Усердие, с которым Аретино выступал в защиту Тинторетто^[143], вызывало глухое раздражение Тициана, тем более что, пока он находился в Аугсбурге^[144] у императора, писатель разослал повсюду письма в поддержку «Чуда с рабом». Два из них были направлены Сансовино, не выносившему соперничества. Словом, Аретино приумножил поток восхвалений по адресу Тинторетто, снискав, разумеется, признательные рукоплескания с его стороны. Все это казалось Тициану возмутительным и наносящим ущерб их союзу.

Аретино пригласил Тициана на ужин в компании со своими друзьями Сансовино, Марколини и такими, как Агостино Рикки, с намерением объяснить при встрече свои столь неожиданные симпатии к другому художнику. Промочив вином пересохшее после жаркого летнего дня горло, собравшиеся слушали Тициана, который с мрачным видом говорил о том, что недоволен своей мастерской.

Он взял к себе этого Робусти несколько лет тому назад в качестве помощника и не замечал за ним большого рвения к работе, особенно к растиранию красок. Поручив ему однажды выполнить какую-то деталь в картине «Се человек» и увидев, что тот, словно бандит, вот-вот погубит картину, Тициан схватил его за руку и стал втолковывать, какие законы существуют в живописи. Нет нужды пользоваться битумом, нарушающим прозрачность, или очерчивать фигуры контуром. Рельефа следует добиваться игрой света. В другой раз, заметив, что Робусти чудовищно расправляется с архитектурой в «Благовещении» для Амелио Кортоны^[145], Тициан, потеряв терпение, стал кричать, чтобы он отправлялся в Рим на выучку к Вазари, если хочет. «Уж не знаю, — закончил он, обращаясь к Аретино, — что за гений такой».

Писателю не хотелось разжигать ревность друга; наоборот, он жаждал услышать рассказ о его приключениях в Аугсбурге у императора и сказал только, что, по его мнению, молодой человек в целом был способным крепким мастером, который, несомненно, проявит себя в другой картине. Тициан более двадцати лет сохранял за собой первенство в Венеции. По-видимому, у Господа не нашлось времени создать в этом городе других столь же великих художников. Ну а теперь пусть Тициан расскажет о своей поездке в Аугсбург, о месяцах, проведенных с императором, о своих встречах и новых полотнах.

Аретино поудобнее устроился в кожаном кресле. Тициан предупредил, что рассказ будет весьма приблизительным, так как наслушался и насмотрелся он слишком много всего, чтобы запомнить каждую подробность. Император порой терял свою учтивость и становился подлинным тираном. Невзирая на возраст художника и на октябрьские дожди, он прислал за ним карету с тем, чтобы Тициан немедленно выехал в Аугсбург. Вместе с ним отправились Чезаре Вечеллио, Сустрис и два офицера, помогавшие ему в трудном переезде через горы.

Приор монастыря Новачелла в Брессаноне, где остановились путники, красочно описал победу Карла V при Мюльберге^[146]; там император с помощью своей армии поставил на колени лютеранских князей. Монарх наверняка вызывал к себе художника, желая прославить эту победу в живописных творениях.

Наконец, после альпийских перевалов, после проливных дождей и шквальных ветров, им удалось благополучно добраться до Аугсбурга. Здесь однажды утром Тициан увидел императора, возвращавшегося откуда-то верхом. Карл V походил на мумию со стеклянными глазами и черной щелью рта над выдающимся вперед подбородком. На нем были великолепные доспехи и повязка Бургундского дома. Тяжелое облачение словно пригвоздило повелителя к седлу; он с величайшим трудом спустился с коня, и слуги посадили его в портшез. Тициан хорошо запомнил коня и облик самого императора, а позже потребовал, чтобы в «светелку», где он работал, принесли парадные доспехи и копье монарха.

