Финальная сцена произвела такое тягостное впечатление, что Самойловы просто не могли разговаривать. К тому же Кира еще испытывала какое-то дурацкое чувство вины. В ее представлении, со стороны это выглядело так – приехали в гости к незнакомому человеку, жили у него в доме на всем готовом больше недели, а потом его же и обвинили в убийстве. Глупость, конечно, так рассуждать, но она не могла избавиться от неприятного осадка на душе. Поэтому всю дорогу до Москвы они проехали, тупо уставившись на дорогу.

Только у Кузьмича, казалось, все было хорошо. Хотя досталось ему больше всех. Он удобно развалился на заднем сиденье в окружении собак. Сначала он вел с кем-то бурную переписку в мессенжере. Смартфон блямкал, не переставая. А когда ему это надоело, начал чем-то аппетитно хрустеть на пару с собаками.

Когда же подъехали к дому Киры и она выгрузила собак, приятель невозмутимо поинтересовался:

– И что, чай к тебе пить не пойдем?

– Давай не сегодня. Настроения нет. Приезжайте лучше завтра, я хоть немного в себя приду.

Не успела Самойлова вернуть подруге Пипу, вернуться домой и поставить чайник, как раздался звонок в дверь. Спрашивать, кто пришел, смысла не было. И она просто распахнула дверь. Ее брат, как обычно, стоял чуть склонив голову к плечу и скрестив руки на груди.

– Ну что, приходишь в себя после отдыха? – поинтересовался он с усмешкой.

– Типа того. Надышалась угарным газом, пожевала листик, присыпанный городской пылью, забила уши дорожным шумом. В общем, физиологические параметры постепенно возвращаются в норму.

– А как обстоят дела с вуайеризмом?

– Отбило напрочь, как только посмотрела в окно. В доме напротив в одном из окон дядька на кухне в одних трусах пил воду из носика чайника и чесал волосатый живот. А в другом что-то в горшках стоит на подоконнике и лампы ультрафиолетовые светят, а вокруг фольга намотана. Ничего интересного.

– Тогда я за тебя спокоен.

– Неужели когда-то было иначе?

– А как же! Твои зависания на балконе начали меня серьезно пугать. Возникли все предпосылки к тому, что ты превратишься к старости в независимую женщину с тридцатью собаками.

– Угу. И с биноклем… Не дождешься, – Кира направилась на кухню, бросив через плечо: – А у тебя больше никаких проектов не намечается? Мне можно разбирать сумки?

– Пока Кузьмич в городе, будь спокойна.

Так зубоскалить они могли часами, но раздался второй звонок в дверь.

– О! Легок на помине! – обрадовалась Кира.

Кузьмич пришел, как всегда, не с пустыми руками. Протянув Самойловой небольшую коробочку, он собрался идти на кухню. Но она его остановила и притянула к себе. А затем поцеловала. Просто впилась в губы. Но затем быстро отстранилась.

– Давай больше никаких Ксю? – прошептала она почти одними губами.

– Так никаких Ксю и не было, – усмехнулся Кузьмич, но тоже ответил очень тихо.

– Да ладно. Я же сама видела, как ты стрелял глазками тогда на поле. И на свадьбе тоже.

– Цель была чисто познавательная.

– В каком смысле?

– Хотел узнать, насколько ты ревнива.

– Вот гад! – Кира рассмеялась.

И только она собралась поцеловать его снова, как с кухни раздался недовольный голос брата:

– Что вы там за углом шушукаетесь? В обнимашки-целовашки играете, что ли?

Оба прыснули со смеху и направились на кухню. Кузьмич, проковыляв на костылях, осыпался на стуле и вытянул вперед загипсованную ногу. Чика вдруг очень заинтересовал объемный белый предмет, и он стал внимательно его обнюхивать, периодически чихая. Особенно ему понравился большой палец, который торчал из щели наружу. Лизнув его, пес сунул нос внутрь и жарко задышал. Кузьмич терпел сколько мог, но потом не выдержал, хихикнул и дернул ногой. Это было очень щекотно.

– Ух ты! Коробочка бархатная, – начал подкалывать Кирилл. – Интересно, что в ней. Я уже начинаю переживать…

– И заканчиваешь, – остановила его Кира.

