Прозвучало как-то печально.

Мы с папенькой за едой всегда разговаривали, причем не только о деле, а обо всем что интересовало, заботило и вызывало вопросы. Внезапно поняла, что я очень скучаю по отцу.

– У тебя все иначе? – поинтересовался Рейвен.

– Ну… я с детства была центром мироздания для моих родителей, – неловко улыбнулась, ощущая даже некоторую вину за свое счастливое детство. – За столом говорили или со мной, или обо мне.

– Это заметно, – он улыбнулся, – девочки, выросшие в любви, более уверены в себе и своих силах.

Даже спорить не буду.

– Каким же образом ты оказалась связана брачным договором с Ивором? – умел Рейвен задавать вопросы.

– Благими намереньями устлана дорога в ад, но матушка, похоже, забыла об этом, – просто ответила я. – По ее мнению так было лучше для меня.

И я допив напиток, поставила бокал на столик и удобнее устроилась в кресле. Хотя куда уж удобнее, и так было замечательно. Только при упоминании мамы на душе стало тяжело.

– Ты скучаешь о ней? – спросил Рейвен.

– Да.

Я замолчала, глядя на то, как блики огня замерли на матовом дубе стола. В этой тишине, наполненной ароматом хвои, слова о браке с Ивором прозвучали как нелепая ошибка. А вот слова о матушке, как удар по застарелой ране.

Рейвен не стал иронизировать. Он не начал убеждать меня, что «все к лучшему». Он просто сидел напротив, в своем огромном кожаном кресле, и его спокойствие было лучшим лекарством от той горечи, что поднялась во мне при упоминании мамы.

– Лучшее для тебя, – негромко повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Знаешь, Сейди, в мире магов «лучшим» часто называют то, что обеспечивает выживание рода или увеличение силы. Но твоя мать, похоже, была просто очень романтичной натурой, потому что никакой выгоды для тебя или твоего рода, я в заключенном с Рагнаэрами союзе, не нахожу.

Он посмотрел на меня – очень серьезно, без тени насмешки.

– Но жизнь в любви, о которой ты говорила… она дает одну важную черту. Ты не умеешь ломаться там, где другие превращаются в пыль.

Я чуть улыбнулась, чувствуя, как тепло сока и мягкость окружающей обстановки окончательно расслабляют. Сочетание тепла, запаха хвои и спокойного голоса магистра действовало получше любого сонного зелья.

В этот момент в дверь кто-то постучал и Рейвен ушел общаться с пришедшим, а я, пользуясь тем, что магистра нет рядом, сняла туфли и забралась на кресло с ногами. Стало еще удобнее.

И под монотонный монолог кого-то за дверью, я самым неимоверным образом заснула.

Пришла в себя от вибрации браслета. Сонно повернувшись, активировала переговорное устройство и ответила:

– Да, папенька.

В ответ раздалось недовольное:

«Совсем не берегут тебя эти маги. И страшно представить, что будет теперь дальше».

– Хорошо все будет, ты же меня знаешь, – я потянулась на постели, сонно растягиваясь.

И тут задела рукой что-то теплое, твердое и закутанное в ткань. Не поняла что это, и открыв глаза, резко села.

Я находилась в чужой постели.

Пусть и лежала поверх, прикрытая клетчатым шерстяным пледом, но кровать все равно была чужая. И не просто чужая – сам Штормхейд полулежал рядом, читая книгу до моего пробуждения.

– Аа… я… вы… нет, все-таки я. Что я здесь делаю? – потрясенно выговорила.

– Ты здесь проснулась, как видишь. Выспалась? – спокойно поинтересовался Рейвен.

И тут папенька вопросил:

«Сейди, с кем ты говоришь? Кто там?»

– Да почти родственник, – ответила я отцу, прикидывая как бы выбраться.

Просто чтобы сползти с кровати, требовалось перелезть через магистра. Неудобненько так.

«Какой родственник?» – не понял папа.

Но я отключила связь и начала прикидывать маршрут отступления и бегства, как вдруг Рейвен отложил книгу, поднялся, потянулся и подхватил меня на руки. И так же как и в первую нашу встречу, без какого-либо напряжения, удерживая меня, отнес в мою комнату, по дороге легким движением захватив и мои туфли. А тот факт, что при этом пришлось держать меня одной рукой, магистра тоже совершенно не смутил.

Он не смутился даже тогда, когда открыв двери, опустил меня на ноги на глазах у Даны, других девочек с бытового факультета и совершенно невредимого Грифа. Зато смутились они, все и разом.

Гриф принялся нарезать хлеб, делая вид, что ну очень сосредоточен исключительно на этом, а девочки – кто пыль протирать, кто стол, кто пол, кто стул – нашли, чем заняться.

– Доброй ночи, – пожелал мне Рейвен.

И поставив туфли возле двери, молча ушел.

– Доброй ночи, магистр, – крикнули ему вслед все, ну кроме меня, опомнившись только после того, как дверь была закрыта.

И после тишина такая воцарилась в гостиной.

