Рассуждения Якопо Сансовино о симметричном расположении городского ландшафта на большом полотне «Введение во храм»^[104] вскружили голову Тициану. Он не предполагал, что архитектурная композиция сцены перед церковью доставит ему столько мучений, так как вовсе не собирался создавать проект или чертеж для строительства зданий. Композиция эта должна была изображать лишь фантастический, вымышленный город. Он отложил в сторону наброски архитектора Серлио^[105], которые Сансовино показал ему, и принялся расхаживать по комнате. Болели затекшие ноги.

Якопо тем временем красноречиво говорил о церквах Сан Франческо делла Винья и Сан Сальвадор, показывал проекты лоджий для площади Сан Марко. Тициан время от времени останавливался, бросал взгляд на эскизы архитектурного ландшафта к «Введению во храм», смотрел сквозь стекло во двор, где было разбросано множество белых мраморных глыб, и вдаль за ограду, на холодную, подернутую рябью лагуну.

— Вас, того и гляди, за эти проекты церквей причислят к лику святых, — заметил он с целью отвлечь внимание собеседника от своей картины. — С того дня, когда вас назначили распорядителем работ в соборе святого Марка, чтобы привести в порядок всю эту огромную махину, похожую на торт с фисташками и цукатами, вы стали пользоваться милостью преданных папе сенаторов.

— Работаю как могу… Лишь бы хорошо платили. Они ведь тоже имеют право, накопив деньжат, спасать свою душу. К тому же, если разобраться, строительство библиотеки — доброе дело. В Сенате должны помнить Сансовино. Кто лучше меня соорудит подобное? Я досконально изучил древнюю архитектуру, хорошо знаком с постройками Брунеллески^[106] во Флоренции и Микеланджело с Рафаэлем в Риме. Кто принесет Венеции большую пользу, нежели я?

— Никто, конечно, — пробормотал Тициан. — Но вы скоро превратитесь в святого. Даже Аретино заметил это. Впрочем, на мой взгляд, вы поступаете правильно.

Они говорили вполне серьезно, хотя Тициан и позволял себе чуть заметную иронию в адрес этого рыжеволосого спокойного и упрямого чужеземца, который знал множество интересных вещей о Риме, о папском дворе и рассказывал про куртизанок, монсиньоров и торговлю индульгенциями так, будто ничего, кроме этого, и не было в великом городе. Тщетны были усилия Тициана перевести разговор на станцы Рафаэля; хотелось услышать о них из уст мастера, но стоило им разговориться наедине, без Аретино, как они выходили из себя и начинали поддевать друг друга.

Скульптор был вспыльчив и несдержан на язык, и лишь Аретино удавалось утихомирить его. Впрочем, если надо было царапаться и хулить, превозносить власть имущих или плести против них интриги, одного Аретино хватало тут на всех.

— Хороший мрамор, — заметил Тициан перед статуей Иоанна Крестителя.

Выполненный в человеческий рост, сухощавый, нервического склада, с буйными волосами Иоанн казался железным; на шкуре, опоясывающей его бедра, виднелись следы резца.

Польщенный замечанием Тициана, Якопо повернул фигуру на треноге, показав ее с тыльной стороны. Резкие удары резца, видные на спине и на ногах, придавали ей сзади еще более мужественный облик. В сколотых гранях грубо обработанного мрамора дробился свет.

— Славно вышло, — сказал Якопо. — Теперь примусь за полировку.

— Нет, нет! Оставьте как есть! — вырвалось у Тициана. Он смутился и сказал: — Простите меня, но здесь такие живые эффекты!..

Якопо усмехнулся:

— Самая лучшая часть работы только начинается. И вообще, хорошую заготовку способен сделать каждый, тогда как об искусстве скульптора судят по тому, как он отделывает мрамор.

Тициан не слушал. Незадолго до того он пытался возле рельефа «Мадонны с младенцем» высказать другу свои соображения о скульптуре, и, поскольку тот горой стоял за отполированную поверхность, Тициану захотелось самому взять в руки глину и попробовать что-то объяснить. Но он сдержался: показалось, что это будет неучтиво. Теперь же он силился понять, где художник, проживший много лет в Риме, мог набраться подобного упрямства: у флорентийских ли золотых дел мастеров, исследуя ли античные мраморные статуи из римских раскопок, о которых Бембо и кардинал Гримани упоминали в письмах своим венецианским друзьям.

Тициан забрал эскизы «Введения во храм» и, распрощавшись с Якопо, оставил его наедине с работой.

Шагая в сторону Бири то по узким путаным улочкам, то вдоль лагуны, по которой осенний ветер гнал морскую пену, он продолжал раздумывать об архитектурном ансамбле для своей картины, безраздельно завладевшей всей его душой.

Вошел в мастерскую со стороны огорода и, усевшись за стол, принялся разглядывать эскизы.

