Вскоре все стало таким, как прежде, когда ветры забвения не коснулись их мира. Плоть, кровь и кость, трава, деревья и камень наполнили этот мир под новорожденным солнцем, и красота, безыскусная или причудливая, расцвела на лице этой иссохшей древней планеты, будто Вселенная никогда не умирала. И за это мир должен был благодарить свои полуодряхлевшие Города и дерзкую настойчивость этого одержимого исследователя времени из двадцать первого столетия, из Эпохи Рассвета, который назвал себя именем маленькой певчей птички, модной за двести лет до его рождения. Кто считал себя актером, что не помешало ему сохранить свои тайны со всем хитроумием придворного Медичи, этот эксцентрик в желтом, этот томный разрушитель судеб, Лорд Джеггед Канари.

Они стали свидетелями возведения старого замка Канари. Сперва, раскаленный ярко-красным солнцем, туман окутывал мрачным блеском плетеную клетку в 75 футов высотой. Сквозь полупрозрачную позолоту прутьев были видны плавучие комнаты, каждая из которых соответствовала различным настроениям Джеггеда. Они наблюдали, как Лорд Джеггед окрасил небо в васильковый цвет с розовыми бликами от солнца, проникающего сквозь прутья клетки. Лучи его высвечивали тусклые пылинки, которым вдруг на смену подоспели кустарники, деревья, пруд с прозрачной водой. Это был жестокий контраст с, окружающим их на тысячи миль, безрадостным пейзажем.

И тут все загорелись желанием творить, творить пока не поздно. Монгров кинулся возводить черные горы, свои холодные, наполненные клубящимся туманом, залы и мрачные холмы, Герцог Квинский преуспел в возведении мозаичных пирамид, лунных золотистых куполов, меркурианских замков и океана, размером со Средиземноморье, в котором обитали чудовища и рыбы в стиле барокко. У каждой рыбы была своя комната. Железная Орхидея, разделившая с супругом общий кров, сотворила клумбы стальных цветов на серебряном снегу, холодных птиц, блестящих, как сталь, которые стучали клювами, хлопали крыльями и пели человеческие песни механическими голосами; роботов-лисиц и автоматы в малиновых камзолах, на механических лошадях — так называемых охотников — акр за акром хитроумной оживленной механики.

Джерек Карнелиан и Амелия Ундервуд выделялись скромностью своего творчества. Сначала они выбрали место для этого и окружили его лесами из тополей, кипарисов и ив, чтобы не было видно пустыни вокруг. Ее фантастический дворец был забыт: вместо него Амелия возвела беленький домик с черепицей и стропилами. В некоторые окна она вставила цветные стекла, но остальные были огромными, насколько это возможно, из цветного стекла без переплета. Дом окружали клумбы с цветами, огород, пруд с фонтаном в центре и высокие заборы из кустарника, отгораживающие их дом от остального мира.

Джерек восхищался домиком, но почти не принимал участия в его создании. Внутри были дубовые столы, кресла, книжные полки без книг (не в ее власти было воссоздать их; неудачу потерпела и попытка воссоздать картины — Джерек утешил ее: никто не мог в Конце Времени сделать такие вещи), ковры, полированные буфеты, вазы с цветами, шторы, статуэтки, подсвечники, лампы. Из огромной кухни с водой и всякой современной утварью, включая точилку для ножей и газовую плиту, хотя она знала, что редко будет пользоваться ими, выходила дверь в огород, где уже наливались соком овощи. На втором этаже дома было две отдельные комнаты для них со спальнями, гардеробами, кабинетом и гостиной в каждом помещении.

Закончив, она посмотрела на Джерека, ожидая его одобрения, которое он, всегда восторженный, не преминул выразить.

Всюду шло бурное созидание: сверхобилие изобретательности.

Благодаря пикантным способностям Железной Орхидеи, Епископ Тауэр был рожден вместе с митрой и посохом, затем на свет появилась Миледи Шарлотина, немного сбитая с толку той памятью, что была раньше, потом наступила очередь Госпожи Кристии, Неистощимой Наложницы, Доктора Волоспиона, О’Кэлы Инкардинала, Эдгаросердного По, Сладкого Мускатного Ока.

