Том О’Мэлли смотрел на бокал «Гиннесса». Последние дни прошли неплохо. Люди с удовольствием с ним общались. Потому что ему было что рассказать. Как же, оказывается, по-другому ощущается жизнь, когда люди хотят с тобой разговаривать.

Чудесные цвета. Если бы его спросили, за что он больше всего любит «Гиннесс», то в первую очередь ему на ум пришли бы цвета. Черный, который может казаться бордовым или коричневым. Том однажды видел лошадь такого цвета. Коричневая, как «Гиннесс». А сверху кремовый белый, как взбитые сливки. Невозможно устоять. Хотя в последние дни он пил не так уж много. Внезапно всем резко стало что-то от него надо. Хотя он с трудом помнил, что произошло. Лишь как его нога ступила на что-то мягкое и бесконечный ужас.

Странно, что он начал вспоминать обо всем лишь теперь, когда люди перестали спрашивать. Как много времени ему потребовалось, чтобы осознать, что лопата торчала прямо из Джорджа. Насквозь! Неудивительно, что теперь он снова сидел в «Бешеном кабане», опрокидывая стакан за стаканом.

«Хорошо, что я хотя бы глаз не видел, – подумал Том. – Если не видишь глаз, то еще терпимо».

* * *

Моппл третий раз в жизни встретился глаза в глаза с Мясником. Тот смотрел на Моппла угрожающе. Без оконного стекла и без тумана – сквозь лишь тонкую пелену дыма. Третий раз – это уже слишком. Моппл развернулся и засеменил к пандусу. Справедливость – это, конечно, хорошо, но Мясник есть Мясник.

Отелло молча встал на пути Моппла.

– Мясник, – всхлипнул Моппл. – Он нас всех убьет. Меня в первую очередь!

Отелло покачал головой.

– Он тоже зритель. Зрители ничего не делают. Никогда!

Моппл беспокойно покосился на людей. Кажется, Отелло был прав. Мясник не шелохнулся. Лишь его здоровенные лапищи сжались и снова отпустили подлокотники кресла. Сердце выскакивало из груди, но Моппл вернулся к задней части сцены, где своего выхода ждали Мисс Мапл и Отелло. Зора уже стояла в центре помоста.

Сначала люди вроде понимали, о ком шла речь: о Джордже. Зора начала выступление с изображения характерных черт Джорджа. Она легла и протянула ноги.

Несколько человек похлопало.

Но никто не испугался.

Мисс Мапл незаметно покачала головой. Они совсем ничего не поняли! Зора поднялась на ноги и начала все сначала, на этот раз изобразив сцену смерти гораздо эффектней.

Пока Зора медленно падала, подгибая передние ноги и драматично блея, Моппл с любопытством осматривал людей. Значит, вот они какие, зрители. Они действительно ничего не делали. А вот то, что творилось на столах, занимало Моппла гораздо больше. Много бокалов «Гиннесса», человеческий корм в маленьких тарелочках и странные мисочки для пепла. Моппл привычно принюхался к человеческому корму. Большая часть пахла несъедобно, но с центра первого стола сквозь дым пробивался многообещающий сладкий аромат. Моппл взглянул, как Зора болтает ногами. До его выступления еще есть время.

Моппл Уэльский осторожно шагнул к пандусу. Внизу сидели зрители. Если даже Мясник ничего не предпринимал, то уж насколько безобидны все остальные! Воспользовавшись тем, что все внимание было направлено на Зору, Моппл положил тряпку на край сцены и спустился прямо к столу с приятным запахом.

* * *

Зора на сцене вновь вскочила на ноги. Кажется, на этот раз все поняли. Теперь на очереди само убийство.

По лугу Зора важно прогуливалась широкими, ровными шагами Джорджа, в ее глазах читалось: «За работу, ленивая скотина!» Затем она навострила уши: идея! Джордж спустился по ступеням пастушьего фургона, чтобы нанести визит Бет. Мисс Мапл стояла на другом краю платформы и ждала спокойно, как волк.

