Как-то в сентябре 1523 года, ранним воскресным утром Тициан отправился узнать, что понадобилось от него падре Джермано, приору Фрари, полагая, что тот желал встретиться с ним, дабы выразить свое недовольство «Ассунтой» или сообщить о недовольстве какого-нибудь ханжи либо высокопоставленного лица Республики.
Падре Джермано, гулявший по монастырскому дворику с молитвенником в руках, заметив Тициана, осенил себя крестом и бросился на все лады приветствовать художника.
— Видеть вас — большое счастье и большая редкость, — сказал он, — ведь вы на службе у сильных мира сего. Мы же, хвала небу, — люди простые. Однако именно наша картина принесла вам славу.
Тициан с облегчением вздохнул, услышав столь утешительное начало.
Ему, правда, вспомнилось, что в свое время эти же самые святые отцы чуть было не отказались от картины, вынудив его сочинить историю с послом Адорно, и он усмехнулся про себя.
— Мы не сомневались, — продолжал тем временем падре Джермано, — что рано или поздно вы придете полюбоваться на свое творение и, может быть, исправить кое-что… Я хочу сказать, законченное лучше видится на расстоянии. Не так ли?
— Я уже много раз приходил сюда, — многозначительно ответил Тициан. — Сидел себе один в сторонке и размышлял, действительно ли мне удалось придумать кое-что новое. Боялся обнаружить крупные просчеты.
— Господь с вами, какие там просчеты, — успокоил его падре Джермано. — Разве что в апостолах было столько ярости, что поначалу чудилось, будто они бунтуют… Орден наш, понимаете ли, под надзором, и цензоры могли усмотреть…
— Вот как? Это для меня новость…
— Не удивляйтесь. Мы вполне могли стать жертвами обвинения, — продолжал падре Джермано с обычной своей флегматичностью, — и тогда епископ для начала обязательно потребовал бы отчет о расходовании средств от пожертвований.
Глаза художника вспыхнули гневом.
Монах сделал вид, что ничего не заметил.
— А теперь нам понадобился для трапезной небольшой образ святого Николая[70]. Однако епископ распорядился воздержаться от чрезмерных расходов. Он так сказал: «Тициан — мастер надежный и всеми уважаемый, но чересчур знаменит». Ваше преосвященство, — сказал я, — позвольте мне с ним побеседовать. А он на это: «Беседуйте, не возражаю, но вы напрасно потеряете время: он теперь работает исключительно для Республики. Послушайтесь меня, найдите юношу, который согласится на ваши условия». И назвал некоего Париса из Тревизо. Как вы думаете, на него можно положиться? Я обязан выполнить…
— Что? Парис? Этот канатный плясун, собачий сводник! Еще бы мне его не знать! Способный юноша! — воскликнул Тициан со злостью. — Значит, из-за нескольких жалких дукатов вы предпочитаете его мне?
— Ради бога! Ну при чем здесь дукаты? — торопливо проговорил падре Джермано.
Тициан мгновенно справился с собой и спустя секунду уже улыбался, глядя в лицо собеседнику.
— Вы, падре Джермано, — сказал он, — хитрый и ловкий монах. Скажите сначала, сколько дукатов вы собирались заплатить этому славному юноше, потом я вам отвечу.
Прижатый к стенке, монах пытался изобразить на лице сладенькую улыбку.
— Высота доски должна быть примерно в десять футов, — начал он. — В небесах — Мадонна с младенцем на коленях, а ниже в естественных позах — святая Екатерина, святой Николай, святой Петр, а также наши святые Антоний и Франциск. Наконец, святой Себастьян. Решайте сами. Еще нужно уточнить размеры и место.
— Уточним. Дукатов сколько?
— Позвольте мне переговорить с епископом, — попросил падре Джермано.
— Ну-ну. Переговорите. Однако на этот раз вы отдельно оплатите краски. Договоритесь с Дзанином, аптекарем, а после встретимся еще раз и подпишем наш договор.
— Можно и на словах, — заметил падре Джермано.
— Нет уж. Запишем все до подробностей. Так будет спокойнее для вас и для меня.
«Падре Джермано повел себя, ради вящей славы божией, как старая лиса, — думал Тициан. — За жалкую горстку дукатов заставил подписать контракт на большой алтарный образ». При этом, правда, не ограничил Тициана временем: тот мог работать месяцы и годы, сколько хотел. Зато канцлер Николо Аурелио, говоривший от имени нового дожа и, к счастью, относившийся к художнику по-дружески, все же заставил его встать с постели, невзирая на недомогание, и явиться в Сенат. Такова была воля его светлости.
