Над полями дрожало знойное марево, вызывая в глазах Тициана резь, возвещавшую о приближении очередного приступа лихорадки.

Был полдень; коляска прогремела по мосту через Адидже и повернула в сторону Монселиче. Снова предстоял ночлег под чужой крышей. Он чувствовал изрядную усталость от поездок, церемоний у Карла V, герцогов Мантуи и Феррары, генерала Альфонсо д’Авалоса — наиболее беззастенчивого перекупщика живописи из всех известных Тициану. Он устал от послов — Бенедетто Аньелло и Каландры, от Сиджизмондо делла Торре, просившего о портрете знатной дамы Корнелии, столь желанном Федериго Гонзага.

Из-под полузакрытых век он жадно разглядывал сквозь окошко повозки окрестный пейзаж. Дышалось с трудом, мысли громоздились друг на друга; из головы не выходила ссора с настоятелем Джакомо де Перго, который, устроив комедию соперничества с Пальмой и Порденоне и в конце концов водрузив готовое полотно над алтарем 27 апреля 1530 года — при этом крики и рукоплескания восторженной толпы были слышны даже в Риальто, — теперь отказывался платить оговоренную в бумагах сумму. Пальма, будь он жив, повеселился бы изрядно, но в самый разгар предыдущего лета он ушел в мир иной, ушел тихо и незаметно, словно не желал причинять никому беспокойства.

Что касалось «Кающейся Магдалины» для Гонзага, Тициан был искренне счастлив. Полученный с помощью ухищрений Аретино и выполненный заказ — полотно, на котором художник изобразил Джулию Фестину с ее волшебными глазами и огненно-золотистыми, будто львиная грива, волосами, ниспадавшими на плечи и на розоватую грудь, — принес ему новую славу. А сама Джулия из пекарни, где торговала свежим хлебом, разом очутилась в Мантуанском замке и сделалась предметом внимания дворян и князей. Тициан, впрочем, никогда и не считал, что проникшаяся словами Иисуса Магдалина была непривлекательной женщиной.

Ржавого цвета жнивье источало полуденный зной. В полях не было ни души. Небо словно выгорело. Порой где-нибудь на гумне, близ дороги, возле крытого соломой крестьянского дома виднелись женщины с большими деревянными лопатами, перегребавшие с места на место рассыпанную для просушки пшеницу.

В Монселиче поменяли лошадей. Тициан воспользовался остановкой, чтобы ополоснуть лицо свежей водой и тем умерить жар лихорадки. Это помогло, но ненадолго. Приехав в Падую, он узнал, что дальше поедут лишь на рассвете; ужинать не стал и всю ночь проворочался в постели чуть ли не в бреду. Потом ненадолго заснул. Во сне кто-то убивал лошадь, по земле струились потоки крови. Бледный утренний свет принес облегчение.

В Лиццафузине, когда лодка отвалила от пристани, он начал понемногу дышать. Лагуну обдувало легким ветерком; в туманной голубоватой дали виднелась Венеция с ее низкими шпилями и тенистой зеленью Джудекки.

Нагруженный вещами, полный решимости никому ничего не рассказывать о случившемся приступе, он вошел в Ка’Трон и сразу же увидел Франческо. Чечилия была больна. Не дожидаясь объяснений, Тициан в два прыжка оказался у ее комнаты и открыл дверь. Опавшее, измученное лицо женщины осветилось слабой улыбкой.

— Я так ждала вас! — еле слышно проговорила Чечилия.

— И я без вас скучал, — ответил Тициан. — Что с вами? Какой недуг? — И, поскольку ей было трудно говорить, обратился к Франческо: — Что с Чечилией?

— Кризис миновал, — уверенно проговорил тот. — После рождения Лауры, которая тут же и умерла, возникло сильное кровотечение, как в тот раз, обессилив ее настолько, что она была не в состоянии даже встать с постели. Кровотечение то исчезает, то вновь появляется; сейчас оно прекратилось, и ей лучше. Но доктор Маньо сказал, что нужно набраться терпения.

Чечилия слабо улыбнулась и молча кивнула в знак согласия.

— Детей мы на время отправили к Цуккато, — добавил Франческо, — так что ей не приходится волноваться.

Тициану долго вспоминалось впоследствии это возвращение, как он вошел в дом, не помня себя от продолжавшейся лихорадки, и как Франческо, стараясь говорить спокойным голосом, сообщил ему о болезни Чечилии. Она медленно, час за часом, угасала так, словно с каждым вздохом теряла частицу силы; не помогали ни сердечные капли, ни эликсиры, лишь на время возвращавшие ей силы, и тогда на ее лице появлялась удивленная улыбка, ни изысканные кушанья, от которых она отворачивалась и даже из рук Тициана не взяла ни кусочка. Ее дыхание сделалось легким, а глаза и побелевшие губы светились каким-то внутренним светом, придававшим тонкое, возвышенное выражение ее лицу.

