2016–2026 годы

Я мало что могу сказать о долгих, полных боли месяцах, проведенных в клинике, за исключением того, что Эдвард сдержал свое слово, а я свое. Я честно посещала все предложенные процедуры. Я рисовала, медитировала и плакала по расписанию. Однажды я даже исполняла интерпретативный танец[18], все время думая: «Эдвард, гаденыш, я убью тебя». Меня навещали родители, Этта, Фредди – такой внимательный и заботливый, что я чуть ли не мечтала, чтобы он не приходил.

А еще я постоянно рассказывала о тебе, Найджел. Много и подробно. Я превратила тебя в настоящего врага всех пациентов клиники: как восстанавливающихся от наркозависимости и после депрессии, так и страдающих нарушениями пищевого поведения. Они были готовы расправиться с тобой, если только сначала справятся с собственным дерьмом.

Эдвард не стал дожидаться моего возвращения. Когда меня выписали из клиники, я не нашла в доме ни вещей Эдварда, ни его самого. С полок исчезли книги, кабинет стоял пустой и вычищенный пылесосом. Эдвард забрал свою игровую приставку и свои кастрюли, костюмы, гель для душа и паспорт. Он так основательно подошел к переезду, не оставив буквально ни единой своей нитки, что нетрудно было представить, будто я всегда жила здесь одна. Наверное, кто-то счел бы его мелочным, но он просто всегда делал все методично и тщательно: в этом был весь Эдвард. Фредди рассказал мне, что Эдвард снял себе дом в Фаррингдоне с видом на его офис. Как только я заберу вещи из нашего дома, Эдвард займется его подготовкой к продаже.

Мы продолжали поддерживать связь вовсе не из вежливости или благородства, а просто чтобы сильнее помучить друг друга. Если вы формально все еще не разорвали отношения, то можно посреди ночи отправить человеку сообщение и высказать, что ты о нем думаешь. Можно скинуть ссылку на песню, передающую твое настроение, или на статью, доказывающую, что ты была права в споре, случившемся много лет назад. Мы не гнушались таких вещей. Я поздравила Эдварда с назначением на должность управляющего партнера, а он меня – с хвалебными отзывами на спектакль «Привет, робот!». Эдвард сказал, что это лучшая пьеса из всех, что он видел, и он ходил на нее дважды. Я точно это знаю, ибо прочитала сообщение столько раз, что поневоле запомнила все до единого слова.

Но после того как Эдвард познакомился с Эми, сообщения стали приходить все реже, а потом и вовсе прекратились.

* * *

Мой отец скончался от сердечного приступа во время загородной прогулки неподалеку от того поля, где до сих пор ежегодно проводится Саддлфордская ярмарка. Был тихий весенний день, и обнаружившая его супружеская пара сначала решила, что он просто спит, прижав руки к груди, среди желтых нарциссов. Мама вскоре умерла в больнице: вопреки всем прогнозам врачей она прожила достаточно долго и скончалась в таком возрасте, что грех было жаловаться на судьбу. Я беседовала с ней раз в несколько дней, сама говорила мало, только о театральных слухах и успехах Нины, но ждала этих разговоров больше, чем хотела показать. В последние дни мама очень беспокоилась за меня, а я уверяла ее, что это ни к чему, но сама тоже сильно переживала. Через несколько месяцев после маминой смерти я купила в Кембридже огромный дом с непонятно как работающей системой отопления. Я должна была вести курс сценарного мастерства и представляла себя эксцентричной старухой, загадочной и элегантно одетой. Фредди помог перетащить в дом мои коробки из фургона, который он то ли взял в аренду, то ли угнал, кто его знает. Управившись с этим, мы, взмокшие от пота, уселись на полу в кухне с бутылкой вина.

– Вполне приличный старый дом, – одобрительно сказал Фредди. – Что ты собираешься с ним делать, Изабель?

– Думаю наполнить его семьей, – как можно беззаботнее ответила я. – Завести детей, прислугу.

– И любовника заодно, – подхватил Фредди.

Только он один из всех живущих на земле мог так пошутить и при этом заставить меня улыбнуться.

– Да, можно даже парочку.

– Ох, Изабель!