Они поприветствовали друг друга. Мапл изобразила притворно дружелюбное выражение лица. Она подтолкнула Зору носом: так Бет хотела сподвигнуть на что-то Джорджа. Но Джордж не хотел. Он нетерпеливо покачал головой. Глаза Зоры при этом блестели так же задорно, как у Джорджа. Тем временем Бет в голову пришла идея. Мапл дружелюбно заблеяла, приглашая Зору выпить освежающий напиток. Ничего не подозревая, Зора окунула нос в невидимый отравленный пруд и от души хлебнула.

Одним глазком она поглядывала на зрителей. Люди сидели с пустыми лицами, и лишь Хэм выглядел встревоженно. Неужели никто не понял план Бет? Во время репетиции перед стадом в этот момент некоторые овцы уже взволнованно блеяли: «Джордж, не делай этого!» Но было уже поздно. Джордж выпил отравленную воду. В третий раз за сегодня Зора драматично умерла на сцене.

* * *

Вот он. Кусочек пирога с торчащей вилкой. Моппл хорошо умел обращаться с пирогами, но не с вилками. Он колебался.

Ошибка. Человек по ту сторону пирога его заметил.

– Эй! – воскликнул он. – Кыш! Кыш!

Он внезапно начал размахивать руками, что в любой другой день испугало бы Моппла.

«Ты зритель», – подумал Моппл Уэльский и вытянул шею.

Человек удивительно проворно выхватил кусок пирога прямо из-под носа Моппла и высоко поднял его над головой, куда Моппл не мог дотянуться.

В ту же секунду ноги Зоры в последний раз дернулись в воздухе, и она замерла.

В ту же секунду Том О’Мэлли впервые за долгое время поднял глаза от бокала «Гиннесса», увидел в тени очертания продолговатого предмета, в котором торчало что-то металлическое, позади овцу – мертвую? – не та ли это черноголовая овечка с обрыва? – рядом черного барана с четырьмя рогами – овцы Джорджа – его нога наступила на что-то мягкое…

– Джордж! – закричал Том.

Под столом завыл Кухулин, старая овчарка Джоша, которую Том случайно пнул ногой в бок.

Все вокруг замолчали, но имя Джорджа еще долго висело в воздухе. Атмосфера в зале поменялась. Словно в «Бешеном кабане» подул холодный ветер и задул несколько свечей.

– Сядь на место, Том! – строго сказал Джош в полной тишине. – Ты пьян. Просто сядь на место.

Но Том и не думал садиться. Он показал пальцем на сцену.

– Они… овцы! Это же… Они хотят нам что-то рассказать об убийстве!

– Не смешно, – прошипел второй голос.

– Сядь! – повторил Джош.

Том с красным носом и бледным лицом обвел взглядом зал.

– Сядь на место, – в третий раз повторил строгий голос Джоша. – Ты пьян!

И правда. Том был пьян. Он плюхнулся обратно на скамейку и расстроенно потрепал Кухулина по голове. Опять напился. Зал поплыл перед глазами. А ведь еще секунду назад все было предельно ясно. Овцы… Это что-то значило. Но возможно, это означало лишь то, что он пьян. Снова. Безнадежно.

На сцене тем временем появилась смерть собственной персоной в обличии черного барана. Вообще-то Отелло не обязательно было выходить. У всех, кто видел смерть Зоры, не осталось сомнений, что она мертва. Но Моппл, Мапл и Зора настояли на том, чтобы Отелло пошел с ними в «Бешеного кабана». Отелло знал мир и зоопарк. Без него они бы не решились.

И вот Отелло и Бет кружили вокруг трупа, оба жадные до человеческой душонки Джорджа. В какой-то момент Бет надоело ждать. Мисс Мапл откатила Зору на луг – другую сторону трибуны. Это была единственная часть представления, которая не выглядела обманчиво реальной. Чтобы Бет могла передвинуть труп, Зоре пришлось самой отталкиваться ногами (на репетиции в этот момент раздались крики «Он жив! Он жив!»).