Спустя несколько дней после смерти Антонио Гримани, случившейся 8 мая 1523 года, был избран дожем Андреа Гритти, шестидесяти восьми лет, обладавший телосложением моряка и железным здоровьем. Он не только распорядился, чтобы Тициан немедленно выполнил его портрет[71] на условиях, обозначенных в договоре о должности государственного посредника, но и приказал ему покрыть росписями Капеллу дожа во Дворце[72], дабы изображения вдохновляли правителя на великие деяния.
В речах Николо Аурелио Тициану опять послышались старые нотки:
— Вам придется рано или поздно закончить эту многострадальную «Битву». Дотошный Санудо подсчитал, что полотно уже обошлось Республике в шестьсот дукатов.
Канцлер снова заговорил о росписях в Капелле дожа.
— Знаете ли, я не силен во фресковой живописи, — слабо возразил Тициан. — Лишь однажды пришлось по просьбе дожа изобразить в его доме под лестницей святого Христофора[73]. Гордиться нечем. И потом, меня не оставляет простуда; я не могу находиться в сырых закрытых помещениях.
— Тогда, если вы откажетесь, пригласят Порденоне[74].
— Нет уж, не надо.
Тициану было предложено ознакомиться с приблизительными набросками изображений. В полукруге свода, возле Девы с младенцем должна была расположиться коленопреклоненная фигура дожа. По другую сторону предполагалось изобразить святого Николая.
Когда Тициан вернулся домой, с ним неожиданно случился приступ тошноты. Франческо и Чечилия уложили его в постель. Рвота продолжалась. Обессилевший и весь в поту, он промучился до рассвета. Едва наступило утро, Франческо бросился к хирургу Маньо, который явился во время повторного приступа и внимательно осмотрел Тициана, заглянув в горло и под веки. Вполне возможно, что речь шла о свинцовой лихорадке. Врач прописал отвар и миндальное масло понемногу внутрь, запретив принимать пищу в течение двух дней. Приступы лихорадки следовали один за другим. Изнуренный тревогами, тяжко дышавший, Тициан совершенно обессилел. По утрам он просыпался с посиневшим лицом и черными кругами вокруг глаз.
Николо Аурелио, которому сообщили о тяжкой болезни Тициана, вызвал из Падуанского университета самого Барбариго. Здоровье художника беспокоило его светлость.
Барбариго немедленно прибыл с двумя ассистентами. Нужно было видеть, как они шли через площадь Сан Паоло. Все окрестные жители уже знали, что Тициан умирает и что сам дож прислал для его спасения знаменитых докторов из университета.
Барбариго внимательно выслушал жалобы больного. Он был из тех врачей, которые видят пациента насквозь, и быстро установил, что у того трехдневная лихорадка. С улыбкой он пообещал прислать из Падуи особое лекарство. И хватит поститься. Напротив, следует есть сочное мясо, рыбу, зелень, фрукты. И пить хорошие вина. Одним словом, набираться сил. Барбариго говорил весело, и его слова действовали как целительный бальзам…
Еще не совсем окрепший после болезни Тициан и сопровождавший его Франческо переправлялись в гондоле через канал, чтобы попасть в мастерскую. Было холодно. Закутавшись в плащ, художник в изумлении разглядывал сквозь туман ряды домов на берегу в какой-то искаженной перспективе, ажурные стены дворцов с пилястрами и колоннами. Каминные трубы на крышах несуразно тянулись вверх, к небу. Очутившись на берегу, он, тяжело переводя дыхание, с трудом вошел в мастерскую и в изнеможении рухнул в кресло.
Он чувствовал, что умирает, и не понимал, почему Франческо до сих пор не позвал священника. Попросив брата сесть рядом, еле выговаривая слова, он открыл ему свою любовь к Чечилии. Женщина была беременна, и, значит, необходимо было жениться на ней до наступления родов.
Франческо просто ответил ему, что такое решение достойно их семейства.
Докучливая тайна свалилась тяжким камнем с души Тициана. Он кружил по мастерской, дрожащими от слабости руками притрагивался к полотнам и доскам, находившимся в работе; на минуту задержался возле доски для падре Джермано из монастыря Фрари с нанесенным на нее наброском. В этот момент он очень походил на капитана уцелевшего после бури суденышка, который разглядывает карты и записи, видит перед собой разбитые приборы. Пожалуй, только доска Пезаро и спасла его от гибели.
