
— Я Конан, — ответил тот. — Говори. Почему мне не стоит задерживаться у вас? У меня найдётся, чем заплатить.
Старейшина помолчал, словно решая, с чего начать, потом тяжело опёрся на посох и заговорил — негромко, но так, что люди вокруг невольно придвинулись ближе.
— Холм видишь? — Он кивнул в сторону темнеющих очертаний за хижинами. — И храм на нём? Он тут был ещё до нас, был до наших отцов. До тех, чьих имён мы уже не помним. Стоял тут всегда, старики говорили — его поставили не люди. Люди лишь нашли его и стали молиться тому, что там обитало.
Он сглотнул.
— Днём храм этот мёртв; камень как камень. Птицы над ним не летают, животные не приближаются, даже шакалы, но к этому мы привыкли. А вот ночью… ночью там воздух становится тяжёлым. Не как перед дождём — хуже. Таким густым, что в грудь проталкивать приходится, чтобы вдохнуть.
Старик перевёл дыхание, и Конан заметил: он говорит это явно не в первый раз.
— Тогда и слышно его, — продолжил он. — Словно дышит там кто-то. Глубоко, медленно. Как будто храм сам втягивает воздух, а потом выпускает. И в этот миг собаки воют, а младенцы просыпаются и кричат, будто им во сне что-то показывают.
— И это всё? — спросил Конан.
— Если бы, — хмыкнул старейшина. — Младенцев, по ночам вопящих, мы бы уж как-нибудь пережили бы. Нет. То, что там жило, стало выбираться.
— Вы его видели? — спросил Конан.
Старейшина покачал головой.
— Нет. И слава всем забытым богам. Те, кто пытался посмотреть… — он замялся. — Они либо не возвращались, либо возвращались не людьми. Один пришёл обратно — глаза пустые, рот шевелится, а слов нет. Умер к утру.
Он сжал посох так, что побелели костяшки.
— Скот пропадает чаще людей. Коровы, козы. Иногда лошадь. Мы решили, что это знак — тварь не безумна. Она берёт то, что легче. Но если голодна… — старик развёл руками.
Кто-то из женщин всхлипнул.
— Раньше жрецы жили там, — продолжил он. — Белые стены, черные алтари. Они знали слова, что держат зло под камнем. Потом боги пали. Жрецы ушли или сгнили — кто теперь скажет. А храм остался. И то, что под ним, тоже.
Конан усмехнулся и сплюнул в пыль.
— Боги всегда гибнут раньше, чем рушатся их храмы, — сказал он. — А золото остаётся.
Старейшина кивнул. Он не обещал награды вслух — бедные люди редко делают это прямо. Но Конан видел — если в храме и правда было золото, местные охотно отдали бы его, лишь бы ночь снова стала просто ночью.
Старик посмотрел прямо на Конана.
— Если ты остановишься у нас, варвар, тварь постарается дотянуться до тебя. Оно не любит чужаков.
— Я не боюсь, — бесстрастно сказал Конан.
— Ты не боишься, но боимся мы. Чужаков оно чует и… вылезает. Утром мы недосчитаемся… хорошо, если только овец или свиней.
— Тогда нет смысла медлить. — Киммериец поправил меч. — Кто приглядит за моим конём?
— Я, — после недолгого колебания сказал старейшина. — Если ты пойдёшь туда, варвар, помни: это место не любит людей. И… оно слишком хорошо помнит их вкус.
Конан выслушал, не перебивая. Когда старик замолчал, варвар усмехнулся, коротко и безрадостно.
— Камень всегда помнит кровь, — сказал он. — Но я помню, как её проливать.
II. Ночь и первый зов
Сумерки в деревне длились недолго. Солнце ещё не успело скрыться за горами, а люди уже начали торопливо расходиться по домам, будто свет был их единственной защитой. Двери захлопывались одна за другой. Скрипели засовы, запирались ставни. Кто-то торопливо гасил огонь, кто-то, наоборот, раздувал очаг, но не для тепла, а чтобы не сидеть в темноте одному.
Конан остался на улице.
Он стоял посреди деревни, широко расставив ноги, положив ладонь на рукоять меча. Воздух густел — старейшина не лгал. Он становился вязким, словно пропитанным чем-то тяжёлым, затхлым. Дышать было можно, но каждый вдох и впрямь требовал усилия.
С холма донёсся звук.
Не вой и не рёв, скорее медленный, тяжёлый скрежет, будто камень тёрся о камень. Затем — пауза. И снова скрежет; как будто там, в темноте, хрипел неведомый великан.