Но Джордж Гленн был уже мертв, когда овцы перешли к грандиозному финалу представления. Попав на луг, Зора замерла, лежа на спине. Мапл за неимением лопаты поставила переднее копыто ей на грудь. Этот захватывающий спецэффект во время репетиций оставил Зоре несколько синяков. Смерть в обличье черного барана все еще кружила вокруг трупа с демонически горящими глазами.

* * *

Моппл Уэльский в зрительном зале оставил пирог в покое и поспешил обратно на сцену. Теперь он был рад, что не стал его есть. В желудке возникла неприятная тошнота. Моппл играл важную роль. Они подходили к третьей и самой сложной части представления: «Бет». Моппл добросовестно зажал вонючую тряпку в зубах и встал вплотную к Мисс Мапл как раз вовремя.

Они долго думали, как наиболее точно передать образ убийцы. В конце концов Мопплу Уэльскому пришла идея с запахом. Разумеется, последовала долгая дискуссия, особенно между Мопплом и Мод: о размерах души, штуках и человеческом осязании. Но Моппл сумел протолкнуть свою идею.

– Все-таки у людей есть носы! – сказал он. – Большие и прямо в центре лица. Хоть что-нибудь они должны ими унюхать. А уж Бет – ее унюхает каждый! Любой, у кого есть нос!

И вот они принялись за работу. Мод учуяла на тряпке из сарая очень слабый кисловатый душок, чем-то напоминавший запах Бет. Чтобы его усилить, они на ночь закопали тряпку в гнилые листья, на следующий день прикрыли пережеванным кислым щавелем (Сэр Ричфилд, как вожак, взял на себя сложную задачу пережевать щавель), а потом ненадолго завернули в тряпку мертвую землеройку, которую нашла Хайде. От результата захватывало дух. Естественно, тряпка пахла не совсем как Бет, но овцам этой степени схожести хватило, чтобы однозначно ее опознать. Уж людям с их слаборазвитыми органами обоняния будет достаточно.

Моппл драматично потряс тряпкой, и по залу поплыло облако резкого кислого запаха убийцы. Это было самой сложной частью представления. У них был запах и была штука. Цепочка с блестящей подвеской очень напоминала ту, что носила Бет. Правильней всего было повесить штуку на шею Мисс Мапл. Они пытались, но цепочка исчезала в густой шерсти Мапл, и ее не было видно. Поэтому Мисс Мапл взяла в зубы штуку, которую все это время прятала во рту, и вышла с ней на край сцены. Моппл с вонючей тряпкой следовал за ней.

* * *

В зрительном зале что-то изменилось. Тихое проклятье. Что-то задребезжало. Бокал со звоном упал на пол.

Мясник с грохотом въехал на пандус. Колеса его кресла отражали свет софитов.

Поднявшись на сцену, он замешкался. Его взгляд метался между Мопплом и Мапл со штукой в зубах. И тут он бросился на Моппла Уэльского. Моппл не терял ни секунды. Он развернулся и поскакал к задней части сцены, все еще сжимая тряпку в зубах. Мясник следовал за ним по пятам. Поразительно, как быстро он передвигался в своем кресле на колесах. Остальные овцы наблюдали, как Мясник гонял Моппла по залу, от одного прохода к другому.

Сложно сказать, что заставило Моппла свернуть в узкий коридор между столами: отчаяние или внезапное озарение. Мясник, как и положено, мчался следом. И тут выяснилось, что Моппл был хоть и очень толстым бараном, но все же заметно худее Мясника в кресле. Моппл беспрепятственно пронесся дальше, а вот Мясник застрял. Овцы приготовились услышать леденящие кровь проклятия, но Хэм лишь молча сложил руки на коленях и удивленно посмотрел вслед Мопплу.