– Мда, неудобненько получилось, – нервно выдала я, и почему-то добавила: – Зато выспалась, уже плюс.

После чего Гриф обронил нож, а девочки кто тряпку, кто еще что.

На поздний ужин я попросила остаться всех, и пока расставляли дополнительные приборы, успела поговорить и с папой, и с господином Акселем, и с господином Бергером. Папа рассказал, что лорд и леди Штормхейд оказались на удивление приятной парой, но это не помешало отцу отказать в своем родительском благословении – вот это мой отец, обожаю. Он в свою очередь искренне восхищался мной – получить столько научных разработок за один день по его словам могла только я.

После еды, дала девочкам на перешив два платья, тепло попрощалась со всеми и как только мы с Грифом остались одни, передала ему договор найма.

Плечи мага мгновенно ссутулились – он все понял.

– Знаешь, иногда то, что кажется нам крушением всей жизни, становится ее благословением. В конце концов, пока остальные выпускники будут выживать на границе, ты останешься в столице и будешь наслаждаться обществом. Девушками и отличной жизнью. На самом деле, на твоем месте, я бы вообще выбрала не заканчивать Академию Теней. Подумай об этом.

В сад академии я пробиралась тайком и сама. Было страшно, но жутко интересно.

Драуг, картина с рикхеггами, парадный выход и да здравствует темная ночь.

– Дева, – раздалось вдруг в темноте.

Я содрогнулась от неожиданности, и схватилась за сердце.

– Э, ты чего? Не умирай, рано тебе еще, – встревожился монстр из тени.

– Ходэ, – я чуть не перекрестилась, – зачем так пугать?

– Да я ж осторожно, – пробасил он.

– Благими намерениями… Ну да не важно. Он ответил?

Вместо слов, монстр, молча, протянул мне конверт, запечатанный воском.

Вскрыв послание, прочла:

«Не понимаю, о чем вы».

Да ладно!

Достала перо, и раздраженно написала ниже:

«Почерк не изменился».

И протянула послание Ходэ.

– Хм, так быстро? – удивился он.

– Иногда лучше не медлить, – мрачно заметила я.

И попрощавшись, направилась обратно в комнату.

Кто бы знал, что впереди меня ждет нечто.

Он выступил из тени, опять словно хищник. Такой же широкоплечий, красиво-хищный, и бесяче-невозмутимый. Заступил мне путь, усмехнулся в ответ на мой вопросительный взгляд, и я уж думала сейчас речь зайдет про азартные ставки, но нет.

– Я помогу вам, – произнес маг.

– Да я как бы не просила, – сообщила очевидное.

– Поверьте, вы будете мне благодарны, – сказал он и протянул мне тетрадь.

– Ставки в академии? – оживилась я.

– Дневник леди Ингрид Валберг, – сумел меня удивить теневик.

И снова беззвучно исчез, предварительно отступив в тень.

Он, определенно, себе не изменял.

Что ж, мысленно поблагодарив за подарок, вслух-то благодарить уже было некого, я вернулась к себе.

Отправив Дану спать, я искупалась, и, подсушивая волосы, села читать внезапный дар.

И вот открывая этот дневник, я полагала, что леди Ингрид Валберг была вздорной девицей, использовавшей Штормхейда в своих корыстных целях.

Но я никак не ожидала, что прочитаю это:

«Пишу тайком, свеча еле дышит, Рейвен в смежном корпусе библиотеки – может спит, может читает, может думает, что я сплю. Если вдруг почует чернила – скажу, что веду боевой журнал. Он одобрит. И, может быть, даже не спросит, почему в журнале рисуются сердечки».

Я остолбенела, глядя на тетрадь, густо исписанную мелким, убористым почерком. Я думала, что буду испытывать неприязнь к этой магине, но… она мне понравилась. Сразу. С первых же слов. Так не стала бы писать вздорная девица, решившая повысить свой статус за счет выдающегося адепта академии. Так не писала бы вздорная и пустоголовая девица. И так не пишет человек, нацеленный лишь на богатство и развлечения.

И заварив себе крепкий чай, я устроилась уже за столом, внимательно изучая дневник леди Ингрид. Здесь было так много всего, но я старалась не читать про ее душевные переживания, чувствуя, что вторгаюсь в чужое личное пространство, и концентрировалась только на записях, имеющих отношение к магистру.

Через пять страниц нашла.

«Как попасть в поле зрения Рейвена Штормхейда, не превратившись в пятно на его плаще.

План прост:

1. Не дышать в его сторону, пока он не глянет.

2. Когда глянет – сделать вид, что не дышу вообще.

3. Если спросит что-нибудь – ответить умно, но не слишком, иначе подумает, что я хочу потягаться с ним в интеллекте, а я хочу потягаться в… ну, в другом.

Итог всех усилий: спросил, чье перо. Я сказала – мое. Он кивнул. Я выжила. Успех. В дневник занесла: «Перо – мое. Взгляд – его. Шанс появился».

Невольно улыбнувшись, продолжила чтение.