В конце января, когда валил снег, Тициану понадобилось увидеть Императора, изучить его движения, его лицо. Он попросил аудиенции. Карл V немедленно предоставил ему такую возможность без обычных церемоний. Лицо его было хмурым, с желтизной. Император находился в домашней молельне, среди книг, и первым делом попросил Тициана подумать в ближайшее время над сюжетом «Святая Троица»^[147] для него, дабы он смог утешиться от мирских горестей, уповая на милость божию. Его терзала мысль о разгромленных князьях, например о курфюрсте Фридрихе. «Я не стану больше воевать, Тициан, не хочу предстать перед Страшным судом в окружении невинно убиенных душ. Однако подданные должны иметь мой портрет в военном облачении на память о том, каким я был».

Тициан дал Карлу V обещание выполнить его портрет, изобразив повелителя верхом на боевом скакуне^[148], закованным в грозный металл.

Удовлетворенный император заговорил о том, что хотел бы умереть, глядя на «Святую Троицу», в своем уединенном монастыре в Эстремадуре. Тициан не понимал, почему Карл V просил изобразить на этом холсте своих родственников; получалось, что они все на небесах. Разглагольствуя о войнах и победах, о залитых кровью полях, монарх сохранял ангельски безмятежное выражение лица и говорил о боге так, словно бог сидел по правую руку от него. Родственники должны были выглядеть блаженными. Тициан на все соглашался, а сам силился понять, в своем ли уме император или что-то затмило его разум.

Уходя, Карл V просил его работать быстро и вскоре пригласить взглянуть на конный портрет. Вместе с тем он дал художнику новое поручение. В марте прибыл пострадавший от императора великий курфюрст Фридрих, человек с гордой осанкой, с большим животом и шрамом на щеке. Он сидел в небрежной позе на широкой обитой кожей скамье, говорил мало, хотя и отличался зычным, как труба, голосом. Предстояло выполнить его портрет. Будучи пленником, он, по его же словам, оставался князем, и Карлу V надлежало возвратить ему Саксонию. Карл же начинал сомневаться в значении своей победы при Мюльберге, понимая, что она ничего не принесла. Побежденные саксонцы не изменили своих убеждений и оставались верны учению Лютера. Латинянин, и тем более испанец, не мог править их землями. С другой стороны, нельзя было допустить, чтобы столь знатный, благородный человек, каким был император, позволил кучке церковников сбить себя с пути истинного. Не мог же он, в самом деле, поверить болтовне Тридентского собора.

Тициан признавался, что ничего не понимал в лютеранстве. Кругом только об атом и говорили, а он работал себе среди всех этих людей и покачивал головой. Ему не хотелось огорчать курфюрста Фридриха, оказавшегося приятным, обходительным человеком, который без устали расспрашивал о Ферраре, о Ренате Французской^[149] и был прекрасно осведомлен об обычаях города.

— И я подумал, — продолжал Тициан, — что вы, друг мой, — он обратился к Аретино, — никогда не рассказывали нам о Лютере, о Меланхтоне^[150], курфюрстах и расправах над крестьянами. Владея столь обширными познаниями обо всем на свете, вы никогда не упоминали о войне между немцами и церковью.

Аретино рассмеялся. Даже если бы речь шла о настоящей войне на полях сражений, зачем обязательно говорить об этом? Он и в Венецию-то перебрался, так как Венеция держится в стороне от этого кипящего котла; здесь не торгуют религией заодно с маслом, вином и пшеницей. Наконец, что за нужда Тициану знать, каков исход войны между папой и немцами? Разве это поможет ему творить с еще большей красотой и блеском?

Разумеется, нет, говорил Тициан. Однако, имея более глубокие познания о религии, ему не пришлось бы то и дело попадать впросак и ломать голову над тем, как угодить прихотям властителя, который, судя по всему, страдал, запутавшись в своем отношении к богу, боялся ада и не сомневался, что попадет туда. Порой в страхе он посылал верных людей за советами к своему капеллану. И никому не доверял безоговорочно. Хотя, впрочем, доверял лишь одному: неграмотному слуге по имени Адриан — самому хитрому из всех, кого Тициану доводилось встречать. Тот все знал об императоре.