Все новорожденные горели желанием внести свой вклад в реконструкцию мира и друзей. И Монгров из слякоти своих дождливых скал снова позволил мрачному романтичному Вертеру де Гете смотреть на мир и скорбеть, в то время, как Лорд Кархародон, неверящий, презрительный, оставался во владениях Монгрова только несколько мгновений, прежде чем броситься вниз с утеса, чтобы быть вновь воссозданным сочувствующим Монгровом и признать, что он был не совсем в себе, вызвать свой простой серый аэрокар и улететь прочь, чтобы построить себе жилье с квадратными комнатами и населить их автоматами-двойниками (не из желания насытить свое «я», а по скудости фантазии).

Лишь только резиденция и слуги-близнецы были воскрешены; Лорд Кархародон оставил потуги на Творчество, и вокруг его убогого дворца лежала серая безжизненная земля, покрытая трещинами. Во всех уголках планеты поднимались целые горные хребты, великие реки катились по плодородным равнинам, бушевали моря, шумели леса, возвышались холмы, дышали луга, насыщенные жизнью.

Эдгаросердный По сделал, возможно, свой самый величественный вклад в мир, скопировав до мельчайших подробностей древний город, каждую разрушенную башню, каждый шепчущий купол восхитительного вкуса и аромата, каждое химическое озеро — суп из неописуемых лакомств, каждый камешек, от которого текли слюнки — деликатес.

Герцог Квинский построил флот летающих грузовиков, заставив их проделывать сложную акробатику в небе над своим домом, где он готовил вечеринку на тему о Смерти и Разрушении, роясь в банках памяти Городов в поисках пятидесяти самых знаменитых руин в истории: Помпея снова существовала на склонах Кракатау; Александрия, построенная из книг, сгорела заново; каждые несколько минут новый гриб распускался над Хиросимой, проливая дождем грибы, почти сравнимые с кулинарными чудесами Эдгаросердного По. Могильные ямы Брайтона были искусно уменьшены, потому что для них требовались огромные пространства, были завалены крошечными телами, которые все еще шевелились, стонами и взывали к жалости. Но самым эффектным его изобретением был расплавленный Миннеаполис, замороженный, жестокий, все еще узнаваемый, с его обитателями, запечатленными в полупрозрачном желе, в попытке спастись от Швейцарской резни.

Это был Ренессанс, как и предсказывал Епископ Тауэр.

Лорд Джеггед Канари стал героем, его подвиги чествовались. Только Браннарт Морфейл считал вмешательство Джеггеда нежелательным. Действительно Браннарт оставался скептиком по поводу всей теории, связанной с методом спасения. Он исподлобья разглядывал резвящиеся скульптуры вокруг зеленого дворца Миледи Шарлотины (она отказалась от своего подводного мира, памятуя о наводнении, которое застигло ее в доме), на розовые пагоды Госпожи Кристии и эбеновую крепость Вертера де Гете, предостерегая всех, что это маленькая отсрочка Концом Света, но никто из них не захотел выслушать его.

Доктор Волоспион, пугало в черных лохмотьях с черным телом и красными глазами, сделал марсианский саркофаг в тысячу футов высотой с репродукцией на его крыше безумцев Чезара, где четыре тысячи юношей и девушек умирали от истощения, а семь тысяч мужчин и женщин засекли друг друга кнутами до смерти. Доктор Волоспион счел свой дом «тихим», и наполнил его лунатиками-манекенами, пытающимися укусить его или подстроить ему жестокую ловушку. Его забавляла подобная обстановка.

Собор Епископа Тауэра в виде луча лазера, двойной шпиль которого исчезал в небе, казался непритязательным и скромным, но музыка лучей трогала до глубины души, вызывая эйфорию. Даже Вертер де Гете, потрясенный репродукцией Волоспиона, но осудивший ее, поздравил Епископа Тауэра с его творением, а Сладкое Мускатное Око просто позаимствовала идею для голубого кварцевого Старого Нового Старого Старого Нового Нового Нового Старого Нового Старого Нового Нового Нового Нового Старого Нового Нового Версаля, который процветал в ее любимом периоде (седьмом Интегральном Поклонении) на Сорке, планете из Созвездия Кентавра или Беты, давно исчезнувшей, вся структура которой состояла из примитивных музыкальных форм пятнадцатого столетия.

