Закругленный щит для «Мученичества святого Лаврентия», находившийся в глубине мастерской, был прибит гвоздями у основания, а сверху привязан к балкам под окном в потолке.

В течение долгих недель Тициан приглядывался к нему. Еще до смерти Орсы, как-то собравшись с духом и подойдя к щиту, он стал ощупывать пядь за пядью бархатистую грунтовку на идеально пригнанных друг к другу досках. Время позволяло не торопиться и спокойно обдумывать будущий сюжет до тех пор, пока не наступит подходящий день. И тогда без предварительного рисунка он напишет черным и желтым решетку в ракурсе с пылающими под ней углями и тщетно рвущегося из рук палачей дьякона, пригвожденного к раскаленному железу. Один из них раздувал огонь, другой вонзал в тело мученика рогатину, третий крепко держал несчастного за плечи, прижимая к решетке. У Тициана были кое-какие «римские идеи» насчет композиции группы, но главное новшество заключалось в самом облике ночной сцены, освещенной языками пламени под решеткой и факелами. Он собирался прорезать всю сцену всполохами огня до самого неба.

Однако смерть Орсы заставила его на длительное время забыть о картине. Тициан отослал Орацио в Пьеве и стал раздавать окружающим вещи покойной. Дону Каноморо он отдал для бедняков прихода ее одежду, чулки, обувь и накидки. Лавинии достались вуали с тонким бельем. Подобно предательскому удару, который на мгновение ослепляет, а потом вызывает кровоподтек, смерть сестры причинила ему глубочайшие страдания, и он бродил по мастерской среди картин, думая только о ней, о ее жизни и о том, чего ей не пришлось изведать.

Кто знает, почему в Пьеве она так и не вышла замуж. Должно быть, в характере сестры скрывалось нечто непроницаемое, какая-то неприязнь к мужчинам, говорившим лестные слова; или же так и не пришел к ней ее неведомый герой; или, наконец, с малых лет Орса лелеяла мечту обосноваться в Венеции и жить там вместе с братьями, управляя их домом. Когда Тициан выбрал Чечилию, она долго присматривалась к их союзу, и как знать, может быть, и угадала, какой оборот примет дело. Сначала дети, потом свадьба, потом смерть жены. Наверное, Орса втайне ждала этого, потому что, когда брат ее позвал, она ушла из дома, даже не обернувшись.

По-видимому, загадочная молчаливость Орсы, ее умение быть хозяйкой и гордой дамой, никому не кланяться, — так говорил Аретино, — в доме на Бири, где вечно толпились посетители и гости, были чертами, присущими всему семейству Вечеллио. Так, Франческо никогда не вступал в разговор без надобности. Он унаследовал это свойство от Грегорио, который строго осуждал привычку говорить больше чем нужно. Тициан и Орса прожили вместе всю жизнь, ни разу не поделившись друг с другом чувствами, желаниями, ошибками, так и не сказав друг другу о своей взаимной привязанности. Дни их жизни, молчаливые и однообразные, походили один на другой.

Что она думала о Тициане, о его обнаженных женских фигурах, выполняемых на заказ? Считала ли она их постыдными и возмутительными? Как относилась к его непрерывно растущей славе? По праздникам она ходила молиться перед «Ассунтой» и ни разу не заговорила с Тицианом об этой картине. А хозяйничая во время обедов и ужинов, которые Тициан устраивал для своих многочисленных друзей, какими глазами смотрела она на прожорливого и болтливого Аретино?

Слишком поздно теперь судить по отдельным случайным словам о ее непростом характере. Все свои тайны она унесла с собой в могилу.

Сгустилась ночь. Пришедшего с большой свечой Джироламо Денте Тициан попросил зажечь лампы вокруг щита, предназначенного для «Мученичества», и, оставшись в одиночестве, замер перед чистой поверхностью, прикрыв глаза.

Тонкой кистью он провел несколько линий. В эти минуты его можно было принять за человека, который с ореховой лозой в руках углубляется в чащу леса на поиски подземных вод и, держа лозу перед собой, бредет как слепец, ничего не видя вокруг, словно вот-вот услышит неуловимое журчание родников глубоко под ногами. Поверх желтоватых очертаний тел ложились зеленые, черные мазки. Вдохновение вдруг всколыхнулось в потаенных глубинах его плоти, заполонило утробу, плечи и наконец вторглось в руки, принеся с собой непостижимую изощренность движений. И вот уже обнаженное тело дьякона корчилось на раскаленной решетке, не в силах побороть хватку мучителя; другой палач, пригнувшись и обжигая себе лицо жаром от углей, раздувал огонь. По железу стекал ультрамарин, и жидкие краски, медленно впитываясь в грунтовку, заполняли собой, как наводнение, широкую поверхность.