Нашла любопытное:

«О чае, кофе и том, что оскорбляет Рейвена Штормхейда до трещин в фарфоре.

Рейвен пьет чай. Только чай. Без меда, без сахарной пудры, без лимона, без надежды.

Я подала кофе – он посмотрел на чашку, как на осквернение реликвии, и тихо произнес:

«Это оскорбление».

Больше кофе не завариваю. Зато теперь знаю: хочешь угодить магистру – будь чайницей. И не смей ставить рядом пряники – он скажет, что это подкуп».

Надо же, такая юная была, а уже столько выверенной иронии и над собой и над ситуаций.

Потом обнаружилось любопытное.

«Список того, что раздражает Рейвена:

1. Громкий смех. Особенно мой.

2. Вопрос «а почему?» дважды подряд.

3. Фраза «я тоже была одиноким ребенком» – он не был одиноким, он был занятым.

4. Путаница тени и тьмы. Он говорит: «Тень – это отражение. Тьма – это отсутствие. Учись различать, прежде чем говорить».

5. Слова «ты слишком серьезный». Отвечает: «А ты слишком громко дышишь».

Записала. Выучила. Подчеркнула. Дважды. Теперь дышу тихо, смеюсь шепотом, пряники прячу. Иногда кажется, что становлюсь тенью. Но не его. Своей. Пока что».

Меня потрясло ее: «Иногда кажется, что становлюсь тенью. Но не его. Своей». Бедная девочка, за что ты так с собой?

Потом нашла еще одно поистине саморазрушительное:

«Поняла, что он замечает – и не отмахивается.

Сидела в библиотеке, читала «Теорию пространственных пластов». Он прошёл мимо. Остановился. Посмотрел на мои заметки. Сказал: «Ошибка в формуле». Я исправила. Он ушел.

Я не дышала сорок минут. Потом свалилась со стула. Он не оглянулся.

Но на полях моей тетради появилось: «Не ушиблась?». Его почерк. Я знаю. Значит, смотрит. Значит, можно дышать. Но тихо. И с умом».

Я встала, прошлась по комнате, подышала… впервые подумав о том, что иногда свободно дышать это привилегия.

Последующие записи про Рейвена пролистывала, и вдруг в дневнике появилось шокирующее:

«Его зовут Эрн. Он поэт. Он пишет стихи. Он не строит стен. Он рушит. Он смеется. Он не знает формул. Он знает рифмы.

Я люблю его. Но он не Штормхейд. Он не имеет титула. Он не имеет земель. Он имеет только меня. А я – хочу иметь все.

Рейвен – это статус. Это имя. Это будущее.

Эрн – это сердце. Это стихи. Это настоящее.

Но я должна выбрать будущее».

И вот едва я загорелась надеждой прочитать про ее истинную любовь, как снова запись о Штормхейде:

«Про чай, который он не просил, но пил.

Стараюсь заваривать тихо. Без шума. Без вопросов. Просто ставлю чашку рядом.

Он не говорит «спасибо». Но чашка пустеет.

Однажды спросил:

«Ты не спрашиваешь, нравится ли мне чай».

Ответила: «Вы не спрашиваете, нравится ли мне Тень».

Он посмотрел. Долго. И сказал:

«Ты начинаешь интересоваться Тенью?».

Я: «Нет. Тобой».

Он молчал. Но допил до дна. Значит, можно говорить. Но тихо. И с чаем.»

Аааа! Я вскочила, обошла стол. Снова села. И встала. Немного трясло. От ярости.

И вот встреть я Ингрид, спросила бы прямо – Да на кой он тебе? Но ее уже нет. Она погибла. Из-за него, между прочим.

Потом эмоции немного схлынули и я вспомнила, что не из-за него, Штормхейд по большому счету и не виноват – это было ее идеей фикс, ее стремлением и ее заветной мечтой.

А может и не ее…

Вспомнив о маме, я загрустила окончательно.

Но, за подарок неведомому магу была благодарна – пару дельных идей на завтра он мне подкинул.

Утро началось с гневного стука в дверь.

И вот я не слышала когда пришла Дана, но этот стук даже сонную меня разбудил окончательно.

Поднявшись, я надела халат, и повязывая пояс, вышла в гостиную.

А за дверью стояли повара из трапезной теневого факультета. Мрачные, даже злые, в белых колпаках и шапочках, с явным желанием убивать меня любимую медленно и с пристрастием.

– Каша, – произнес самый старый из них, – вы ее пробовали?

– Н-нет, – ответила с запинкой, потому что пыталась вспомнить ела или не ела.

– Ну, так попробуйте! – потребовал он.

И Дане всучили поднос с одинокой накрытой крышкой тарелкой. Даже без ложки.

Ложку она сходила, взяла сама, потом подошла ко мне с подносом и сняла крышку с каши.

Мы оба уставились на варево – цвет светло-карамельный, запах приятный, с ноткой сливочного масла.

– Будете пробовать? – тихо спросила Дана.

Подняв голову, вгляделась в поваров и осторожно уточнила: