Постановка этого вопроса, вероятно, может вызвать некоторое удивление, поскольку принято считать, что миграции по большей мере являлись спонтанным, постепенным процессом, а татаро-монгольские завоевания стали результатом серии хорошо спланированных походов, осуществленных армией могучей империи Чингис-хана и его преемников. Л. Н. Гумилев, к примеру, категорически возражал против отождествления монгольских походов XIII в. с обычными миграциями. Под последними, как говорилось выше (см. гл. 2, раздел «Динамика степей Евразии»), он понимал расселение мелких групп кочевников на степных окраинах, имевшее место в период усыхания аридной зоны. У монголов же, по его словам, победу одерживали «не рыхлые скопища кочевников, а хорошо организованные мобильные отряды, после боевых кампаний возвращавшиеся в родные степи»[221]. В известном смысле Л. Н. Гумилев был, безусловно, прав, но все-таки его идея о «завоевании без переселения» представляется немного искусственной, и ирония Л. С. Клейна по этому поводу была отчасти оправдана[222], но только отчасти. В действительности в отношении татаро-монгольских завоеваний следует признать, что со времени Великого переселения народов цивилизация не знала столь грандиозных изменений в политике, общественной жизни и культуре, столь масштабных перемещений отдельных родов и целых племен[223], иными словами, их трактовка как своеобразной миграции вполне допустима.
Не следует забывать также, что крупные миграции номадов вообще, как правило, являлись результатом некого политического решения кочевого народа, предпочитавшего найти новые земли для обитания, нежели защищать старые от натиска врагов[224]. Уже неоднократно говорилось, что обретение новой родины номадами было связано с серией весьма продолжительных войн. Монголов с их земель никто не выгонял, и концепция «падающего домино» в этом отношении абсолютно неприемлема. В принципе, уже в этом можно видеть явное отличие их завоеваний от «обычной» миграции, прочие отличия прежде всего заключаются в большей масштабности и лучшей организации их распространения на обширнейших пространствах Азии и Европы. Рассматривая татаро-монгольские завоевания как вид миграции, попытаемся обратить внимание на некоторые ее существенные моменты.
Важным событием начального этапа этих завоеваний на западе, как известно, стал поход Джебэ и Субедэя. Арабские источники сообщают, что во время преследования бежавшего Хорезмшаха к монгольскому войску присоединилось «много войск мусульманских и неверных, а также и (много) негодяев, замышлявших грабежи и бесчинства»[225]. Перед походом на Грузию к Джебэ и Субедэю присоединился также некий Акуш, собравший вокруг себя туркмен, курдов и др.[226] Как видим, уже в самом начале татаро-монгольских завоеваний в него включились выходцы из различных народов. Во время похода на Русь их войска состояли не только из монголов, но и из тюрок, киданей, китайцев, чжурчжэней, тангутов и др.[227] Монголы лишь возглавили это полиэтничное движение.
Первое вторжение в Восточную Европу опять же было связано с походом Джебэ и Субедэя. Имеющиеся источники позволяют уверенно считать, что тумены монгольских полководцев появились в Предкавказье в 1222 г., нанеся здесь поражение аланам и половцам[228]. Крымский город Судак был захвачен ими, скорее всего, уже в начале 1223 г.[229], при этом в Крым татаро-монголы, вероятно, продвинулись зимой через замерзший Керченский пролив[230]. Затем монгольские полководцы повели своих воинов в половецкую степь и, притворным отступлением заманив русско-половецкое войско почти до Дона, разгромили его 31 мая 1223 г. в битве на Калке, которой в отечественной историографии уделяется очень большое внимание[231]. После этого, несмотря на очевидные успехи похода, Джебэ и Субедэй увели свои тумены в Монголию, и новый поход на запад состоялся лишь почти через 15 лет после этого. Тем не менее, еще до его начала, в 1229 г. и последующие годы, татаро-монголы провели военные акции в Прикаспийских степях, а также против Волжской Булгарии[232]. Военное напряжение на восточных рубежах половецкой степи ощущалось все больше и больше[233]. По свидетельству венгерского миссионера Юлиана, прибывшего к аланам в 1235 г., те отказывались сопровождать его дальше на восток, поскольку боялись татар, находившихся где-то поблизости[234].