Стояли долгие летние дни. Город задыхался от жары. Доктор Маньо не отходил от постели больной, врачуя ее то снадобьем, то добрым словом для поддержания духа. Он все чаще заставлял Чечилию принимать различные спиртовые настои, лишь на короткое время поддерживающие ее. Тициан и Франческо выполняли все ее прихоти. Однажды вечером она пожелала увидеть священника отца Паоло, который пять лет тому назад венчал ее, и тот появился без промедления. После разговора со священником она тихо уснула, словно освободив душу от последней тяжести. Сиделка, видя ее безмятежный сон, сама понемногу задремала в кресле.

Накрытая простыней, с побелевшим лицом, Чечилия продолжала спать…

Франческо написал своему отцу Грегорио, чтобы тот оповестил всех родственников о смерти Чечилии, о соболезнованиях венецианских друзей и о том, что он приедет вместе с Тицианом несколько дней спустя.

Невозможно было ни до чего дотронуться в доме: все напоминало о Чечилии. Отъезд походил на бегство. Они не могли свыкнуться с мыслью о том, что их ожидает жизнь без нее, что дом придет в полное запустение.

Проехали город Тревизо, расположившийся у самой воды среди зелени. И когда после долгой тряски по дороге, обрамленной старыми дубами, вязами и липами, свернули к броду и благополучно перебрались на другой берег Пьяве, Тициана понемногу отпустили тяжелые мысли. С тех пор как он покинул Конельяно, ему больше не пришлось увидеть собственные фрески на фасаде церкви Санта Мария Нова. Хотелось взглянуть на них, как на старых друзей, а заодно и подкрепиться чем-нибудь в таверне «У коновала». Но было еще светло, лошади бежали резво, и потому возница решил ехать без остановки до самой Ченеды, где, закусив в местном трактире, путники устроились на ночлег. С рассветом выехали по направлению к Беллуно.

Мысли путались — лихорадка еще давала о себе знать. Тициан смотрел из окон повозки на широкую долину, покрытую темной зеленью, на реку Пьяве, которая пенилась среди камней и дальше разливалась в озеро; он дышал глубоко и порывисто, словно хотел изгнать из себя жар лихорадки, не оставлявшей его на протяжение многих дней.

Лошади медленно тянули вверх по дороге, но, добравшись до перевала Санта Кроче, вновь пошли рысью. Сверху разлив Пьяве походил на большое зеркало, изрезанное длинными отмелями, тянувшимися по направлению к холмам. Легкий воздух вселял бодрость.

Кроме братьев в повозке сидели двое торговцев деревом и священник, который присоединился к ним в Понте и направлялся в Перароло. Затем, в Пьяна, на свободные места уселись старик и девушка. Возница обещал успеть до наступления ночи в Беллуно и свое слово сдержал: на заходе солнца повозка остановилась у гостиницы «Оролоджо». На площади, засаженной высокими деревьями, лежали голубые тени.

На следующее утро Франческо с Тицианом сидели в повозке одни, уже без попутчиков. Священник решил задержаться в Беллуно. Братья все еще молчали, но лицо Тициана разгладилось. На небе собирались тучи.

— Знаете, Франческо, — вдруг сказал Тициан, словно внезапно обрел голос, — а ведь я устал от Венеции. Никогда до сих пор я не ощущал на себе всей ее тяжести так, как в эти дни. И если бы не общество синьоров, художников, артистов и ученых, к которым я привык, если бы не купцы, дворяне и богатейшие в Республике монастыри, которые меня знают и заказывают мне картины, я бы уехал в Рим. Аретино удерживает, уговаривает не делать этого. Рим, говорит, безраздельно принадлежит Микеланджело.

Франческо вздохнул.

— Что ж, Рим — это неплохо, — сказал он. — Вам бы пожить там несколько месяцев да заручиться благосклонностью папы.

— Черт, видно, и в самом деле придется подумать о Риме, — пробормотал Тициан. — А пока что необходимо найти в Венеции подходящий дом, достойный нашего положения… Я хочу сказать, пора уезжать из Ка’Трон… Тем более теперь, когда Чечилии больше нет. Подыщем себе новый дом с балконами, хорошим видом из окон и чтобы обязательно был сад. А то можно задохнуться от соседских каменных стен. Я уже давно мечтаю о доме, где можно будет спокойно жить в окружении прислуги и женщин, которые сумеют воспитать моих детей добрыми христианами. Как вы думаете, что если просить нашу Орсолу переселиться к нам в Венецию? Найдется ли в целом мире более надежная женщина, чем она?