Моппл Уэльский на дрожащих ногах поднялся на трибуну, где в компании остальных почувствовал себя уверенней. Тряпку он где-то потерял во время погони.

Моппл бросил на Отелло злобный взгляд.

– Зрители! – фыркнул он. – Ничего не делают!

Отелло смутился.

* * *

Потом овцы Джорджа Гленна и люди из Гленнкилла молча смотрели друг на друга. Никто не хлопал. Моппл, к которому постепенно возвращалось мужество, был несколько обескуражен. Он втайне надеялся на аплодисменты. А может, и на что-то большее. Во время представления он под взглядами публики начал фантазировать, каков «Гиннесс» на вкус.

Овцы морщились от табачного дыма. Тишина становилась гнетущей. Зора беспокойно озиралась по сторонам. Дым наполнял помещение как зловещий туман. И где-то в этом тумане хищник готовился к прыжку.

Но хищник не выпрыгнул. Тишина постепенно выветрилась. Сначала раздались голоса туристов на задних рядах. Вопросы и тихий смех. Кто-то встал и откатил Хэма на место. Вскоре весь зал уже гудел как пчелиный улей. Минута славы была позади, а овцы так и не увидели справедливость.

Очкастый, который назвал Отелло «Дьяволом», снова вышел на сцену. Овцы сбежали от него по заднему пандусу. Спустившись, они сгруппировались и стали ждать: вдруг все-таки произойдет что-то важное.

– Аплодисменты Пегги, Полли, Самсону и Черному Дьяволу! Они сегодня показали, что овцы тоже кое-что понимают в современном театре, – пошутил Очкастый.

Аплодисменты вышли неискренние, но овцы сочли, что в этом виноваты шутки Очкастого.

– Уважаемые дамы и господа, за ваше внимание сегодня состязались самые талантливые и находчивые овцы Гленнкилла. Теперь все в ваших ру…

Сзади, в самом конце зала, что-то зашевелилось. Бет медленно подошла к главному проходу. В руках она бережно, как овцематка, несла тряпку, которую обронил Моппл. Бет развернула тряпку, и даже сквозь грязь овцы разглядели два красных знака на белом фоне.

Бет, вытянувшись в струну, непоколебимо шла к трибуне, словно следуя тайному сигналу. Она шла так спокойно и прямо, что смотреть на нее было одно удовольствие.

Перед сценой она остановилась.

Очкастый взглянул на Бет с недоумением.

– Прошу прощения, – обратилась к нему Бет. – Я бы хотела кое-что сказать.

– Обязательно сейчас? – прошипел Очкастый сквозь зубы.

– Да, – ответила Бет.

– Уважаемые дамы и господа, – снова громко объявил он. – Мы прерываем представление для сообщения от благотворительной организации.

Он приглашающе махнул рукой, но Бет не стала подниматься на помост. Она уселась на край сцены, а затем пригладила пальцами юбку и платок.

– Джордж, – сказала она. – Я хочу рассказать вам кое-что о Джордже.

* * *

В зале стало тихо-тихо. Трюк с привлечением внимания, который толком не удался ни овцам, ни Очкастому, Бет выполнила без труда. При этом она не показывала номеров, просто сидела на краю сцены и говорила. Порой она начинала болтать ногами, иногда бережно разглаживала платок.

Похоже, платок был ей очень дорог, хоть и вонял. Сначала она вообще не говорила о Джордже, только об этом платке.

– Я подарила его Джорджу, – протянула она. – Очень давно. Целую вечность назад. Было так легко. Я всю ночь его вышивала. Я сразу точно знала, как все будет выглядеть. И утром мне казалось, что я могу летать, что угодно сказать, что угодно сделать. Все было так… – Бет умолкла, возможно, чтобы поймать свой голос, который становился все мягче и мягче и мог в любой момент исчезнуть. – …хорошо.

Люди начали перешептываться.