Он прижимал меня к груди и плакал, плакал, и от этого плача душа моя выворачивалась наизнанку.

Я думала, что сумею начать все с чистого листа, обосновавшись в Кембридже, в доме, где я сама себе хозяйка и каждая комната принадлежит лишь мне одной. Но Эдвард переселился сюда вслед за мной. Я часто думала о нем, особенно по вечерам, которые мы обычно проводили вместе: он готовил, я бездельничала и мы обменивались друг с другом новостями за минувший день. Случалось, что я разговаривала с ним, не вслух, а мысленно, и всегда о чем-нибудь глупом и обыденном: «Как ты думаешь, кто это звонит мне на ночь глядя?», «Тебе наверняка понравится эта серия» – или что-нибудь еще в таком духе. Я держалась молодцом, прилежно писала и посещала почти все мероприятия, на которые меня приглашали, но временами одиночество изматывало, и я могла думать лишь о том, что потеряла, скорчившись от боли утраты.

* * *

За эти годы мы с Эдвардом виделись всего дважды. Мы вместе наблюдали, как Нина получала диплом Имперского колледжа Лондона. Встретились в баре Альберт-холла, окруженные счастливыми родителями выпускников. Эдвард пришел раньше времени. Я не видела его четыре года. Удивительное дело: почти невозможно предсказать, каким станет человек через много лет, но, когда срок приходит, все оказывается таким очевидным. Вот, пожалуйста, пятидесятилетний Эдвард: ну конечно же он такой, как и следовало ожидать. Внешность, общая для всех пожилых состоятельных мужчин, хороший костюм и умный взгляд – все это нетрудно было спутать с солидностью.

Он кивнул на джин с тоником, стоявший на стойке бара:

– Твое здоровье!

Когда назвали имя Нины, я коснулась руки Эдварда. Мы встали и неистово захлопали. Я думала, что он просто не хочет смотреть на меня, но потом, когда мы сели обратно в кресла, заметила в его глазах слезы.

– Прости, – сказал он, выходя из зала, и покачал головой. – О господи!

Нина ужинала с бабушкой, как мы и рассчитывали, а день выдался солнечным.

– Отметим? – предложил Эдвард.

Должна признать, солидности в нем оказалось не так уж и много. Мы сидели на ступеньках мемориала принца Альберта, подставив лица солнцу, ели сэндвичи и запивали их шампанским из пластиковых стаканчиков.

– Правда же, Нина – лучшее, чего мы добились в жизни? – спросил Эдвард.

Мы обменялись непринужденными улыбками, не означающими ничего, кроме только что сказанного.

– Да, – согласилась я.

– Ты хотя бы поблагодарила Этту?

– Нет. По крайней мере, не напрямую.

– Мы должны это сделать, – заявил он.

Но день прошел, и мы больше не говорили о ней, как будто такой разговор мог разрушить простое счастье того дня, и я вспомнила о словах Эдварда лишь тогда, когда Этта лежала при смерти и было уже бесконечно поздно.

* * *

Этта умерла за два года до того, как тебя поймали, Найджел. Рак печени: здесь ты был ни при чем. Алисия устроила ей ложе из шезлонга, где Этта засыпала и просыпалась под фотографиями их семейной жизни: свадьба, отпуск в Новой Зеландии, пикник под лучами пробивающегося сквозь туман городского солнца, племянники и племянницы, которых я научилась различать. Я навещала ее там, и с каждым посещением она словно бы усыхала и делалась все меньше. Когда Этта уже больше не могла лежать в шезлонге, ее перевезли в хоспис. Я целую неделю ходила туда каждый день, понимая, что таких визитов осталось немного, приносила с собой свои любимые детективы и часами читала их вслух. У меня появилось ощущение, что Этта не желает умирать на середине романа, не узнав, что случится дальше. Однажды Алисия вернулась, когда мы только начали новую главу, и я уже заложила страницу закладкой, но она покачала головой:

– Нет. Дочитай.

Тогда Алисия впервые обратилась ко мне за долгие месяцы болезни Этты, и я восприняла ее слова как своего рода прощение.

В хосписе Этта бо́льшую часть времени спала. На моей памяти она проснулась лишь один раз. По окну стучал дождь. За ручейками воды темнел сад. Микаэль Блумквист спустился в подвал, а Лисбет Саландер была уже на подходе[19]. Я встала, чтобы включить свет, и тут Этта открыла глаза.