Франческо взглянул на Тициана, словно увидел перед собой нового человека. Выбор Орсолы казался ему справедливой наградой для сестры, которая, казалось, была создана для того, чтобы окружать детей любовью и заботой — по крайней мере до той поры, пока боль от утери Чечилии не рассеется, уступив место в сердце Тициана иному чувству. Он надеялся, что брат, уже зрелый мужчина, найдет себе знатную даму безупречной репутации, добрую и нежную в обращении с детьми. Конечно, ради этого стоило заводить новый дом. А он, Франческо, вернется в Кадоре (правда, не хотелось пока что говорить об этом), станет вести домашние дела, торговать зерном, деревом, вместе с сильно постаревшим Грегорио возглавит работы на республиканских копях и, наконец, займется поисками подходящего мужа для сестры Катерины.

Повозка двигалась по горной дороге вдоль поросшего лесом каменистого склона; по другую сторону текла река.

Едва приехав в Пьеве, Тициан пустился бродить по тропинкам монастыря Сант Алинио и любовался оттуда величественной панорамой холма Транего. Ему никто не был нужен. Он не хотел заниматься работой, помогать по дому, не желал разговаривать о постигшем их несчастье ни с Грегорио, ни с Орсой, ни с Катериной. Если они христиане, то должны понять, что Чечилия теперь в раю, и уверовать в это.

Франческо же, попав в привычную семейную обстановку, углубился, не теряя времени, в изучение реестров отцовского предприятия и обнаружил там великую путаницу. В том были повинны не управляющие с переписчиками, а сам Грегорио, состарившийся и уже не способный распорядиться куплей и продажей дерева или даже просто приобрести партию товаров. Франческо решил не посвящать Тициана в эти неурядицы, пока не будет найден выход из положения.

Вечером в субботу на площади в Пьеве толпился парод. В веселом гомоне людей ощущалось воскресное настроение; не смолкал звон церковных колоколов. Потом вдруг, словно по сигналу, лавки и кабаки закрылись, площадь опустела. В ночной тишине одиноко лаяла собака.

Не спалось. Во мраке леса перекликались ночные птицы, тявкали лисы, далеко по склонам разносились ночные звуки. Он лежал, не раздевшись, на постели. Начинало светать. Зацокали по камням копыта поднимавшегося к арсеналу коня, ударил колокол к утренней молитве.

Тициан вышел на балкон и, распрямив плечи, замер, вслушиваясь в пересвист дроздов позади дома; гулко прозвучали чьи-то шаги по мостовой. Гасли звезды. За зеленеющим холмом Транего наводнением разливалась заря.

Он спустился по лестнице и направился к крепости.

По извилистой тропе он добрался до вершины холма, откуда хорошо были видны впадины между соседними холмами и сгустившийся в них туман.

Когда Тициан ехал сюда, в Пьеве, ему казалось, что придется многое объяснять семье, что после смерти жены нужно будет в некотором роде покаяться перед ее отцом, а с Грегорио поговорить по-мужски, прежде чем просить у него разрешения увезти с собой в Венецию Орсу.

Однако двух фраз, произнесенных Грегорио, оказалось достаточно, чтобы понять бессмысленность объяснений. Его даже смутили расспросы родичей о Венеции, монсиньорах и церквах, о знатных гражданах, живописи и о новом большом доме. Отведя в сторону Орсу, он сказал ей о своей просьбе, перечислил все преимущества положения, в котором она окажется в их венецианском доме, и красноречиво описал жизнь в Пьеве, где она неминуемо закончит свои дни в тоске и одиночестве среди глупых крестьян, коротая время то с подругами, то в церкви ради спасения души.

Возвратившись в дом, он медленно поднялся по лестнице. Его внимание привлек исходивший от кухни восхитительный запах. Там варился суп из ячменя и фасоли. В памяти всплыли и другие воскресные дни. Он вздохнул и, пройдя по балкону, заглянул через окно в кухню, где языки пламени лизали прокопченные кастрюли на плите.

Отворив дверь, не поверил своим глазам. Уже давно не доводилось ему видеть такого замечательного стола: белая скатерть, фигурные тарелки, тяжелые стеклянные бокалы, медные кувшины и плетеная хлебница. Вошли Грегорио с Франческо, Катерина в белом фартуке. Когда семья собралась вокруг стола, старик пробормотал краткую молитву и перекрестился. Все остальные тоже перекрестились и сели.

Тициан неспешно зачерпывал ложкой суп, заедая его хлебом со свежим творогом. Катерина подала поджаренную на углях колбасу. Грегорио о чем-то болтал с Франческо. Тициан смеялся. Ближе к концу обеда он твердо уверился в том, что его намерения в отношении Орсы вполне осуществимы, и решил обо всем договориться со стариком после, когда женщины уйдут к вечерне.