Когда усталый, выбившийся из сил Тициан упал как подкошенный в кресло, ему показалось, что миновали долгие часы. Загасив лампы, он перенес свечу к кровати и, не успев раздеться, заснул мертвым сном.

Во сне он видел, как Франческо медленно встает с сундука, его руки измазаны липким тестом — он выпекает хлеб. Орса подбрасывает в печь хворост. Потом братья сидят с сестрой на скамье и смотрят в сторону Сан Диониджи. Светает. Своим скрипучим голосом Орса говорит, что князь Филиппо оказался лицемером, сидящим на золоте, и не мешало бы ему заказать заупокойную мессу по своей матери.

Франческо уходит в комнату, где стоит печь, чтобы достать из нее хлеб и наполнить им корзины. После этого ни Тициан, ни Орса не знают, куда он делся. Наверное, ушел пройтись до Сант Алипио, чтобы размять свою многострадальную иссохшую ногу.

Тициан видит себя на стремянке перед деревянным щитом. Обнаружилось, что в страшной сцене «Мученичества» не хватает красного цвета. Он лихорадочно выписывает языки огня в кромешной ночи и жует хлеб.

Пришел Карл V с черным ртом посреди бороды, от которой его подбородок вытягивался еще больше. Император молча взглянул на художника и принялся какими-то равнодушными глазами шарить по стенам комнаты в поисках своей «Святой Троицы». «У меня всего лишь две руки и одна голова, Ваше величество». Император смотрит сквозь открытое окно на лагуну, на остров Мурано и морской горизонт. За окном бьет копытами по прибрежным камням его любимец — боевой конь, соратник со времен Мюльберга.

Тициан проснулся весь в поту и стал размышлять о том, что могли бы означать две корзины с хлебом и огонь. Затем уставился на «Мученичество». Хлеб наверняка означал терпение, а огонь явно предвещал какую-то разгадку.

Это предчувствие разгадки не покидало его дни и ночи напролет. И действительно, вскоре пришло письмо от епископа Гранвеллы, которое окончательно развеяло последние иллюзии относительно бенефиция в аббатстве Сан Пьетро ин Колле. «Мне не удалось, — писал родственник Карла V, — склонить императора на Вашу сторону. Монсиньор Санта Северина дорог ему не менее Вас».

Тициан отложил письмо и представил себе, как он язвительно спрашивает монарха о причинах отказа. «Почему бы вам не обратиться к папе? — вопрошает тот. — Он и ответит на ваш вопрос». «Как же! — негодующе восклицает Тициан. — Ответит разве что из дымящейся пучины, куда ввергнута его душа за то, что не сдержал слово!» Не хотелось больше думать об этом.

Забравшись на стремянку и стиснув зубы от обиды, он беспорядочно наносил на доску черное, смешанное с красным. Всякий раз, когда Тициан начинал новую работу, ученики и подмастерья, едва ему случалось отойти, сбегались в мастерскую поглазеть на картину или же входили на цыпочках, словно забыли что-нибудь. Сустрис и Джироламо, Чезаре Вечеллио и Тома Тито — главные копиисты — желали своими глазами взглянуть на то, как строится композиция, чтобы все доподлинно пересказать своим товарищам по работе. Приехал из Вероны способный юноша по имени Кальяри^[159], с большим мастерством расписавший стены виллы «Соранца». За ним нужно было приглядывать. Тем временем вернувшийся из Пьеве Орацио привез новости о семействе, о том, что Катерина вышла замуж за нотариуса Маттео Сольдано и что имущество до сих пор не разделили. Семья вновь получила разрешение торговать деревом в Дзаттере. Франческо слушал эти рассказы, ковыляя с костылем из угла в угол. Он уже не мог работать кистью иначе, чем сидя на высоком табурете. На заупокойную мессу по новопреставленной душе Орсы в церкви собралось все селение. Орацио поручили передать Тициану, чтобы приезжал погостить на неделю-другую. Наступало жаркое время года.

Словно гонимый желанием разделаться с долгами, он оставил на время «Святого Лаврентия», чтобы закончить кое-какие работы, уже несколько лет ожидавшие своей очереди в углу мастерской. И, переходя от одного холста к другому в зависимости от настроения, он довершил портреты своей Лавинии^[160], Аретино, патриарха Аквилеи и осиротевших детей Пьера Луиджи Фарнезе — этого призрака в доспехах.