Киммериец поднял голову. Луна уже стояла высоко, и из темноты проступали очертания старого храма — обвалившиеся колонны, зубчатые стены, провал входа, словно разинутая пасть.
Что-то шевельнулось у окраины деревни.
Сначала он принял это за игру теней, но затем существо вышло в полосу лунного света. Длинное, низкое, покрытое грубой чешуёй. Тело — как у крокодила, но лапы не короткие, распластанные, а словно у шакала, приспособленные для ходьбы по суше. Глаза — тусклые, голодные. Оно двигалось медленно, уверенно, будто знало, что отпора оно тут не встретит.
Тварь перебралась через низкую ограду, деловито затопала к свинарнику. Ткнулась мордой в двери. Изнутри донёсся визг.
Конан молча рванулся вперёд; два длинных прыжка, и он настиг бестию. Меч сверкнул в лунном луче, вонзившись меж чешуйчатыми пластинами. Тварь дёрнулась, хлестнула хвостом, задела его по ноге, но киммериец уже выдёргивал клинок и бил снова — в шею, в основание черепа.
Бестия рухнула, извиваясь. Когти скребли землю, пасть раскрывалась и закрывалась, издавая булькающие звуки. Из раны хлынула тёмная, густая кровь с резким запахом гнили.
Конан отступил на шаг, наблюдая, как слабеют конвульсии.
И тогда с холма раздался вой.
Не звериный и не человеческий. Он был долгим, низким, полным ярости и… боли. Воздух задрожал, и в домах задребезжали ставни. Где-то закричал ребёнок.
Конан медленно вытер меч о траву и посмотрел в сторону храма.
— Маловато ты для этакого страха, — сказал он вслух, переводя взгляд на мёртвое чудище.
С холма донёсся ещё один стон, глубже, длиннее прежнего, будто кто-то там, среди развалин, учуял потерю.
Конан усмехнулся. Поднял взгляд на холм. Он темнел в лунных лучах, и храм на его вершине казался не строением, а диковинным наростом, чем-то чуждым, выросшим на теле земли.
Киммериец погладил рукоять меча.
Завтра он пойдёт туда. Сегодня же — поест, выпьет и выспится.
Чудовищ предпочтительнее убивать на рассвете.
III. Утро и дорога к развалинам
Рассвет пришёл быстро, словно даже ночь не хотела задерживаться в этом месте дольше необходимого. Небо было бледным, выцветшим, будто с него боги смыли все краски. Холм застыл угрюмой громадой, точно безуспешно пытаясь скрыться от солнечных лучей.
Конан шёл первым. За ним — вся деревня.
Люди держались на расстоянии, но провожали его до самого края полей, словно боялись, что, если отвернутся раньше, он исчезнет, а вместе с ним — их последняя надежда. Женщины несли детей на руках, старики опирались на палки, мужчины молчали, глядя на холм с упрямой ненавистью.
Тварь, убитую ночью, уже разделывали.
Тушу её распластали на земле, и ножи работали споро. Чешую аккуратно складывали в корзины, кости — отдельно, череп очищали с особым тщанием. Кровь впиталась в землю, оставив тёмные пятна.
Конан бросил на это взгляд и хмыкнул.
Он не сомневался: чешуя уйдёт торговцам, как «диковина от тварей Тьмы», из костей понаделают амулеты, череп продадут за особо хорошие деньги, и он займёт место у какого-нибудь иранистанского купца над очагом. Люди боялись монстров, но ещё больше боялись упустить выгоду.
Люди… они никогда не меняются.
Приближаясь ко храму, Конан заметил движение.
Сначала он подумал, что это тень от разрушенной колонны. Но тень двигалась. Существо появилось из-под камней — огромное, чёрное, с длинными суставчатыми лапами. Паук, размером с хорошую лошадь. Брюхо вздуто, хитиновый панцирь тускло поблёскивает в утреннем свете.
Киммериец обнажил меч, но тварь не обратила на Конана ни малейшего внимания.
Она спешила. Перебирала лапами быстро, торопливо, целеустремлённо, словно куда-то её позвали; пересекла площадку перед храмом и исчезла в тёмном провале входа.
Конан проводил паука задумчивым взглядом.
— Вот как, — пробормотал он и повернул к развалинам. — Я, стало быть, тебе не по вкусу, паучишка?
За аркой было прохладно и темно. Пах плесенью, гнилью и ещё чем-то, оставлявшем на языке тот самый металлический привкус.