О’Кэла Инкардинал стал обычным козлом и пасся там, где осталась пустыня, не переставая блеять, что он очень любит выразительное чтение. Однако его козлиные замашки не вошли в моду. Единственными поклонниками его козьего таланта были Ли Пао (который поспешил вернуться из родного 2648 года) и Гэф Лошадь в Слезах, забавлявшийся испуганным блеянием новоиспеченного козла, когда он летал над бедной скотиной в своем воздушном самбуке и кидался фруктами.

Путешественник во времени был расстроен затянувшимся ремонтом машины. Он зашел в тупик и очень нуждался в поддержке и помощи, прежде чем он сможет рискнуть временным прыжком через измерения.

Лорду Джеггеду было не до него из-за собственных экспериментов, а Браннарт Морфейл ушел в себя с тех пор, как выслушал массу упреков в первые дни возрождения. Он общался лишь с теми, кто был подвержен его одноименному эффекту.

Ли Пао, кстати, стал заядлым Морфейлистом. Появился какой-то Рат Осаприкс, но вскоре выяснилось, что он беглый каторжник из тридцать восьмого столетия. Миледи Шарлотина застала его в тот самый момент, когда он пытался украсть машину времени. Не церемонясь, она с помощью Кольца отправила его побарахтаться в верхних слоях атмосферы. Миледи Шарлотина, лишившись Браннарта Морфейла, принялась уговаривать путешественника во времени стать ее персональным ученым. Но он, обдумав все хорошенько, отказался от услуг навязчивой покровительницы, находя ее условия слишком стеснительными. Однажды Миледи Шарлотина, вернувшись из старого города, принесла новость, что Гарольд Ундервуд, инспектор Спрингер, сержант Шервуд, двенадцать констеблей и все Латы живы и здоровы, а космический корабль спасителей с Пупли исчез. Это заставило герцога Квинского открыть карты несколько раньше, чем он планировал. Он вновь завел питомник, и пуплианцы теперь там, хотя и не догадываются об этом. Он позволил им построить собственное окружение — закрытый резервуар, в котором они планировали избежать Конца Света. Они пребывали в полной уверенности, что остались единственными уцелевшими существами во всей вселенной. Все посетители питомника Герцога наблюдали, как они суетятся в огромной сфере, совершенно не сознавая, что они видны как на ладони. Они были погружены в загадочную деятельность. Даже Амелия Ундервуд захотела посмотреть на них и согласилась с Герцогом, что пуплианцы, наконец, нашли свое счастье.

Этот визит к Герцогу, был их первым появлением в свете с тех пор, как они уединились в своем уютном домике. Амелия была удивлена скорыми переменами, лишь небольшие участки остались неизменными и, на всем лежала печать особого очарования. В воздухе она уловила сладкую свежесть весеннего утра.

По пути домой они увидели Лорда Джеггеда Канари в его огромном летающем Лебеде. За его спиной виднелась чья-то фигура. Джерек приблизился на своем локомотиве и окликнул их, без труда узнав спутника Джеггеда.

— Моя дорогая Няня! Какое счастье встретить вас снова. Как дети?

Няня была в здравом уме и памяти. Она покачала старой стальной головой и тяжело вздохнула.

— Боюсь, они исчезли. Назад, к ранней точке во времени, где я все еще управляю петлей времени, где они все играют, как, без сомнения, будут играть всегда.

— Вы отправили их назад?

— Да. Я решила, что этот мир слишком опасен для моих маленьких подопечных, юный Джерек. Что ж я должна сказать, что ты выглядишь хорошо. Вполне взрослый мужчина сейчас, а? А это должно быть, Амелия, на которой ты хочешь жениться. О, я горжусь тобой, ты очень хороший мальчик, Джерри, — казалось, что она все еще пребывает в смутной уверенности, что Джерек был одним из ее воспитанников. — Я думаю, что отец тоже гордится тобой! — она повернула голову на девяносто градусов, чтобы нежно поглядеть на Лорда Джеггеда, который скривил губы в смущенной улыбке.