Он медленно перекладывал бумаги в поисках перовых набросков к «Битве при Кадоре». Их нужно было обязательно найти, чтобы отнести во дворец и тем самым заткнуть рот сановным мудрецам.
На глаза попались два сделанных в спешке наброска. А вот и римская папка с зарисовками Бастьяно Лучани с фресок Рафаэля. Он усмехнулся, вспомнив о нерадивости друга, который специально пошел учиться, чтобы сделавшись священником, добиться от папы Климента пенсии и не работать. Смысл жизни Бастьяно Лучани видел не в живописи, к которой, кстати, имел большие способности, а в сплетнях и интригах двора[75], в изысканных блюдах, спектаклях и смуглых женщинах.
Тициан поднял глаза на Франческо и, увидя, что тот принес ему папку с рисунками для дожеской капеллы, отмахнулся с досадой и раздражением.
— Я понимаю, вы еще нездоровы, — тихо промолвил брат, — но работу необходимо закончить до наступления зимы. Не следует гневить дожа.
Тициан встал с кресла и твердо сказал:
— Пошли смотреть место.
Они надели плащи и вышли.
На улице потеплело, стояла мягкая солнечная погода.
Капеллу дожа расписала вся мастерская единым духом в течение октября. На полукружии свода поверх алтаря была изображена Мадонна; возле нее с одной стороны — святой Николай, а с другой — коленопреклоненный дож со своей собачкой у ног. На пилястрах расположились изображения четырех евангелистов, а над дверью — еще раз — святой апостол Марк, который пишет Евангелие, сидя на спине у льва.
В целом роспись капеллы была закончена, и Тициан намеревался поручить Франческо доработку отдельных мелочей, когда вдруг новый приступ болезни сразил его.
Франческо с тревогой всматривался в посеревшее лицо брата, видел лихорадочный блеск его глаз и обметанные жаром губы. Тициан выглядел постаревшим на десять лет.
Заходили справиться о его здоровье друзья и знакомые. Наведался даже Тебальди с сердечным приветом от своего герцога. Истинной причиной его появления было другое: он вбил себе в голову, что Тициан — мнимый больной, а его пресловутая болезнь — всего лишь удобный предлог не работать над заказами, и мечтал донести об этом в послании своему господину. Франческо каким-то шестым чувством уловил недоброе в намерениях посла и впустил его в комнату брата к самой постели, чтобы он своими глазами увидел метавшегося в бреду художника.
В вынужденном заточении Тициан страдал, словно волк на цепи. Несколько раз он, решительно поднявшись, направлялся в соседнюю комнату, где была мастерская, и брался за кисть, но вскоре в изнеможении возвращался к постели и падал на нее как подкошенный.
Как-то утром он позвал к себе Чечилию.
— Мне уже лучше, — сказал он слабым голосом и добавил: — Налейте-ка мне моего вина.
Она прибежала с вином, и он, отхлебнув глоток из стакана, сказал, что вскоре начнет новую картину, где рядом с Мадонной изобразит женщину, поддерживающую младенца, и что этой женщиной будет она, Чечилия. В траве у ног Мадонны поместится корзинка для рукоделия, а чуть поодаль — белый кролик как символ чистоты и смирения.
Всю зиму не прекращались снежные бури; к концу года ударил мороз и заковал в панцирь весь канал Джудекки, так что можно было по льду переходить с одного берега на другой.
Однажды поутру в мастерскую к Тициану зашел Бастьяно Лучани, который незадолго до того приехал из Рима и привез с собой целый ворох последних новостей о дворе папы Климента[76]. Лучани, прослышав о болезни друга, желал непременно взглянуть на него.
— Не спрашивайте меня о Риме, — сказал он в ответ на первый же вопрос истосковавшегося по новостям Тициана, глядя на его осунувшееся лицо. — Вот уже несколько дней я чувствую себя, как в раю. В Венеции праздник.
— Какой праздник? — удивился Тициан.