– И вот момент настал, но я ничего не сказала, просто молча сунула платок ему в руку. Он смотрел на меня в недоумении, а я ничего не смогла сказать и сделать. Больше никогда. И вновь увидев платок, я поняла: вот в чем я больше всего виновата – не в другом.

Овцы увидели, что от затылка по позвоночнику Бет пошел мороз. Свет прожекторов внезапно стал ледяным.

– В позапрошлое воскресенье поздно вечером ко мне в дверь постучали. Я еще не спала, поэтому открыла, и передо мной стоял Джордж. Я начала рассказывать ему о Благой вести, как при любой встрече. Я всегда говорила с ним о Благой вести. – Бет грустно покачала головой. – Но в этот раз все было по-другому.

«Бет, – сказал он очень мягко. – Послушай. Это важно». У меня подкосились колени, так ласково он это сказал. Я замолчала, и он зашел внутрь. Все было почти так, как я когда-то себе представляла. Но у него на уме, разумеется, было нечто иное.

«Я пришел попрощаться», – сказал он.

«Конечно, – сказала я и отважно улыбнулась. Тогда это показалось мне отважным, но сейчас я понимаю, что просто струсила. – Конечно. Европа зовет».

«Нет, – ответил он. – Не Европа».

Я тут же все поняла. Я даже умилилась, что так быстро его поняла. Но, естественно, я не знала, что ответить. А потом он рассказал, зачем ко мне пришел. Я уже точно не помню, что произошло затем. Только то, что без конца умоляла его передумать. Но он настаивал на своем. Он всегда был упрямым.

Тонкие пальцы Бет чертили узоры на грязном платке.

– «Ты ведь так ждал поездки в Европу», – сказала я.

«Да, – ответил он. – Ждал. Как-то даже до сих пор жду. Но я боюсь, Бет. Я больше не могу. Уже слишком поздно».

Бет так дрожала, что пальцы уже не могли чертить узоры. Руки сцепились в замок, будто в поиске поддержки, ладони переплелись и гладили одна другую, словно пытаясь друг друга успокоить.

– Я не могла его подбодрить. И тогда я решила помочь ему совершить задуманное. Когда я представила, что иначе они не смогут его похоронить… – Голос Бет словно заблудился в лесу, задрожал и на секунду остановился. – Я предложила пойти вместе, но он не захотел. «Через час на лугу, – сказал он. – Все уже будет кончено». Я пришла под проливным дождем. Он уже был мертв. Если бы я не смогла пойти ради него на такое, думала я, то чего стоит моя?.. – Бет улыбнулась с влажными глазами, и овцы удивились. Но тут улыбка исчезла, как дождь в песке. – Ох, – вздохнула она. – Это был ад. А следующие дни… Все было неправильно, такой страшный грех, и все же, все же…

– Но почему? – раздался хриплый голос из первого ряда, почти шепот, но в напряженной тишине его все равно было отлично слышно.

Впервые за время речи Бет подняла глаза.

– Почему… так? – еще тише прохрипел Хэм.

Бет взглянула на него раздраженно.

– Не знаю почему. Он сказал, что непременно лопатой. «Им будет над чем поломать голову», – сказал он. Я не смогла его отговорить. Это было ужасно.

Хэм покачал головой.

– Я не о лопате. Я о Джордже.

– Разве так трудно понять? – воскликнула Бет. Она вдруг стала выглядеть уязвимой в своем гневе, как молодая овцематка, защищающая первенца. – Когда я подарила ему платок, я чувствовала себя так же. Порой надежда такая большая, что человеку становится трудно ее выдерживать. А страх еще больше. Он так долго ждал Европы. Возможно… возможно, ему просто не хватило мужества проверить, справится ли он.

– Но…

Бет не дала ему вставить слово.

– Разве это так неожиданно? Неужели я одна заметила, как он был одинок? Вечно один, только он и овцы. Конечно, он всегда надо мной подшучивал, но я заметила, как он постепенно отстранялся, шаг за шагом приближаясь к черноте…

Овцы недоуменно покосились на Отелло. Вид у вожака был растерянный.

