Эдварда отпустили на рождественский ужин. Все номера в отелях были уже забронированы, почти все столики в ресторанах тоже, но Изабель все-таки нашла одно местечко в Уайтчепеле, где они могли поесть карри и запить его принесенным с собой вином.

– Ты все равно никогда не любил индейку, – сказала она.

На улицах было грязно и мокро, снег растоптали в кашу. Эдвард читал всю ночь и задремал только под утро. Он взял такси и поехал по Саут-Банк, пораженный причудливыми картинами рождественского вечера: целые семьи щеголяли в одинаковых джемперах, а собак наряжали пудингами или эльфами. Проезжая мимо указателя на Камберуэлл, Эдвард задумался о том, как, интересно, встречают Рождество в тюрьме. Должно быть, подарки тщательно проверяют перед вручением. Он представил, с какой небрежностью готовят ужин для сотен заключенных. Эти мысли принесли ему не ощущение триумфа, а лишь усталое облегчение.

Эдвард увидел их обеих, как только выбрался из такси. Они сидели бок о бок за столиком у окна. Безмолвные за стеклом – восторженная Нина и развлекающая ее Изабель. Он так обрадовался, что попытался помахать им рукой, забыв про травму.

– Ты опоздал, – заметила Изабель, когда он сел за столик.

– Хотя, вообще-то, ты никогда не опаздываешь, – игриво добавила Нина.

– Под Рождество случаются чудеса, – невозмутимо ответил Эдвард.

Нина помогла ему снять пальто.

– И как, интересно, ты собираешься есть? – спросила она.

– Я сделаю мудрый заказ.

– Ну а в больнице? Как ты там справляешься?

– Вообще-то, в больнице должны следить за тем, что мне приносят. Но не всегда выходит, как задумано. Как раз вчера мне подали целую куриную грудку.

Он оглянулся на Изабель. Она смотрела в свой бокал.

– И как же ты вышел из положения?

– Моему соседу заменили тазобедренный сустав. У него две здоровых руки. Он помог мне.

– И покормил тебя, – хмыкнула Изабель.

Нина вздохнула. Изабель по ту сторону стола наконец-то подняла голову. У нее было веселое лицо, но под весельем Эдвард увидел другое: легкую озабоченность и ужасную незащищенность, что приходит к человеку вместе с любовью. Она беспокоилась о том, что Эдвард мог голодать в больнице без ее помощи. Вся эта история ничуть не казалась ей забавной. Изабель пыталась вспомнить, что написала в своих показаниях, включила ли туда то или иное признание. Она страшилась собственной уязвимости и того, что решила сделать. Эдвард видел, как все это смешалось на ее лице: там отразились те вопросы, которые он тоже обдумывал много лет. Эдвард очень надеялся, что его взгляд, который он приберегал для самых неудачных своих шуток, подскажет ей ответ.

Потом будут и другие ужины. Во Франции, в давно утратившем былую красоту доме с почерневшими от времени и въевшейся сажи каменными стенами и большим круглым столом, установленным в тени зонтичной пихты. Когда Эдвард осматривал дом, он пару минут простоял в одиночестве как раз на этом месте, глядя на маленький огород и переплетение виноградных лоз позади него, пытаясь унять печаль в сердце. Именно об этом столе он и подумал сейчас.

– И все равно это чудесно, – сказала Изабель.

Все трое надолго замолчали и уставились в меню. Эдвард знал, что она закажет. Между какими блюдами будет колебаться и на каком в итоге остановит выбор. Он улыбнулся, слушая, как она обсуждает с Ниной холодные закуски. Изабель снова взглянула на него, как будто поняла, о чем он думает, и тоже улыбнулась. Она была права. Так чудесно было сидеть здесь всем вместе. Он отложил меню, бросил взгляд на старый опустевший город и вернулся к разговору со своей семьей.