Она аккуратно открыла футляр. Внутри лежал серебряный браслет, состоящий из крупных звеньев. На трех из них держались маленькие подвески-чармы – кисточка, ангелочек и монетка.

– Погоди-погоди, – начала догадываться Самойлова. – Это такие напоминалки о наших приключениях?

– Да, – удовлетворенно кивнул Кузьмич. – Что-то типа символов. Кисточка – как убили Наташу из-за картины, ангелочек – как мы нашли клад, а монетка – память о нашей поездке к Ратаю.

– Не самые приятные воспоминания, особенно последнее. Тем более что у него-то все хорошо. Он вне подозрений, и ничего ему за содеянное не будет.

– Кто сказал? – вскинул брови приятель.

– А что, не так? Мы-то его вычислили, но что дальше? Просто взяли и уехали. Я даже не знаю, обвинили ли кого-нибудь вообще. А если и обвинили, то это даже хуже. Невиновный человек может пострадать.

– Не переживай, все под контролем.

– В каком смысле? Под чьим контролем?

– Дяди Коли. Я ему запись разговора послал, – успокоил ее Кузьмич.

– Какую запись?

– Так я же, как к Ратаю вошел, сразу диктофон включил.

Кира собрала губы буковкой «о», а приятель продолжил:

– А как по-другому? Мне что, самому нужно было его в наручники заковать? Руки его видела? Это же вторые ноги! Он бы меня согнул, как медный пятак.

– Ну просто ты нам ничего не рассказывал.

– Да что тут рассказывать? Написал, изложил. Все. Кстати, дядя Коля сразу все послушал и какого-то мальчика ко мне прислал забрать осколки рюмки и чек.

Пока приятели болтали, чайник успел слегка остыть и его пришлось включать повторно. И пока он закипал, Самойлова, порывшись в шкафчике, достала упаковку овсяного печенья и завалявшуюся с незапамятных времен коробку мармелада.

– А насчет неприятных воспоминаний, я с тобой не соглашусь, – покачал головой Кирилл. – Мне кажется, мы классно провели время – легкие накачали кислородом и мозги размяли. Это лучше, чем дома киснуть.

– За себя говори, – возмутилась сестра, расставляя на столе чашки. – Ты все успел: и участки продать, и роман закрутить, и дело раскрыть. А у меня неразобранные снимки с уже двух свадеб. Про Кузьмича я вообще молчу.

– А что он? Посмотри, сколько чудищ понарисовал. Выставку можно устраивать. Народ сейчас такое любит, ему уже лютики-цветочки надоели, абстракции из размазанной руками по холсту краски тоже. А вот нервы пощекотать, это с дорогой душой.

– О да, мавка у Кузьмича просто принцесса по сравнению с лешим.

– Это ты про какую картину говоришь? – решил уточнить тот.

– Ну ту, где какой-то жуткий лохматый мужик нарисован. У него еще уши такие, как для вертикального взлета, – Кира изобразила руками вокруг головы огромные полукружья, похожие на нимбы.

– Ты что, это же сторож с кладбища. Пахомыч, – Самойлов укоризненно покачал головой.

– Да ладно! Я думала, сторож – это тот с безумными глазами и носом цвета молодого баклажана. Конкретный такой алкаш в состоянии абстинентного психоза.

– Бог с тобой, Зюзя! Это пожилая женщина с соседней улицы.

– Алкоголичка?

– Почему алкоголичка? Очень милая дама, интеллигентнейший человек, доктор исторических наук, завкафедрой.

– И ей понравилось?

– Ей самой не очень, а вот ее сыну – да.

– У парня все хорошо, видимо, с чувством юмора.

– Причем здесь чувство юмора? Он искусствовед. И как специалист авторитетно заявил, что очень экспрессивно получилось.

Кира открыла рот и уставилась на брата, стараясь понять, разыгрывает тот ее или нет. Кирилл же с довольной улыбкой закинул печеньку в рот.

– Ты начинаешь исправляться, – заметил он, прожевав угощение и запив чаем.

– Точно. И не только в плане еды, – поддакнул Кузьмич. – Авторитетно заявляю…

– Ой, только давай без подробностей, – оборвала его Кира и слегка покраснела.

Все на какое-то время замолчали. Брат уничтожал печенье, Кузьмич опять высыпал на стол какой-то хлам и внимательно его изучал.