Бет вздохнула.

– И это так долго продолжалось! Семь лет назад, когда я вернулась из Африки, я поняла, что ему стало совсем плохо. Не знаю, что тогда произошло, да и знать не хочу. Но с тех пор он был не в ладах с людьми – да и с Богом тоже. Сначала я думала, что это как-то связано со мной, с моим отъездом, но то говорило мое тщеславие. Чего я только ему не внушала! Но он меня не слушал. И единственное, что я всегда хотела ему сказать, я так и не произнесла. Теперь это очень просто.

Это прозвучало так, словно Бет и Джордж говорили о смерти Джорджа. Но откуда он мог знать, что умрет? И почему тогда не убежал?

В словах Бет не было никакого смысла. Овцы испытали странное ощущение: они понимали все слова, слова были простыми – «жизнь», «надежда» и «одинок», – но смысла их они не понимали.

В какой-то момент овцы перестали слушать. Сложно вникать в суть слов, смысл которых не понимаешь. Вскоре голос Бет они воспринимали как тихий печальный напев.

Они разочарованно потрусили в темноту, в закуток к другим овцам.

– Так кто же убил Джорджа? – не выдержал Моппл.

Никто не ответил.

И тут овцы услышали фырканье. Позади стоял Фоско. Его глаза блестели необычайно ярко, а от дыхания исходил странный аромат.

– Джордж, – сказал Фоско.

Овцы никак не отреагировали на эту странную реплику.

Но потом Зора медленно и осторожно переспросила:

– Джорджа убил Джордж?

– Именно, – ответил Фоско.

– Но Джордж умер, – возразила Зора. – Джорджа убили.

– Верно, – согласился Фоско.

– Джордж сам себя убил?

– Верно, – заявил Фоско торжественно и мрачно.

– Она врет! – проблеял Моппл, который всю дорогу до «Бешеного кабана» нес в зубах вонючую тряпку ради того, чтобы раскрыть убийство своего пастуха. – Просто не хочет признаваться, что это она!

Но овцы учуяли, что в словах Сердобольной Бет не было ни слова лжи. Ни капли.

– Это сумасшествие? – спросила Зора.

– Нет, – ответил Фоско. – Это самоубийство.

Само-убийство. Новое слово. Которое Джордж уже не сможет им объяснить.

– Они так иногда поступают, – сказал Фоско. – Взглянут на мир и понимают, что не хотят жить. Люди, что с них взять.

– Но, – заблеял Моппл, – хотеть и жить – это ведь одно и то же!

– Нет, – возразил Фоско. – У людей иногда бывает по-другому.

– Не очень-то это умно, – протянул Моппл.

– Нет? – Фоско усмехнулся. В его глазах плясали светлячки. – Ты-то почем знаешь? Я здесь уже несколько лет. Если я что-то и понял, так то, что не всегда бывает просто определить, что умно, а что нет.

Никто не стал с ним спорить. Овцы замолчали, пытаясь переварить слова Фоско. Бет уже закончила свою речь в зале, и люди начали возбужденно блеять.

Зора подняла голову.

– А как же волк? – спросила она.

– Волк внутри, – ответил Фоско.

– Это как пропасть? – уточнила Зора. – Внутренняя бездна?

– Угу. Как бездна, – подтвердил Фоско.

Зора задумалась. Она могла представить, что значит свалиться в пропасть. Но упасть внутрь?

Она покачала головой.

– Это не для овец.

– Нет, – согласился Фоско. – Это не для овец.

Мисс Мапл долго молчала, склонив голову вбок и размышляя. Теперь она в недоумении дергала ушами.

– Все вышло наружу, – сказала она наконец. – Нам пора домой.

Овцы попрощались с Фоско, который знал толк в темных делах и по праву из года в год получал титул самой умной овцы Гленнкилла. Фоско показал им запасной выход, и овцы направились к дверям. Впереди Отелло, за ним Зора и Мисс Мапл, а замыкал шествие Моппл Уэльский.