Он не мог дождаться первых дней сирокко, когда можно будет запереть дом в Бири и сменить венецианскую духоту на чистый, свежий воздух Кастель Роганцуоло, оставив Помпонио в церкви и увезя с собой Орацио и Лавинию. Однако страстное желание увидеть свет, идущий от святого Лаврентия Мученика, удерживало его в томительной жаре лагуны.

Весь в поту, в прилипшей к телу рубахе он поднялся на стремянку и сделал прогалину в черных тучах на холсте, сквозь которую брызнул золотистый свет. Из храма, освещая себе путь факелами, выбегали любопытные, двое кавалеров стояли на каменных ступенях и наблюдали за истязанием. Высокий алтарь на улице ограничивал пространство слева.

На следующий день рано утром он вновь приблизился к картине. Глаза жаждали видеть работу, однако в мыслях не было ясности, и в ожидании озарения он занялся чисткой палитры, еще раз промыл кисти. Потом отыскал место в мастерской, откуда хорошо была видна вся доска. Цвет размыл контуры, расплавил ночную тьму, надвое рассеченную ослепительными брызгами света. На следующей неделе, — подумалось ему, — храм, освещенный факелами, обретет свою форму, и, когда наконец сцена в основном будет построена, он набросит на доску кусок холста и на несколько недель забудет о ней, чтобы отдохнуть в Кастель Роганцуоло.

Ночная прохлада уступила место удушливому, липкому сирокко, который дул теперь круглые сутки, принося с собой гнилостный запах отмелей и прелой травы.

Тициан говорил Орацио и Лавинии, что отъезд уже совсем близок и просил приготовить вещи. Однако наступил август, а они все не уезжали. Жара все чаще давала о себе знать своим тяжким дыханием. При такой проклятой погоде немыслимо было провести весь август в городе. По вечерам в небе клубились длинные пепельные облака, которые к ночи исчезали, а к полудню следующего дня вновь клубились и расползались над Венецией. Тициан целиком пребывал во власти своей картины. Ему слышался треск пылающих поленьев, виделся неровный отсвет, падавший на ноги палачей, игравший на спине склонившегося над углями человека.

К вечеру Тициан вышел в сад. Стянув с себя рубаху, он ополоснул лицо и грудь водой из бадьи и, испытывая неожиданное облегчение, отфыркивался как конь. За ужином он ел нехотя и отодвинул тарелку, едва притронувшись к пище. Лавиния и Орацио вопросительно глядели на него. Он пробормотал:

— Ступайте к Тасси, узнайте, когда будет почтовая карета на Ченеду.

Орацио ушел и вскоре вернулся со словами:

— Во вторник утром.

Тициан задумчиво сказал:

— Значит, во вторник и поедем. Приготовьте вещи.

В понедельник, сходя с ума от жары, он кричал, что никакая сила, никакой самый лучший отдых на свете не оторвет его от «Мученичества». Предстояло окончательно уяснить себе цветовую гамму. А дети пусть едут. Пусть откроют и приведут в порядок дом. Отец присоединится к ним через несколько дней, когда будет другая почтовая карета, потому что без воздуха дольше невозможно было жить. Перед отъездом им следовало разыскать Марию, чтобы пришла в Бири сделать уборку, а потом — в день отъезда Тициана — заперла бы дом. Ту самую Марию, которая жила в Сан Панталон и когда-то помогала Орсе. На нее можно было положиться как на самих себя. Лавиния и Орацио обещали все сделать, как сказал отец. На рассвете, нагрузив вещами лодку, они тронулись в путь по направлению к Местре.

Когда смолкли их прощальные возгласы, наступила тишина, будто этот свинцовый, удушливый день погрузился в сон. Ударил большой колокол на Сан Джованни-э-Паоло. Выпрямившись на своей стремянке, Тициан вслушивался в его удары и неотрывно смотрел на холст со святым Лаврентием. Он вдруг представил себе, как удивится Массоло и его жена Беттина, в какое изумление придет своенравный монсиньор Коломба, священник церкви Крозекьери. Усмехнувшись, сказал про себя: «Признайтесь, что не ожидали такой страшной ночи с костром под решеткой и распластанным на ней истерзанным святым, не знали, что увидите злодеев, пригвоздивших несчастного к месту его мученической гибели, и прохожих с факелами. Хотя бы сотню дукатов надо прибавить». Он представил себе, что заказчики задумались, и сразу же нашел что сказать: «Вам хотелось сцены в модном римском духе? Понятно. Тогда почему не обратились к Вазари?»