— О! очень рад, — сказал он. — Доброе утро, Амелия. Джерек.

— Доброе утро, сэр Макиавелли, — Амелия порадовалась его смущению. — Как продвигается ваш план?

Лорд Джеггет расслабился, засмеявшись.

— Очень хорошо, я думаю. Няня и я сделали пару модификаций, чтобы получить петлю. А вы? Как вы живете?

— Все хорошо, — ответила она ему.

— Все еще… обручены?

— Не женаты, лорд Джеггед, если вы спрашиваете об этом.

— Мистер Ундервуд все еще в городе?

— Так говорит миледи Шарлотина.

— Ага.

Амелия с подозрением посмотрела на Лорда Джеггеда.

Но на его лице ничего нельзя было прочитать.

— Мы должны лететь дальше, — лебедь начал отплывать от локомотива. — Время не ждет людей, ты знаешь. Во всяком случае, пока. Прощайте!

Они помахали ему, а лебедь поплыл дальше.

— Он дьявольски хитер, — сказала Амелия, но без злости — Как могут быть отец и сын такими разными?

— Ты так думаешь? — локомотив запыхтел по направлению к дому. — Хотя я подражал ему так долго, насколько я помню. Он всегда был моим идеалом.

Она задумалась.

— Можно искать признаки упадка в сыне, если видишь их в отце, хотя не справедливее ли смотреть на сына, как на отца, не попранного миром?

Он моргнул, но не стал просить объяснений. Амелия с печальной задумчивостью созерцала разноцветье бескрайних пейзажей.

— И все же, я завидую ему, — сказала она.

— Завидуешь Джеггеду? Его разуму?

— Его работе. Он единственный, на ком лежит задача спасения планеты, кто делает полезное дело.

— Мы снова сделали планету красивой. Разве это не «полезное» дело, Амелия?

— Может быть, но это не то.

— Ты только начала творить. Дождемся завтра. Быть может, мы изобретем что-нибудь вместе, чтобы восхитить наших друзей.

Она попыталась стать веселой.

— Полагаю, что ты прав. Это вопрос позиции, как говорил твой отец.

— Точно, — он обнял ее.

Они поцеловались, но ему показалось, что ее поцелуй не был таким сердечным, как раньше.

* * *

На следующее утро будто странная лихорадка поразила Амелию Ундервуд. Ее появление в столовой было впечатляющим. Она была одета в малиновый шелк, украшенный золотом и серебром — напоминающим восточные наряды. На ее ногах были загнутые вверх башмачки, украшенные страусиными и попугаичьими перьями. Она проделала колоссальную работу со своим лицом: под выщипанными бровями голубели веки с удлиненными ресницами, щеки были охвачены пожаром румян, губы небывалой красоты и полноты растянулись в широкой и доброй улыбке; в поцелуе было столько тепла, в объятиях — чувственности. Когда она заняла свое место за столом, от нее разило духами.

— Доброе утро, мой дражайший Джерек!

Он проглотил маленький кусочек сэндвича, но тот, казалось, застрял у него в горле. Негромким голосом он сказал:

— Доброе утро, Амелия. Ты хорошо спала?

— О, да! Я проснулась новой женщиной. Совершенно новой. Ха! Ха!

Он постарался проглотить кусочек, застрявший в горле.

— Ты кажешься очень новой. И изменения во внешности слишком смелые.

— Я вряд ли назвала это так, дорогой Джерек. Просто самовыражение, которое я не демонстрировала прежде. Я решила быть не такой чопорной, посмотреть на мир другими глазами и занять свое место в нем. Сегодня, моя любовь, мы изобретаем, творим!

— Творим?

— Ты еще вчера собирался удивить друзей.

— О, да конечно. Что мы создадим, Амелия?

— Много всего.

— По правде говоря, я не намеревался…

— Джерек, ты славился своими изобретениями. Ты диктуешь моду за модой. Твоя репутация требует, чтобы ты снова выразил себя. Мы построим сцену, превосходящую все, что мы видели до сих пор. И устроим вечеринку. Мы слишком часто пользовались гостеприимством, ничего не предлагая сами!