— Как какой? Карнавал! Сегодня с труппой Ортолани мы давали во дворце представление для дожа. Потом отправились веселиться к сьеру Марко Молино. Представляете зрелище, когда наша компания высыпала на площадь перед дворцом. Все в бархатных одеждах с пышными рукавами из голубого и красного шелка, в капюшонах и беретах, с длинными приставными носами. Такие смешные носы! Я был в монашеской одежде, всех благословлял и раздавал женщинам отпущение грехов. Наши синьоры привели с собой своих крестьян, которые несли факелы и освещали нам дорогу. Дзуан Поло был в накидке из золотой парчи, а знаменитый Рудзанте вышагивал в какой-то длиннополой одежде, богато расшитой на груди и на рукавах. Шествие возглавляли крестьяне. Они распевали куплеты и несли грабли, заступы и мотыги; еще несколько человек дудели в трубы и дудки. И пока мы обходили площадь, в окнах зажигался свет, люди бросали нам пригоршнями конфеты и аплодировали. Рудзанте, при виде толпы зрителей залез на какое-то возвышение и продекламировал «Сон крестьянина». Вокруг стоял хохот; дудки не умолкали. Тогда Марко Молино, чьи окна выходят на площадь, послал за нами. Нас проводили в большой зал, где на столах стояли блюда с печеньем и всякими сладостями. Там собралась знать: и Доменико Дзордзи и Марко Гримани; наши женщины танцевали с ними, а девушки стояли в сторонке, скрываясь под вуалями. Сейчас повсюду только и разговоров, что о карнавале. И каждый норовит прибавить от себя какую-нибудь непристойность…
Тициан рассеяно слушал.
— Прокуратор Марко Молино, — продолжал Бастьяно, — подошел к Дзуану Поло и говорит: «Не покажете ли одну из ваших момарий?» Тогда Дзуан Поло взял под руку Рудзанте и о чем-то с ним пошептался. После этого они вышли на подмостки в глубине зала и показали на простонародном языке сцену с Билорой, который приезжает в Венецию, столкновение с Менато и милость Нюи. Публика почти не смеялась: в Рудзанте столько печали…
— Ничего себе, — ответил Тициан. — Слушаю вас и думаю: неужто Бастьяно вновь меняет ремесло? Значит, забыты папские буллы с печатями, и мой друг лицедействует. Признайтесь, Бастьяно, что вас всегда тянуло на сцену?
— Нужда заставляет, — нехотя ответил Лучани. — Впрочем, не вижу здесь ничего предосудительного. Может быть, из меня получится более удачливый актер, чем художник… И дрязг поменьше.
— В Венеции говорят, — продолжал Тициан, — что вы воевали с Рафаэлем до самой его смерти и заварили такую кашу, что его друзья подняли неимоверный крик.
— Эту картину, которую собирались повесить напротив «Преображения»[77], заказал мне сам папа. Кардинал Медичи собственной персоной приезжал передать его просьбу.
— Знаю. Вы в прошлый раз рассказывали.
— Но крик-то поднял сам Рафаэль со своими подмастерьями: ходил, понимаете ли, по городу, рассказывал чудовищные небылицы о моей живописи и поливал меня грязью, словно иудея какого-нибудь, — с горечью сказал Бастьяно. — В злобе он науськивал на меня своих негодяев Джулио и Пенни. А однажды ни с того ни с сего говорит: «Бастьяно, расскажите-ка про Джорджоне из Венеции, который умер от чумы, и про этого деревенского умельца Тициана, что работает в мастерской Пальмы»[78].
Тициан и не подозревал, что друг нарочно сочиняет всю эту историю.
— А я ему в ответ: «Этот деревенский умелец всех вас заткнет за пояс. Когда на его сцене откроется занавес, держитесь крепче, чтобы не упасть». Вам бы, Тициан, жить в Риме. Сами знаете: сегодня в почете одно, завтра — другое. Люди, в сущности, гораздо хуже, чем их задумал Господь. Раз так, пусть все идет своим чередом. Видели бы вы эту рафаэлевскую компанию, когда пахнет крупным заказом: бесстыжие богохульники, развратники, берут кардинала измором. А почему кардинал Медичи не может заказать мне картину, например, для собора в Нарбонне?
— И вы живете среди всего этого бесчестья? — изумился Тициан.
Лучани понурил голову.
— Я живу в Риме, — ответил он, — потому что там Микеланджело и там были Рафаэль с Браманте. В Риме новые идеи, они сталкиваются, и становится понятно, по какой дороге идти.
— Не только в Риме, — сухо заметил Тициан.
— Правильно. Идеи появляются и здесь. Но к папскому двору они стекаются со всего мира; именно там замышляются великие деяния и деньгам нет счета. Художник стал орудием славы, и папа считает за честь лицезреть на портрете свое изображение. Здесь, в Венеции, множество купцов, поднаторевших в делах, умеющих покупать и продавать товары; здесь есть моряки, искушенные в битвах с турками, и хитроумные магистраты. Но никто, даже его светлость, при всем уважении к нему, не блещет гением и поистине великими идеями. Монастыри и семинарии живут милостыней. Пока допросишься дуката, изойдешь кровавым поносом.