Тогда же придворные монарха проводили в «светелку» сестру Карла Марию, вдову венгерского короля^[151]. Тициану надлежало сделать портрет этой женщины, бледной, сухощавой, чрезвычайно красивой, с лицом, хранившим печать страданий. На ней было домашнее монашеское одеяние, и во время своего первого визита к художнику она, сидя перед ним, держалась гордо и независимо, однако с беспокойным любопытством следила за тем, как Тициан работает, словно боясь, что тот сумеет разгадать некую тайну. Впоследствии Тициан узнал, что она вела себя так, потому что видела перед собой что-то новое, доселе неизвестное. Взглянув на набросок портрета, королева произнесла несколько вежливых слов. Она никогда не расставалась с книжечкой в красной обложке, написанной и напечатанной, по ее словам, в Венеции неким Эразмом^[152], который своей мудростью навлек на себя громы и молнии римской церкви, презрение и ненависть протестантов. Ей тоже хотелось услышать побольше новостей: о Вероне, Ферраре, Венеции, о художниках и золотой мозаике Сан Марко; ее интересовало, правда ли то, что купцы торгуют картинами Джамбеллино, Леонардо и Рафаэля. Тициан подробно рассказывал все что знал. Потом Мария попросила разрешения взглянуть на портрет Иоганна-Фридриха. Князь, как она сказала, был гордым, упрямым и справедливым человеком. Он не отступил перед угрозами епископа Гранвеллы, когда тот от имени императора потребовал, чтобы Фридрих оставил лютеранскую веру. Не поддавшись на льстивые уговоры, Фридрих расстался с посланником, попросив передать Карлу V, что лишь тот, кто готов во имя веры поступиться собственными благами и жизнью, достоин именоваться христианином. «Я, — говорила королева Мария, — присутствовала при том, как епископ Гранвелла докладывал Карлу о результате своих переговоров с Иоганном-Фридрихом». Императора обуяло необычайное волнение. Было видно, что он начинал сдаваться перед таким упорством немцев, тем более что сам Гранвелла не скрывал восхищения «Loci communes» Меланхтона. «Мне так хотелось, — продолжала королева Мария, — просить императора, чтобы позволил наконец немцам молиться богу по их канонам». Потом из отдельных высказываний Карла ей стало ясно, что истины, провозглашенные римской церковью, огорчили и разочаровали его своей неубедительностью. Вселенский собор в Триенте был не в состоянии извлечь их из глубокой, вязкой трясины, чтобы просушить на солнышке. Евангелие, по мнению Эразма, было книгой воинствующей, поскольку призывало изменить старые законы, уничтожить древние привилегии, перевернуть существовавшие в веках отношения между слугой и хозяином. Оно несло с собой добро, мир и счастье всем людям. Римская церковь, напротив, стремилась возродить церковную иерархию и порядок продвижения священнослужителей по карьерной лестнице, создать новую литургию и вновь учредить суд инквизиции. Со своей стороны, немцы высмеивали римскую церковь за все эти обряды и церемонии, и если бы император захотел оружием заставить их признать папу наследником апостола Петра, ему пришлось бы всех умертвить.

Тициан продолжал говорить о том, как, ошеломленный этими откровениями, он жадными глазами художника ловил ее сияющий взор и был безраздельно захвачен ее обликом и потоком чувств, выражением лица и движениями, полными чудесной притягательной силы.

Понемногу раскрывалась суть всех этих интриг. Он брал с собой на приемы Сустриса, который, обладая подлинной фламандской хваткой, понимал все чужеземные языки. По воскресеньям они вдвоем являлись к мессе императора, встречались и говорили с высокопоставленными персонами его двора, принимали приглашения в богатые дома. В доме Якоба Фуггера^[153] лютеранское кредо было само собой разумеющимся и, несмотря на то, что император вновь установил власть богатых и определил народу место прислужника, все свободно, без опасения высказывали новые идеи.

Пришла весна, продолжал Тициан, и началась охота.

Фердинанд Австрийский^[154], брат Карла V, вызвал Тициана, чтобы сообщить ему не только о своей готовности позировать, но и о том, что считал погоню за собственными портретами пустым тщеславием. Он был многословен и под конец пригласил художника принять участие в «охоте на папу», заявив, что, как истинный католик, Тициан не может отказаться, и пообещал прислать за ним карету, а на охоте предоставить самую смирную лошадь. Несколько дней спустя Тициан и Сустрис выехали ранним утром в карете по направлению к густым лесам, протянувшимся вдоль реки.