— Это правда, но… Она засмеялась над ним, отодвинув в сторону тарелку. Она отхлебнула кофе, посмотрев через окно на свой сад.

— Ты можешь предложить что-нибудь, Джерек?

— Ну… маленький «Лондон», мы можем сделать его вместе… Подлинный, как он есть.

— Лондон? Ты определенно не повторишь прежний успех.

— Это было просто предложением, ничего более.

— Я вижу ты восхищен моим новым платьем?

— Шикарное и красивое, — он вспомнил гимн который они однажды пели вместе. Он набрал побольше воздуха и приготовился запеть, но она опередила его.

— Я воспроизвела это платье с картины, которую видела в иллюстрированном журнале. Кажется, это опера, или концертный зал. Мне хотелось бы узнать некоторые оперные арии. Города могут помочь?

— Сомневаюсь, что они помнят их.

— Да, и потом они занимаются в эти дни нудной работой Джеггеда.

— Ну, не совсем.

Она встала из-за стола, напевая про себя:

— Торопитесь, Джерек. Утро кончится, прежде чем мы начнем.

Он с неохотой встал, смущенный своей ролью, почти с отчаянием пытаясь вернуть настроение, которое всегда было нормальным для него, кроме, как оказалось, сегодняшнего дня.

Она взяла его под руку, шаг ее был более упругий, чем обычно, возможно, из-за необычных туфель на ногах, и они вышли из дома в сад.

— Я жалею, что мы не сохранили мой дворец, — сказала она. — Тебе не скучно в этом коттедже?

— Скучно? О, нет.

Он было удивился, заметив, что она разочарована его ответом. Она задумчиво взглянула на небо, повернула кольцо власти и сделала яркий голубой оттенок там, где моментом раньше преобладали розовато-желтые тона.

— Вот так!

За ивами и кипарисами находились остатки пустыни.

— Это, — сказала она, — то, что, по выражению Джеггеда должно быть нашим холстом. Он может содержать что угодно — любую причуду, которую сможет изобрести человеческий ум. Сделаем великолепную причуду, Джерек. Громадную причуду.

— Что? — он повеселел, хотя дурные предчувствия остались. — Ты хочешь превзойти Герцога Квинского?

— Всеми средствами! Он был сегодня одет во фрак, брюки серого цвета, жилет и рубашку. Джерек сделал цилиндр и поместил его торжественно на голову. Рука его легла на кольца. Колонны воды, казалось, выпрыгнули из земли, толстые и высокие, как красное дерево, образовав арку, которая, в свою очередь, стала крышей, сверкающей на солнце.

— О, ты слишком осторожен, Джерек! — она прикоснулась к собственным кольцам. Их окружили огромные скалы, и из каждой извергались потоки крови, образуя море, но которому дрейфовали обсидиановые острова, наполненные пышной темной растительностью. Черное Солнце раскалилось, а из океана крови и с островов доносились жуткие звуки.

— Это очень величественно, — сказал Джерек тихим голосом, — но я не поверил бы…

— Я воспроизвела кошмар, который однажды видела во сне.

Что-то темное поднималось из моря. Сверкнули зубы, напоминающие о тварях, которых они встречали в палеозое, змееподобное нежное тело снова погрузилось с неприятным шумом обвала. Джерек повернулся к ней за объяснением.

— Впечатление, — ответила она, — о картине, которую я видела девочкой. О, ты не поверишь, какие кошмары меня мучили тогда. До сегодняшнего дня я забыла их почти полностью. Тебе нравится, Джерек? Это должны оценить наши друзья.

— Думаю, да.

— Куда подевался твой энтузиазм?

— Он при мне, Амелия. Но я не могу поверить…

— Я рада, что удивляю тебя, дорогой Джерек. Значит, у нашей вечеринки есть все шансы на успех, правда?

— О, да.

— Чуть позже я добавлю несколько штрихов. А сейчас пора отправляться в свет.

— Куда?

— Приглашать друзей.

Он молча кивнул и вызвал свой локомотив. Они сели в него и направились в Замок Канари, где надеялись найти Железную Орхидею.