Батый начал поход «к последнему морю» летом — осенью 1236 г. Численность его войска иногда сильно преувеличивали, но наиболее взвешенная точка зрения сводится к тому, что в нем насчитывалось не более 150 тыс. воинов[235], возможно, — 120–140 тыс., из которых собственно монголов было не более половины[236]. Л. Н. Гумилев, правда, считал, что армия вторжения была гораздо малочисленней, насчитывая в своих рядах 30 тыс. воинов[237], но этим подсчетам вряд ли стоит доверять. Крупная и хорошо подготовленная армия Батыя прежде всего совершила успешное нападение на Волжскую Булгарию[238], а затем, зимой 1237/38 гг., обрушилась на русские княжества. Не останавливаясь на перипетиях этого похода[239], напомню лишь, что Киев был захвачен в 1240 г., т. е. через 18 лет после первого появления татаро-монголов в степях Восточной Европы. Тогда же, по всей видимости, было нанесено окончательное поражение половцам. Половецкий хан Котян с остатками своего войска ушел в Венгрию, где вскоре сам Котян и его приближенные были перебиты, а орда ушла на Балканы[240]. Это, однако, совсем не означает, что в степях Северного Причерноморья «половцев-кыпчаков сменили кочевники татаро-монголы»[241]. М. Г. Крамаровский, в чем-то вторя Л. Н. Гумилеву, констатирует, что «в Дешт-и Кыпчак пришла армия, а не народ»[242]. Соответственно, основным населением Золотой Орды стали половцы, которые для выживания в условиях империи вынуждены были усвоить наиболее существенные составляющие «монгольского образа жизни»[243]. С этого времени в монгольской армии большинство рядового всадничества и часть командного корпуса стали составлять тюрки.
В 1241 г. начался большой поход Батыя вглубь Европы[244]. Тяжелые удары татаро-монголов обрушились на Польшу, Чехию, Венгрию и другие земли. Лишь узнав о смерти великого хана Угедея (11 ноября 1241 г.), Батый приказал своим войскам повернуть назад. Несмотря на несомненные успехи этого похода, дальнейшие завоевания на западе, базой для которых, вероятнее всего, должны были стать степи Паннонии[245], так и не были осуществлены. Становление империи Джучидов завершилось к 70-м годам XIII в. Тогда, после периода «бури и натиска», как его называют Д. М. Исхаков и И. Л. Измайлов, начался период стабилизации и расцвета великодержавия Золотой Орды[246]. Нетрудно подсчитать, что время «бури и натиска», если начинать его с вторжения в Волжскую Булгарию[247], заняло около 35 лет.
Кратко подводя итог сказанному о ходе татаромонгольских завоеваний, следует обратить внимание на ряд важных обстоятельств:
1. В монгольские завоевания, как и в миграции другого рода, включались самые различные народы. Движение кочевников и на сей раз было полиэтничным.
2. Перед масштабной завоевательной акцией имела место своего рода разведка, каковой следует считать поход Джебэ и Субедэя. В основном он затронул районы Подонья и Прикубанья.
3. Военное напряжение на восточных рубежах Дешт-и Кыпчака после этого продолжало ощущаться и, возможно, даже возрастало. Тем не менее, большой поход был предпринят лишь через 15 лет после разведки.
4. В результате завоевания степей Северного Причерноморья была уничтожена половецкая аристократия, часть орды вытеснена на запад, а остальная, скорее всего, включена в состав нового этнополитического образования.
5. Практически одновременно с завоеванием причерноморских степей было начато покорение земель, примыкающих к ним с севера.