Молчание.
— Боюсь, утомил я вас болтовней, — вдруг опомнился Бастьяно Лучани. — Расскажите-ка лучше о себе. Как ваш недуг?
— Уже почти прошел, — ответил Тициан и рассказал о своих приступах и о том, как его лечили.
С тех пор как Чечилии стало известно, что Тициан во всем признался брату, она перестала скрывать свою беременность.
Тихо и незаметно, как это бывает в природе у зверей и птиц, она приготовилась к родам, заранее разложив по углам пеленки, чепчики, шерстяные одеяльца; купила у аптекаря Дзанина кусок мыла и белый порошок, смущенно попросила Франческо, чтобы ребенка сразу же окрестили. Повитуха была уже наготове. И как-то майским утром, когда мужчины ушли в Сан Самуэле, родился на свет мальчик. А спустя еще два дня его окрестили в церкви и назвали Помпонио. Это лиловое, не очень-то приятное на вид существо странным образом отпугивало Тициана. Он испытывал чувство разочарования и раздражения, словно над ним неудачно подшутили.
По дому разносился плач новорожденного. В комнатах толпились какие-то женщины. Зашли соседи; прибыли Цуккато с подарками. Потом принесли письмо из Кадоре от Грегорио, где рождению внука были посвящены лишь две строчки, а все остальное место занимало прошение, которое надлежало передать его светлости. Старик просил, чтобы его назначили провикарием железных и серебряных копей в Кадоре. К письму прилагался перечень его давних заслуг. Тициан немедленно ответил, написав, что дож, без всякого сомнения, благосклонно отнесется к его просьбе.
Под предлогом срочной работы он сбежал из дома, захватив с собой завтрак, и целый день провел в Сан Самуэле, даже спать остался там, в углу, не желая ссориться с женщинами, которые нарушили его покой. А он нуждался в покое, чтобы вновь выстроить все разорванные болезнью цепочки образов. Тициан набирался сил. Сколько раз по ночам, во время приступов, ему казалось, что он уловил самую яркую и самую живую идею из всех тех, что вынашивал относительно цветовых эффектов на открытом воздухе, и пытался разработать это в картине с изображением шести святых для Фрари или оживить их в вечернем свете, падавшем на «Мадонну Пезаро». Эффекты не удавались, несмотря на большое пространство, и это его мучило. Тогда он бросал кисти и разыскивал в мастерской какое-нибудь небольшое полотно в надежде, что ограниченное пространство даст ему наконец искомый ответ. В глубине мастерской, у окна, за старыми полотнами и нагромождением стремянок, в месте, укрытом от любопытных глаз, он занимался поисками, стараясь не поддаться разочарованию, которое тяжело переживал при виде красок, расплывающихся по фигурам, словно выцветших.
Франческо с подмастерьями покидал мастерскую всякий раз в одно и то же время на заходе солнца, оставляя Тициана одного. В солнечные дни по комнатам в это время суток разливался рассеянный свет, отражавшийся на листьях сада. Тициан рассматривал картины, отмечал ошибки; воображение его совершало кропотливую работу. И вдруг пришло решение: он понял, как и тогда, когда писал шесть святых для Фрари, каким должен быть горельеф в нише, и почувствовал образ святого Себастьяна. Святой же Николай представлялся ему облаченным в причудливо расшитую ризу.
Уже темнело, а он все бродил по мастерской в ожидании ночи.
Потом дни полетели один за другим, а вслед за ними недели, месяцы.
Как-то Франческо попросил Тициана повнимательней отнестись к Чечилии. Молодая женщина, будучи хозяйкой его дома и матерью его сына, чувствовала себя одиноко. Тициан сразу все понял и с живостью согласился с братом, однако заметил, что неверно думать, будто он не любит Чечилию; просто — брат тому свидетель — совершенно не остается времени приласкать ее или поиграть с сыном. Она же не только ни на шаг не отходила от малыша, но и готовилась принести второго ребенка.
Обескураженный этим, Тициан решил уехать куда-нибудь. Сначала он отправился в Мантую для встречи с тамошним герцогом, затем в Феррару, где принял участие в охоте на кабана в лесной чащобе близ устья По. В ушах не смолкал возбужденный лай собак и храп напуганных ружейной пальбой лошадей.