– Привет, – с улыбкой сказала я.

– Мы не поймали его, – проговорила она и задрожала. – Я не сдержала свое слово.

– Ты ничего никому не обещала, – ответила я. – Не волнуйся. Этта, ты слышишь меня? Этта, все в порядке.

Но она вдруг забилась в жутких конвульсиях. Я позвала медсестру и вскоре вышла из палаты. В этой комнате продолжали думать о тебе, Найджел. В этой – особенно. Ты был нигде, а потому везде и всегда. Просыпаясь, Этта не могла думать о том хорошем, что было в ее жизни, о женщине, которая ее любила, о маленьких ручках, тянущихся к ее фуражке. Она думала о тебе.

На парковке я села за руль и заплакала. Больше я не приходила к Этте, и через два дня она умерла.

Похороны состоялись в четверг. Там не было траурных одежд. Я и сама пришла в коротком зеленом платье с юбкой из перьев. В церкви я Эдварда не заметила, а увидела его лишь по дороге к могиле. Прошло три года с тех пор, как Нина получила диплом. Эдвард надел синий костюм и розовый галстук. Больше всего на свете мне хотелось объяснить Этте, как он ненавидит дресс-код.

Эдвард шел впереди меня. Отец Этты, которому было уже под сотню лет, с трудом передвигал ходунки по траве. Поравнявшись с ним, Эдвард одной рукой взял его ходунки, а второй подхватил старика под локоть и перенес через грязь. Дети в нарядных платьях стояли, взявшись за руки. Алисия закрыла лицо руками. Деревья были уже почти голые. Рыдания застыли у меня в горле. В тот день мне казалось, что бо́льшую часть жизни я провела в попытках не расплакаться. Это было так глупо, что все мы стояли, благовоспитанно наблюдая за тем, как комья земли падают на крышку гроба. На самом деле мы должны были прийти в ярость и отправиться на поиски тебя, Найджел.

Эдвард, стоявший напротив, с другой стороны могилы, заметил меня. Однако он не помахал мне рукой и не подошел, я тоже. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.

На поминках я слила ром из двух стаканов в один и осталась на кухне. Дядя Этты возился в саду с тентом. Планировалось барбекю, но пошел дождь. На всех горизонтальных поверхностях стояли тарелки из фольги. Пухлые детские пальчики потянули меня за перья на юбке.

– Мне нравится твое платье, – сказала маленькая племянница Этты. – Оно похоже на павлина.

– Я тоже так думаю, – ответила я.

Ром я терпеть не могла. Кое-как допила и теперь гадала, куда поставить стакан.

– Представляешь, оказывается, есть бабочка, которая называется павлиний глаз, – обратилась я к малышке. – Очень красивая.

И тем самым еще раз доказала, что совершенно не подготовлена для разговоров с детьми.

– Это все знают, – небрежно бросила девочка и убежала.

За окном кухни Эдвард нашел место для барбекю и помогал разжечь костер. Он снял пиджак и закатал по локоть рукава рубашки.

Когда еда закончилась, а все или напились, или уже ушли, одна из кузин Этты встала на стул в гостиной.

– Посвящается памяти нашей Этты, которая не пошла по стопам своей знаменитой тезки Этты Джеймс[20], – объявила она.

– Да уж, пела она всегда паршиво, – признала Алисия.

Дети взвыли от хохота и тут же зашикали друг на друга, а кузина усопшей начала петь. Это была песня «I Got You Babe», только исполненная медленно, задумчиво и печально. Я, конечно, поискала глазами Эдварда, но не заметила его нигде и тут же почувствовала, что он стоит у меня за спиной, пахнущий мокрой одеждой и дымом. Я незаметно дотронулась до его хлопковой рубашки.

А потом кто-то завел «Stand by Me». Мне не хотелось, чтобы и меня тоже попросили спеть. Не хотелось стоять так близко к Эдварду, не касаясь его. Я прошмыгнула между последними гостями в кухню и дальше в сад, мокрый и заросший. Цветы тонули в своих кашпо. Этта была завзятым садоводом. Я опустилась на колени перед ближайшей клумбой, сложила ладони лодочкой и зачерпнула с земли воды. В такой позе меня и застал Эдвард: стоявшей на коленях посреди патио с лужицей мутной воды в ладонях.