Облокотившись спиной о столешницу, Самойлова задумчиво посмотрела на гостей, сидевших по торцам стола. Кухня у нее была довольно большой. Правда, неудачной формы – вытянутая, как пенал. Поэтому, чтобы иметь возможность по ней свободно передвигаться, стулья стояли только по бокам. Так что посадочных мест получалось только два, и их занимали гости. Так решила сама хозяйка. По ее мнению, если те сидели, а она стояла, в кухне оставалось больше свободного пространства.

– Эй, ты чего вдруг притихла? – поинтересовался Кузьмич, распихивая свои сокровища назад по карманам.

– Меня мучают да вопроса.

– Что делать? И кто виноват?

– Очень смешно, – она демонстративно надулась.

– Ну ладно, говори.

– Первый – это откуда у тебя монета? Ты же наверняка не обычный пятак Ратаю показал.

– Конечно нет. Она из коллекции Музалевского. Я ее купил у Юли.

– Зачем?

– Решил, что может где-нибудь пригодиться. И она пригодилась. До сих пор сам в шоке, как кстати. Я Ратаю чек показываю, он держится. Потом про осколки говорю, он не ведется. Хотя вроде аргумент убойный. Должен был задергаться. И тут про монету вспомнил. Конечно, понес полную ахинею, что все уже практически распродано. И тут он вдруг сломался. Эпично получилось. Ничего не скажешь.

– Да уж. У меня до сих пор глаз дергается.

– А мне другое интересно, – брат оторвался от печенья. – Юля сядет или нет?

– Я бы по-другому поставил вопрос. Она причастна или нет? – поправил Кузьмич.

– Как это не причастна? – возмутилась Кира. – Ратай же сам все рассказал. Это же чистой воды подстрекательство к убийству.

– Ключевой момент – «Ратай рассказал». Фактов у нас против нее нет. Это могла быть и просто месть за непроданные монеты. Хотя… Думаю, все же она это затеяла. Но это уже пускай дядя Коля разбирается.

Кира отхлебнула чай и уставилась в окно.

«Как же хорошо дома, – задумалась она. – Вокруг все такое понятное и знакомое. И березка за окном родная. Вон уже желтые листочки появились. Скоро осень. Березка вся золотая станет … А потом будет холодно, сыро… И тоскливо. Блин. Куда меня понесло? Чего мне все время не хватает?»

– Смотрю, тебе чашка понравилась, – заметил Кузьмич, возвращая Киру к реальности. – Блюдце нашла?

– Погодите, я чего-то не понял, – встрял Кирилл. – Как чашку он тебе подарил, помню, а про блюдце что-то нет.

– Вот так незаметно и подходит старость. Уже и склероз стучится в черепную коробку, – усмехнулась сестра. – Фофа, вспоминай! Кузьмич подарил мне чашку и фактически бросил вызов – найди, мол, от нее блюдце. Ему это сделать не удалось.

– И что, нашла?

– Нашла! Еще бы! Я же упертая. Буду копать, как крот, пока не найду.

– Ну и где оно?

– Я сказала «нашла», а не «купила». Пока все еще у хозяйки. Вот выпишется из больницы, подъеду и заберу.

– А что в нем такого особенного, раз вы такой кипиш развели?

– О, тут отдельная история! – лицо Киры порозовело от удовольствия. – Мне же Кузьмич ничего про подарок не рассказал. Пришлось искать информацию самой. Клейма на чашке нет, и видно, что ручная роспись. И она старая. Я, конечно, не эксперт, но сразу как-то подумалось, что это конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Опять же, модерн, судя по форме ручки.

– Ты давай покороче, без глубокого погружения в мир прикладного искусства

– Для особо нетерпеливых сокращаю повествование до минимума. Пришлось через знакомых искать приличного антиквара.

– А бывают и неприличные?

– Бывают жулики и дилетанты, а мне требовался эксперт. Посоветовали хорошего. Забавный тип оказался. Приехала к нему чашку показать, ничего покупать или продавать не планировала. А он усадил на антикварный диванчик, давай кофе с конфетами угощать, да еще коньяк предлагал…

– Конфеты тоже антикварные? – решил подколоть Самойлов.