Придуманная Якопо симметрия и великолепные пропорции не отвечали его замыслу. Архитектура должна была выглядеть беспорядочной, как лесные заросли, и сливаться на заднем плане с горным простором: вот так и так (он взял перо и провел несколько линий). Лестница, по которой восходит в храм Дева, прерывается в двух местах площадками: так и так (он провел еще несколько линий). Знатные господа и дамы чередой расположились внизу на площади. Наверху, у входа в церковь, — первосвященник (снова и снова линии). А чуть в стороне от всех, возле каменных ступеней лестницы, примостилась со своей корзиной торговка яйцами, старуха, которая повстречалась ему как-то у моста Риальто. Он быстро рисовал.

После горя и несчастий, пережитых в Ка’Трон, здесь, в доме на Бири Гранде, выходившем на лагуну, жизнь Тициана текла безмятежно. Орса с помощницами вела хозяйство и воспитывала мальчиков Помпонио и Орацио в традициях Кадоре. Дети капризничали, и приходилось держать их в ежовых рукавицах, особенно Помпонио, который, несмотря на то, что отец прочил его в священники, отличался лживостью и своенравием.

Из высоко расположенных окон Орсе хорошо видна была дверь, ведущая в мастерскую. Посетителям не было конца. Вальяжно вышагивая, проходил Аретино в сопровождении знатного гражданина Серены, вместе со своей свитой прибывал главный канцлер Андреа Де’Франчески. Изящно кланялся какой-нибудь испанец с посланием от императора; тут были и монахи в рясах, вызывавших искреннее восхищение Орсы. Словом, не проходило дня, чтобы в мастерской не появлялось какое-нибудь новое лицо.

После кончины Грегорио Франческо переселился из Венеции в Пьеве. Необходимо было спасать торговые дела семьи и заменить покойного на должности викария копей. Тициан позволил ему уехать не только по этой причине. Стало понятно, что брат не отличался особым талантом, а живя в Пьеве, он мог свободно выполнять заказы больших и маленьких церквей, не опасаясь никакой критики. Мастерская со всеми учениками перешла под начало молодого художника Джироламо Денте, которого сам Франческо за несколько лет до того привез из Ченеды. Старательный юноша звезд с неба не хватал, но умел делать весьма достоверные копии с официальных портретов и композиций Тициана. Наряду с прилежанием в этой, так сказать, подневольной работе он обладал склонностью начальствовать, его слушались ученики. Кроме того, он поддерживал тесные отношения с резчиками и печатниками Тициана, дружил с Доменико Кампаньолой, Брити, Джулио Сколари и Уго; по-свойски держался с Орсой.

Орса же вполне прижилась в доме на Бири. Вскопала и засеяла огород, приспособила веревки для плюща, который увил собою всю террасу у воды, насадила пахучих трав и вырастила невысокую живую изгородь из самшита. С растениями она обращалась как волшебница, непрестанно поливала и подрезала их; едва заслышав шелест листвы, бросалась к окну. Нередко заходил печатник Марколини вместе с Агостино Рикки, наведывался Джованни Аньелло, посол герцога; а как-то раз после обеда появилась с закрытым вуалью лицом некая юная дама из Феррары, о которой никто ничего не знал, даже имени. Она не таилась, но и лица не открывала. Пройдя через двор, вошла прямо в мастерскую.

Орса знала, какие мучения испытывал Тициан в поисках архитектуры для «Введения во храм». Наконец он нанес на картон рисунок с лоджиями и дворцами, расположив вдали Марморольские горы, дабы подчеркнуть торжественность церемонии. В шествии ощущалась атмосфера тяжкого раскаяния — полная противоположность чистоте Девы, поднимавшейся по лестнице к первосвященнику.

С наступлением октябрьской непогоды друзья и приезжие, наперебой посещавшие Тициана, исчезли будто по мановению волшебной палочки. Даже юная дама из Феррары не появлялась больше. Радуясь обретенному покою, он сидел на скамье и любовался из окна на овал свинцовой, покрытой рябью лагуны, на несущиеся по небу облака, которые то и дело обрушивались на город порывами дождя. Наступали сумерки.

Он закрыл дверь на щеколду и установил на мольберте холст с изображением лежащей на постели юной феррарской дамы^[107], выполненный по заказу герцога Урбинского. Хотелось еще раз взглянуть на это полотно до наступления зимы, дописать кое-какие детали комнаты, растение на подоконнике и розы в ее правой руке. Времени было достаточно. Герцог Урбинский готовился к военному походу на Иерусалим для завоевания гроба Господня. Это время Тициан намеревался посвятить работе над двумя поясными портретами: дамы с шубкой^[108] (юная феррарская красавица накинула шубу себе на плечи в день, когда подули первые холодные ветры) и другим, с жемчужным венцом на голове^[109].

Он смотрел на обнаженное тело и чувствовал, что заново рождается; льющийся с картины летний свет всколыхнул воображение. Захотелось поболтать с этой женщиной, расспросить ее о чем-нибудь, рассказать ей о своей жизни или приласкать с вопросом: «Всегда ли вы такая задумчивая?»

Постыдное легкомыслие. Можно подумать, что женщина подобной красоты непременно должна быть ветреной. Она, раскинувшись на постели, позволяла смотреть на себя.