6. После этих акций татаро-монголы провели поход в Центральную Европу, затронувший, прежде всего, Польшу, Венгрию и Балканы. Данную акцию опять же нельзя рассматривать как характерную только для завоевательного похода Батыя. Археологические источники достаточно уверенно фиксируют периодические вторжения кочевников на территорию Средней Европы, по крайней мере, со скифского времени[248].
7. Период завоеваний в Восточной Европе занял приблизительно 35 лет, после чего ситуация здесь в известном смысле стабилизировалась.
Все эти обстоятельства имеют значение не только для понимания монгольской экспансии в Восточной Европе. На мой взгляд, они дают основания для понимания миграций кочевников в более ранние эпохи. Монгольское завоевание показательно также и в отношении их последствий для самих завоевателей. Арабский писатель ал-Омари оставил по этому поводу любопытное свидетельство: «В древности это государство (степь Дешт-и Кыпчак. — Ю. В.) было страною кыпчаков, но когда им завладели татары, то кыпчаки сделались их подданными. Потом они (татары) смешались и породнились с ними (кыпчаками), и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (татар) и все они стали точно кыпчаками, как будто они одного (с ними) рода, оттого, что монголы (и татары) на земле кыпчаков вступили в брак с ними и остались жить в земле их (кыпчаков). Таким образом долгое пребывание в какой-либо стране и земле заставляет натуру человеческую уподобляться ей и изменять прирожденные черты согласно ее природе»[249]. Реальная история Дешт-и Кыпчака в это время была, конечно, значительно драматичней, чем почти идиллическая картина, обрисованная ал-Омари[250]. Тем не менее, современные исследователи практически единодушно считают, что монгольских черт в материальной культуре Золотой Орды очень немного[251]. Как признает Г. М. Крамаровский, в археологических материалах кочевнических комплексов основных ордынских территорий XIII–XIV вв. монгольский компонент трудно уловим[252]. Самый наглядный археологический признак этнополитических перемен этого времени в степях региона можно связать с исчезновением традиции ставить на курганах «каменные бабы», что, в свою очередь, диагностирует уничтожение культуры половецкой аристократии[253]. Есть веские основания считать, что монгольские отряды, оседая в иноэтничной среде, как правило, утрачивали свой язык и веру; в Золотой Орде постепенно усилилась роль кыпчацко-половецкого этноса[254]; в степи господствовали диалекты кыпчацкого тюркского языка, а после 1380 г. отюречивается и двор[255]. Тем не менее, ордынскую культуру нельзя назвать ни монгольской, ни кыпчацкой. Она сформировалась на основе интенсивного взаимодействия старой кочевнической половецкой линии и новой центральноазиатской, отобранной и адаптированной к потребностям единой империи[256]. Среди характерных нововведений этого времени можно назвать седло монгольского типа, детали конского снаряжения, убранство всадника (воинская шапка и пояс), пайцзы и т. д.[257] По моему мнению, история монгольского завоевания и формирования культуры Золотой Орды дает материал не только для понимания последствий монгольского завоевания[258], но и для серьезного теоретического осмысления этих процессов в более широком контексте.
В научной литературе о кочевниках юга России не очень часто обращают внимание на одно, на мой взгляд, очень важное обстоятельство. После миграции, связанной с татаро-монголами, имело место еще одно передвижение кочевников. Выше уже было сказано (см. гл. 2, разделы «Кочевые империи» и «Динамика степей Евразии»), что в конце XVI в. степи Джунгарии покинули ойраты, предки современных калмыков, направившиеся по степному коридору на запад. Как полагают специалисты, в начале XVII в. к границам России прикочевало около 280 тыс. выходцев из Джунгарии[259]. Трудно сказать, какими могли быть последствия этого переселения, если бы не существовало единое Русское государство и вообще военный баланс между степняками и оседлым населением не изменился коренным образом, но этот вопрос заслуживает специального рассмотрения.