Стало ясно, что подобные забавы не для художника. Но за обедом в лесной хижине произошла встреча с неожиданно прибывшим Ариоссто, которого усадили за стол возле Тициана. Перемежая речь шутками и издевательствами по адресу шутов и придворных, елейно превозносивших доблести герцога, Людовико сообщил другу, что заново переписывает «Кассарию»[79], и попросил его выполнить к ней иллюстрации.
Когда Тициан возвратился из Феррары домой в Венецию, в колыбели уже плакал второй сын, которого успели окрестить и назвать Орацио.
Однако Чечилия занемогла. Исхудавшая, с застывшим в глазах страхом, она лежала в постели.
Тициан, мельком взглянув на сына в руках кормилицы, бросился к жене и осторожно присел на ее постель. Она в отчаянии стиснула его большую руку. Подошел Франческо и сказал, что наблюдавший за ней хирург Маньо рекомендовал длительный отдых, так как во время родов произошла большая потеря крови.
При этих словах лицо женщины ничуть не изменилось, только по щекам потекли слезы.
— Вы рады мне? — спросил Тициан хриплым от волнения голосом.
Чечилия не могла говорить. Она глазами пыталась сказать ему, что бесконечно счастлива видеть его рядом с собой. За детей ей не было страшно, она знала, что мальчики вырастут добрыми христианами и Помпонио составит гордость семейства Вечеллио. Всевидящий и всезнающий отец малыша научит его жизненной премудрости и убережет от невзгод.
Тициан ласково провел рукой по ее лицу и осторожно встал.
— Франческо, — сказал он, выйдя в соседнюю комнату, — скажите: что с Чечилией? Ее лицо меня пугает.
— Она едва не умерла, — ответил тот печально. — Повитуха спасла и ее и ребенка. Потом уж прибежал Маньо. Она была без сознания три дня, а теперь, похоже, кризис миновал. Молодая, должна поправиться. Я сказал ей, как подлечитесь, отправлю вас в Пьеве. Там дело быстро пойдет на поправку. А она — ни в какую. В Пьеве, говорит, ни за что не возвращусь.
— С чего это она вдруг не хочет? — спросил Тициан и тут же прикусил язык, догадавшись.
Он представил себе лица родных, когда они увидят ее с вещами: Грегорио, Орсола и Катерина смотрят с балкона, как она стоит на улице, не решаясь ступить на порог. Значит, недостойно вела себя в доме Вечеллио в Венеции.
— Спросите у Маньо, — посоветовал Франческо. — Он точно скажет, что и как.
Тициан привел врача домой, чтобы вновь осмотрел роженицу. Доктор был немногословен и явно не обладал той внутренней жизненной силой, которая передается от врача пациенту с верой в выздоровление и которая в свое время спасла Тициана. Ослабевшая и усталая Чечилия слушала его слова, робея при виде стольких людей вокруг своей постели.
Тициан отказался от ужина и ушел к себе в комнату, куда доносились грузные шаги кормилицы и беспрерывный плач новорожденного. Возвратившийся из церкви Франческо в последний раз перед отходом ко сну обошел весь дом, заглянул к Чечилии и тоже удалился к себе.
На соседней площади царило веселье: надрывалась дудка, ее перебивали куплеты; взрывы смеха раздавались то далеко, то совсем рядом. Хохочущая толпа с топотом носилась по близлежащим улицам и вновь выбегала на площадь. Кто-то горланил песню, потом снова дудка и опять глупые куплеты.
Звуки дудки отчетливо раздавались в вечернем квартале. Пение неожиданно прервалось. «Он угощает, угощает!» — послышался тонкий отчаянно-веселый голос.
Тициан был решительно настроен сделать все, чтобы Чечилия возвратилась в Кадоре замужней женщиной, высоко держа голову. Он знал, как нужно поговорить с Франческо, и даже представлял себе, что тот скажет в ответ. «Я намерен жениться на Чечилии, потому что имею от нее двоих детей, которых надлежит узаконить. Она из нашего дома, честная женщина». «Я удивлен, — ответит ему Франческо, — что вы ждете столько времени. Это ваш долг, и давно пора его исполнить».
Он встал. Пройдя по коридору, заглянул в ее комнату: Чечилия спала, не погасив свечу. На цыпочках, чтобы не шуметь, наощупь, в темноте он добрался до комнаты брата и тихонько постучался в дверь.