Первое, что увидел киммериец, была ниша в стене. Из неё торчал сломанный самострел — ржавый, с оборванной тетивой. Когда-то он был направлен прямо на вход.
Конан криво усмехнулся.
— Ловушки, — сказал он себе. — Кто бы мог подумать…
Он осторожно двинулся дальше, тщательно осматривая, куда ступить. В полу местами зияли дыры, местами же камень оставался подозрительно ровен. Там, где плиты выглядел слишком целыми, он проверял остриём меча. Некоторые ловушки давно сгнили, рычаги и шарниры проржавели, механизмы заклинило. Но не все.
Из отверстия в стене вылетела стрела — киммериец едва успел отпрянуть, заслышав подозрительный скрип. Под ногами что-то щёлкнуло; Конан прыгнул вперёд, а за спиной сверху рухнула плита. Пришлось задействовать всю свою ловкость, всё, чему научили его горы, набеги и войны.
Коридор вывел его в просторный зал.
Когда-то это, должно быть, было сердце храма, теперь же пустое пространство, заваленное обломками колонн. В центре высился тёмный алтарь, испещрённый какими-то символами; киммериец вгляделся, и они ему крайне не понравились.
В разных вариантах изображено там было одно и то же: огромная змея с хватательными не то лапами, не то жвалами, пожирающая крошечные фигурки людей и вроде бы каких-то зверей, незнакомых Конану.
В полу зиял провал.
Из провала тянуло гнилью и тёплым, сладковатым зловонием. Точно так же пахла кровь той ночной твари — сухопутного крокодила у свинарника.
Киммериец замер.
Снизу донёсся шорох, нехороший, злобный — словно громадное тело скользило по рухнувшим плитам, перебирая бесчисленными короткими ножками.
Конан медленно, крадучись, отошёл в сторону, укрылся среди рухнувших камней и сел, прислонившись спиной к холодному блоку. Меч он держал на коленях. Дыхание его стало ровным, спокойным.
Он ждал.
Терпеливо, неподвижно, как умеют ждать только северные варвары — те, кто знает, что, поспешив, ты умираешь; выждав, ты победишь.
Он должен был понять, что здесь происходит.
IV. Старый знакомый
Шорох снизу повторился.
Конан не двинулся; он знал этот звук. Так шевелится нечто большое, но не спешащее. Не просто охотник, а хозяин этого места.
Паук меж тем появился вновь.
Он выбрался из тени между обломками колонн, перебирая лапами медленно, будто каждое движение давалось ему с усилием. Теперь он никуда уже не торопился. Напротив — двигался с неохотой, словно его тянули туда, куда он идти отнюдь не желал. Брюхо его подрагивало, из сочленений сочилась тёмная влага.
Конан следил за ним из-под полуобвалившейся плиты, не дыша.
Паук приблизился к краю провала — и замер. Снизу вновь дохнуло зловонием, густым и тёплым. Обломки у края дрогнули.
Из тьмы взмыло тело.
Оно было длинным, многосуставчатым, больше всего похожим на громадную сколопендру, но куда страшнее любой твари, что Конан видел прежде. Каждый сегмент тела был защищён чёрным панцирем, а по бокам уродливой башки торчали хватательные конечности — длинные, с костяными клинками, похожими на серпы богомола.
Существо не бросилось — оно поднялось медленно и неслышно, словно всплывая из самой земли.
Паук заметил его слишком поздно, когда лапы многоножки уже вцепились в него.
Он не успел даже зашипеть. Панцирь хрустнул, как сухая кора. Сколопендра подтащила добычу к себе, и раздался звук, от которого у Конана свело челюсти — влажный, чавкающий, полный ненасытного голода.
— Пахнет чёрной магией… — прошептал киммериец.
Он чувствовал это всем своим существом. Паук был не просто зверем, таких зверей не бывает. Его кто-то сотворил. Как и то, что сейчас его пожирало.
Сколопендра исчезла так же медленно, как и появилась, увлекая за собой остатки добычи. Провал снова стал просто дырой во тьме.
Конан выждал ещё немного; всё оставалось тихо, и он поднялся.
Киммериец начал обход храма.
С каждым шагом становилось ясно, что в этом месте если и молились, то исключительно тёмным богам. На стенах проступали резные изображения, частично стёртые временем, но всё ещё различимые. Киммериец видел сцены превращений: человек с раскинутыми руками, чьё тело вытягивается, у него появляются дополнительные конечности. И вот — четырёхрукий гигант, склонившийся над алтарём.