Как раз в тот момент, когда Моппл со вздохом облегчения собрался выскользнуть на свободу вслед за Мисс Мапл, перед ним возникла мясистая рука, аккуратно преградив ему выход.

Моппл оцепенел. Он угодил в ловушку в вонючем трактире!

Рядом с ним возник Мясник с бледным лицом и узкими прищуренными глазками. Колеса его кресла воняли резиной. Моппл в отчаянии огляделся. На этот раз бежать было некуда.

От страха Моппл уселся на холодный каменный пол. Все кончено!

– Ты, – произнес Мясник опасно тихим голосом. – Это ты?..

Моппл Уэльский задрожал как лист на ветру. Ибо всякая плоть как трава.

Хэм неловко провел рукой по воздуху. Моппл отпрянул. На секунду ему показалось, что рука может отделиться от тела Мясника и наброситься.

Но Хэм лишь кивнул ему чуть ли не с почтением.

– Я понял, – сказал он. – Теперь я понимаю, что все это заслужил. Я должен был заметить, как ему плохо. У него ведь больше не было друзей – и у меня тоже.

Моппл удивленно уставился на Мясника. Его лапища сжалась в кулак прямо перед овечьим носом.

– Какой же из меня друг! – воскликнул Мясник. – Я просто закрывал на все глаза. Равнодушие. Джордж такого не переносил.

Лапища Мясника дрожала, но потом осторожно опустилась вниз. Мопплу стало дурно.

Внезапно дверь снова распахнулась прямо перед его носом.

Мясник больше ничего не сказал, он смотрел на Моппла блестящими глазами. Руки мягко и безжизненно покоились на коленях.

Моппл не сразу понял, чего ждал Мясник.

И вот Моппл Уэльский в замешательстве стоял на улице. Стемнело. В ноздри струился густой и бархатистый ночной воздух.

* * *

Инспектор Холмс ошеломленно наблюдал, как на сцене конкурса «Самая умная овца Гленнкилла» само по себе раскрывается его дело. Значит, самоубийство. А лопатой проткнула седая женщина. До такого он бы в жизни не додумался! Но теперь все казалось ему вполне логичным. Одинокий чокнутый старик, брак не удался, дочь далеко. Классика. Но все равно до конца понять невозможно.

Вежливое покашливание над ухом резко отвлекло его от размышлений.

Рядом с Холмсом появился мужчина в черном. Одним словом – невзрачный. Один из тех ребят, кого невозможно описать уже через пять минут после преступления.

– Моего бордер-колли зовут Мерфи, – сказал мужчина.

– Ясно, – сказал Холмс. – Я так и подумал. Что от меня надо? Я же оставил вас в покое, как и договаривались.

– Без сомнений. Признаться, мы поражены вашей способностью бездействовать.

– Что вы об этом думаете? – спросил Холмс, подбородком кивая на сцену, где седая как раз закончила говорить.

Невзрачный пожал плечами.

– Не наше дело. Впрочем, и не ваше, правда? Не хотите хоть раз в жизни раскрыть настоящее преступление? Самостоятельно?

Внезапно на столе возникла видеокассета, прямо рядом с «Гиннессом» Холмса. Бокал был уже наполовину пуст.

– Посмотрите на досуге, – сказал мужчина. – И узнаете все о деле Маккарти. Вашей карьере точно не повредит.

Когда Холмс запихнул кассету в карман пиджака, рядом уже никого не было. И что с того? На вопросы он все равно бы не ответил. Холмс уставился на бирдекель, который обещал славу и величие благодаря «Гиннессу». В животе возникло странное ощущение, но оно не было связано с делом Джорджа Гленна.

Оно относилось к его жизни. Ощущение было связано с полицейским участком и полной уверенностью, что он больше ни за что туда не вернется.

Бокал «Гиннесса» он оставил на столе наполовину полным.