– Ты смахиваешь на павлина, который разговаривает по телефону, – усмехнулся он.

– Я уже слышала сегодня сравнение с павлином, – ответила я. – От пятилетнего ребенка.

– Мне нравится твое платье. Вот так. – Он наклонил кашпо.

Я пропустила воду сквозь пальцы, как через сито. Мы вылили дождевую воду на траву и поставили горшок на место. Я прислонилась к стене дома и посмотрела на Луишем. На краны Детфорда и башни Кэнэри-Уорфа, плывущие над рекой, словно город будущего. Этта купила этот дом, когда остров еще был портовой территорией. Она наблюдала, как район застраивали и приводили в порядок. Она любила смотреть на мигающие красные огни, предупреждающие самолеты о том, что впереди высотные дома. Ее забавляло, как незамысловато все устроено: неужели нельзя было придумать что-нибудь получше?

Купила, наблюдала, любила…

– Алисия всех нас выгоняет, – сказал Эдвард. – Мы должны оставить ее в покое.

Он оглянулся на окно кухни, и, когда свет пробежал по его лицу, я увидела, что Эдвард улыбается.

– Ты ждешь кого-то или просто решила заняться садом? – спросил он.

– А ты как думаешь?

Мы стояли так близко, что я упиралась спиной в стену. Эдвард обхватил ладонями мои щеки и поцеловал меня. А потом отстранился, и я увидела, как на его лице появляется извиняющееся выражение.

«Не делай этого, – мысленно взмолилась я. – Пожалуйста, не извиняйся».

Эдвард не стал извиняться. Только вытер рукой подбородок и ушел.

* * *

Я увижу его опять, и очень скоро.

И я знаю, что в этот момент увижу всех тех, кем мы с ним были, я и он. Студентов в автобусе, отсчитывающих часы до встречи. Любовников во всех этих номерах отелей, за окнами которых видны незнакомые страны. Родителей в каком-то смысле, круг за кругом бегающих за велосипедом Нины по Далидж-парку. Лгунов и глупцов. Я увижу все кровати и самолеты, письма и сообщения, сады и дома. Я увижу столики, за которыми мы ужинали, и бокалы, которыми мы чокались, празднуя еще один день, еще один год.

Ведь все эти вещи остаются в нас навечно.

Говорят, Найджел, что твоя жена ничего не знала. Якобы вы с ней уже мало общались к тому моменту, когда все это началось. Говорят, на стенах в твоем доме нет фотографий. И что у тебя обнаружилась всего лишь горстка книг – по медицине и криминалистике. Ты не слушал музыку, не смотрел телевизор. Мысленно я проклинаю тебя каждый день, пытаясь подобрать нужные слова для того, что ты с нами сделал. Что ты натворил, мразь, ушлепок с коротким членом, чтоб ты сгнил в тюрьме! Но одновременно я также цепляюсь за эти детали, и мне становится тебя жаль. Да, тебя, ублюдка, тварь и душегуба.

Ох, Найджел, как же мне жаль и тебя тоже!

Буду ли я давать показания в суде? Сначала я была уверена, что да, буду. Я представляла, как стою в Олд-Бейли, непостижимо спокойная, а ты съеживаешься от каждого моего слова. Но теперь я поняла, что все эти слова предназначены не тебе. И никогда не были тебе адресованы.

Даже если бы ты вдруг прочитал их, Найджел, то, боюсь, ничего бы не понял.

Видишь ли, дело в том, что это история любви. История обо мне и Эдварде, о Нине, Этте и Фредди. Вот только…

Вот только отдам ли я ее Эдварду? Ведь на этих страницах собрано все самое лучшее и самое худшее о нас обоих.

И как он отреагирует, если все-таки отдам? Если я вложу эти записи ему в руки…

И скажу: «Видишь, Эдвард? Видишь, как я люблю тебя? Несмотря на все наши маленькие жестокости и большие ошибки.

Я люблю тебя, Эдвард.

Всегда любила.

И до сих пор люблю».