– Завидуешь? Завидуй молча, – показала ему язык сестра и продолжила: – У него на складе столько всего интересного, что я просто оторваться не могла. Все хотелось потрогать, кое-что даже купить. Ты же знаешь мою слабость к ар-нуво. А у него такая шикарная рама для зеркала стояла, что я просто влюбилась в нее. Уже целый месяц из головы не выходит. А еще огромная шкатулка. Очень красивая, но ее надо отдавать реставратору, потому что часть инкрустации утрачена…

– Очень увлекательно, – зевнул Кирилл. – Но, вообще-то, я про чашку спрашивал.

– Фофа, не перебивай. Дай спеть всю песню до конца, а то заболею.

– Продолжай, – благосклонно позволил родственник. – Только чаю еще плесни.

– Так вот, – не моргнув глазом, продолжала Кира, – этот антиквар мне сказал, что такие чашки выпускались на одной из фабрик в Лиможе. Почему на ней нет характерного клейма, он ответить не смог. Одно сказал точно: это не китайский фарфор.

– И как тогда он это определил?

– По звуку.

– Как это?

– Постучал по ней карандашом. Сказал, что у лиможского фарфора совершенно определенный звук, с другими не спутаешь. Но суть не в этом. Дело в том, что очень часто на таких фабриках делались просто заготовки и продавались без рисунка. Поэтому их мог купить любой и расписать как ему в голову придет.

– Ну и? – опять не вытерпел Кирилл.

– Наберись мужества, ты же мальчик, – успокоила его Самойлова. – Финал уже близок. Я спросила, можно ли как-то найти хозяина. Кузьмич же не раскололся, у кого ее купил. Антиквар сказал, что это практически нереально, чашка музейной ценности не имеет и ни в каких каталогах не значится. Но потом вспомнил, как пару месяцев назад ездил к одной старушке, которая продавала что-то из своего имущества. Хозяйка оказалась очень милой и словоохотливой, усадила его чай пить. Пока они чаевничали, антиквар успел посмотреть, что еще интересного у нее было. И он в одной из витрин приметил очень похожее блюдце. Сказал, стопроцентную гарантию дать не может, надо ехать и смотреть. В итоге я получила телефон бабули.

– Я чуть не уснул, – прокомментировал брат итог повествования.

Кира уже была готова высказать брату все, что о нем думает, но в это время у того зазвонил телефон. Самойлов взглянул на экран и вышел в коридор.

– Ну и где блюдце? – поинтересовался Кузьмич, доедая мармелад.

– До сих пор у хозяйки. Мы только успели договориться, как ее забрали в больницу. Я ей периодически позваниваю, но она пока там. Вот выпишется, съезжу и заберу.

Кирилл вернулся приунывшим и сел на свое место.

– Извини, Зюзя, мне надо ехать, – вздохнул он.

– Что-то случилось?

– Да так. Непонятки какие-то.

– Объясни нормально, что произошло.

– Понимаешь, есть у меня одна хорошая знакомая…

– Очень хорошая?

– Очень знакомая.

– А как же Ксю?

– Ну, во-первых, она уехала к сестре в Питер посидеть с детьми, пока та легла на операцию. А во-вторых, я все же понял, что не могу постоянно общаться с девушкой психотерапевтическим голосом. Это выше меня.

– Все понятно.

– Ничего тебе не понятно. И вообще, Зюзя, не перебивай меня, раз спросила. Я же терпел, когда ты устраивала ненужный экскурс в историю прикладного искусства.

– Ладно. Извини, продолжай.

– Так вот. У моей хорошей знакомой вернулся брат…

– Из армии или из тюрьмы?

– Ты издеваешься?

– Я уточняю.

– Из Англии он вернулся. Учился он там в частной школе. А теперь приехал на родину. И пропал.

– Как пропал? Приехал и сразу пропал?

– Нет, не сразу. Вернулся несколько месяцев назад. Познакомился с какой-то компанией, целыми днями где-то пропадал, а теперь исчез совсем.

– Ну и в чем трагизм ситуации? Загулял парень. Ему сколько вообще лет?

– Вроде восемнадцать.

– Тем более.

– Да дело не в нем, а в моей знакомой. Она закатила тихую истерику. Мол, если брат пропал, значит, его убили. И якобы скоро за ней придут.

– А что, должны?

– Кто же его знает? Вот сейчас поеду ее успокаивать и выясню.

– Хорошо. Потом расскажешь. Вдруг будет еще одна интересная задачка.

– Возможно…