Теперь, когда даже шагов Лавинии не было слышно над головой, дом, казалось, стал длиннее и просторнее, особенно в его жилой части. Тициану хотелось доставить себе удовольствие и обойти в полутьме все комнаты, чтобы повсюду обнаружить чистоту и порядок. И все же при всем старании Лавинии большой дом был ей не по силам. Она непрерывно занималась работой, лишь изредка присаживалась на какое-нибудь кресло и в изнеможении глядела по сторонам.

Вернувшись из Мантуи в конце августа, Аретино прислал ему, как всегда, загадочную записку: наполовину предупреждение, наполовину приглашение, и Тициану пришлось написать ему целое письмо, чтобы объяснить, насколько он привязан к холсту «Мученичества», не будучи в силах оторваться от этой работы; художник умолял представить себе, как он почти обнаженный, ослабевший от жары, денно и нощно сражается, сидя верхом на стремянке, с кромешной тьмой на холсте.

На секунду показалось, будто кто-то постучал в дверь.

Аретино на сей раз не стал настаивать, да и погода по ночам была не та, чтобы куда-то торопиться и спорить с кем-то до хрипоты за стаканом вина. Как только позволит «Мученичество», Тициан немедленно сядет в карету и без оглядки помчится туда, где свежий воздух, в Кастель Роганцуоло.

В дверь постучали сильнее.

Он спустился со стремянки и, накинув на плечи рубаху, отодвинул щеколду.

С порога на него смотрела с очаровательной, но вызывающей улыбкой Джулия Фестина.

— Меня позвала ваша Лавиния, — торопливо проговорила она. — Я должна подняться наверх и привести в порядок ваши комнаты.

Тициан смотрел на нее во все глаза, не будучи в состоянии что-либо сказать, и только думал: «Случаются же чудеса вроде этого. Джулия Фестина нисходит в царство мертвых, дабы вырвать из вечного мрака христианскую душу».

— Здравствуйте, Джулия. Давно не виделись мы с вами. Как поживаете? — наконец выговорил он, протягивая ей ключ.

— Ничего. Помаленьку.

Даже это неожиданное появление женщины, которая, взяв ключ, тут же исчезла в глубине дома, не смогло разорвать и спутать нити мыслей и идей, полностью обращенных на «Мученичество». Но ведь было время, когда она разожгла его воображение и превратилась в «Магдалину»^[161], одну из самых удачных его картин. Тогда же была придумана красивая сказка о булочнице из Риальто, появившейся, подобно богине, в замке Мантуи, где ее осаждали герцоги и синьоры, но она, во власти небесных чувств, даже не смотрела на них.

Тогда Джулия исчезла чуть ли не на следующий день так, словно художник чем-то обидел ее. Впрочем, может статься, муж, служащий Немецкого подворья, воспрепятствовал ее встречам с Тицианом? В беспокойстве он обратился к Джироламо Денте с просьбой разыскать ее, однако проходили недели, а на улице Портего, где она жила, ее больше никто не видел. Говорили, что она переехала в Каннареджо, на Рио Делле Барке; наверное, поэтому Тициан прекратил поиски, оставив надежду вновь увидеть ее.

Вечером Джулия ушла, даже не попрощавшись.

Ключ висел у двери. Стол был накрыт по-королевски: вино, вода в кувшине из муранского стекла, стаканы с гравировкой, голубая фарфоровая посуда, скатерть и салфетки из Фландрии, серебряные ножи. Кушаний не было. Лишь хлеб лежал в великолепно украшенной корзинке.

Тициан понял, что это злая насмешка, и горько усмехнулся.

«Джулия, чем я вас обидел?»

Присев к столу, он отломил кусок хлеба и обмакнул его в вино. Она была просто необходима ему теперь. Он желал слышать шуршание ее шелковых юбок, подобное шелесту садовой листвы, вдыхать исходивший от нее тонкий аромат.

Еще несколько дней он будет работать над «Мученичеством», а потом все-таки уедет в Кастель Роганцуоло, чтобы бродить по холмам и, раскинувшись на траве, глядеть в облака, медленно плывущие со стороны Кансильо.

«Что я вам сделал?»

К горлу подступил комок. «Мы еще поговорим об этом столе, — подумал он, — и ты скажешь, чем я тебя обидел».

Он распорядился предупредить монсиньора Коломбу из церкви Крозекьери, чтобы тот повременил с осмотром картины. Нужно было собраться с мыслями и отдохнуть.