Грегорио одобрил предложение Тициана и обещал отправить дочь в Венецию до наступления октябрьской непогоды, дав ей на то свое отцовское благословение. Прежде чем уехать, Орса должна была привести в порядок дом и передать его в ведение Катерины со всем хозяйством и домовыми книгами, будто лавочница, которая уходит от компаньонов, унося с собой лишь собственное приданое. Пришла пора расставания с Пьеве, ее ожидала новая жизнь в далеком, незнакомом городе.

Как-то утром она развесила на веревках позади дома свою одежду, простыни с одеялами и покрывалами; все это было совершенно необходимо в ее будущем положении и потому нуждалось в тщательном осмотре. Она выбивала из вещей пыль и складывала их в стопку одну за одной, любовно расправляя складки.

Прощание с родственниками и подругами она отложила на последние дни, чтобы не давать повода к преждевременным сплетням и избежать ненужных вопросов: пусть знают только то, что она едет в Венецию воспитывать детей Тициана и Чечилии по воле провидения. Тем временем погода портилась; Тасси сообщили Орсоле время, когда почтовая упряжка будет ждать ее на городской площади.

В то утро, когда она садилась в повозку, шел дождь и дул северный ветер. Других пассажиров не было. Укутав потеплее колени, она стала слушать, как дождь барабанит по крыше, понемногу пригрелась и, убаюканная мерным покачиванием повозки, погрузилась в сладкую дрему.

Франческо задержался в Беллуно у знакомого священника, которому обещал расписать небольшой алтарь, и Тициану пришлось на сей раз одному вновь наведаться в дом Альвизе Полани, откуда открывался вид на лагуну, кладбище Сан Микеле, остров Мурано с его темными печами для обжига стекла и на голубоватые горы в дали. Спускаясь с лоджии по открытой лестнице, он размышлял о том, где разместится мебель, какое место займут сундуки, разная утварь и о том, как лучше развесить, особенно в зале, картины друзей.

Подобная роскошь была уделом богатой знати, покупавшей картины для собственного удовольствия. Тициан же раздумывал, куда лучше повесить «Орфея», подаренного ему Себастьяно Лучани, «Виоланту» Пальмы, где будут удачно смотреться «Процессия» Джентиле, маленькая неоконченная «Вакханалия» Джамбеллино и нежная женская головка Катены. Кто знает, что там еще хранится в кладовых Ка’Трон… Парис подарил ему своего «Святого Иеронима», Лотто прислал в подарок дощечку с пейзажем и птицами. Кроме того, в Сан Самуэле хранился пейзаж вальбеллунского леса с изображением скрывающегося от непогоды стада и несколько женских портретов. Все это должно было занять достойное место.

Впервые в жизни Тициан приобретал собственный дом. Обогнув здание, он открыл дверь в большое помещение, которому предстояло стать его мастерской, с большим, выходившим на север окном и деревянным полом.

Аретино, прослышав о намечавшемся переезде из Ка’Трон в Бири Гранде — так назывался квартал, где Тициан решил обосноваться, — пожелал взглянуть на новое жилище художника. Ему оно понравилось, и он долго в восторженных словах говорил о красоте неба и воды вокруг, о прекрасном виде, открывавшемся из окон на острова.

Приехавшая из Пьеве Орса быстро освоилась на новом месте и энергично взяла в свои руки домашнее хозяйство. Как-то раз, вынув из шкафов и ящиков вещи, она принялась откладывать в сторону старые и поношенные. В этот момент вошел Тициан и увидел, что она держит в руках одежду Чечилии. Кровь хлынула ему в лицо.

— Спрячьте, немедленно спрячьте, Орса! — закричал он и выхватил одежду из рук остолбеневшей сестры; слезы навернулись ему на глаза. Он кинул одежду в какой-то ящик, выбежал, не помня себя, на улицу и бросился в Сан Самуэле. Никогда не думал он, что при виде одного лишь платья Чечилии она сама возникнет в памяти с небывалой ясностью, как живая. Ему казалось, что он ощутил ее прикосновение, видит ее смеющиеся глаза.

— Я знал, что потеряю тебя, — шептал он, а сам бежал по узким улочкам и мостикам, никого вокруг не замечая. — Твое прекрасное лицо… Тебе так хотелось нравиться мне… Ему вспомнился рассвет однажды, когда он проснулся и увидел ее спящую рядом с собой. Резкая боль, будто от раны, полоснула по горлу. Когда он добежал до пустынного причала, не было сил больше сдерживать жгучие слезы.

Его окликнул гондольер, предлагая свои услуги.