Поначалу Тициан, чья голова была занята исключительно полотнами и красками, не вдумался в смысл выражения «охота на папу», решив, что наверняка речь идет о чем-то необычном и причудливом. На опушке в кустах он увидел собачью свору, множество слуг и псарей. Фердинанд в седле с ружьем наперевес громко приветствовал его. Спущенная свора рванулась в чащу, взвыли рожки. Тициану с Сустрисом подвели коней. Процессия двигалась верхом до тех пор, пока не сообщили, что свора подняла кабана. К счастью, Тициану повезло: обнаружив «папу», собаки после долгого преследования выгнали его на Фердинанда, который одним выстрелом сразил зверя. Воздев над головой дымящееся ружье, Фердинанд кричал на весь лес, что отправил на небеса антихриста со всеми его грехами. Трофей погрузили на повозку, накрыв красной попоной, и доставили в охотничью хижину, где уже был накрыт обеденный стол. Тициан говорил, что его оскорбила грязная символика этой охоты и хулительные выражения, в которых король Фердинанд отзывался о папе и церкви, якобы погрязшей во лжи и мошенничестве.

Королева Мария явилась взглянуть на свой портрет и, узнав об «охоте», не выказала признаков возмущения. Она смотрела на полотно, как бы лаская его глазами, и, казалось, испытывала гордость оттого, что явилась причиной столь высокого вдохновения, словно разгадав за красками подлинные чувства Тициана, сумевшего прочитать на ее лице тайны, которые она никогда никому не поверяла. Заметив на мольберте портрет своего брата Фердинанда, она сказала, что император не благоволит к нему, в особенности с тех пор, как тот возобновил отношения с Кранахом^[155]. Карл V ненавидел этого художника за его «Страсти Христа и Антихриста», где художник изобразил папу наказанным за церковные обряды и повешенным вместе с кардиналами. Не будь Кранах столь известен, император не преминул бы бросить его за решетку.

Глядя на свой портрет, королева Мария попросила написать для нее что-нибудь на сюжеты древних легенд, например о Сизифе или Тантале^[156], чтобы украсить дом в Мадриде. Тициан дал обещание.

Настало время подсчитать заработанное. Епископ Гранвелла также попросил о портрете^[157] и оказался единственным, не считая королевы Марии, кто расплатился с художником. Все остальные кивали на императора, говоря, что, дескать, приказ написать их портреты исходил от его величества и он, конечно же, не забудет воздать должное своему Апеллесу.

В мастерскую пришла попрощаться королева Мария. Она прижимала к груди миниатюрную расписанную шкатулку с именем Тициана и после прощальных слов и обещаний, уже на лестнице, передала ее художнику с просьбой не забыть о «легендах» для дворца в Мадриде.

Без свиты, в сопровождении одного лишь Адриана, император явился наконец взглянуть на портрет. Слуга, увидев изображение своего владыки верхом на боевом коне и в доспехах, пал на колени. Карл же, ошеломленный нахлынувшими чувствами, неотрывно смотрел на холст. Его глаза блестели из-под полуприкрытых век. Он молчал, улыбался и вспоминал, наверное, битву при Мюльберге, громкие команды, конский храп и сабельный визг, мертвые тела, разбросанные на поле сражения и влекомые течением Эльбы. Тициан видел, как подрагивает его выдающийся вперед подбородок, как растягиваются в улыбке губы, приоткрывая черный рот. Обретя дар речи, император сказал:

— Вот мое истинное обличье, Тициан. Вы изобразили меня таким, каким я всегда мечтал себя видеть.

Он не позволил Тициану поцеловать ему руку и даже сделал какое-то неуловимое движение, словно сам хотел обнять художника.

Остальное было известно. Спустя два дня император пообещал ему еще одну пожизненную пенсию из миланской казны и, пригласив к себе епископа Гранвеллу, распорядился, чтобы тот узнал у кардинала Алессандро Фарнезе, как обстоят дела с бенефицием в Сан Пьетро ин Колле. И Тициан отбыл в Венецию.