29 ноября 2016 года

Эдвард прилетел домой на следующее утро, после звонка Фредди. Такси высадило его прямо у ворот дома. Мне кажется, он заранее определил, что делать. В этом был весь Эдвард: скорый в решениях и практичный. Он приехал, чтобы расторгнуть брак. Для боли время еще найдется, а сегодня нужно действовать. Он шел по дорожке, переговариваясь по телефону с коллегами из конференц-зала, в котором должен был сейчас находиться, и издали дом в тени деревьев выглядел таким же, как обычно. Под подошвами ботинок шуршали листья. Эдвард поставил чемодан на крыльцо, достал из тайника ключ и, только вставив его в замок, понял, что дверь не заперта.

Я ничего этого не знала. Я лежала в спальне, без сознания, но более или менее живая.

Вот что Эдвард увидел тогда. Содержимое моей сумочки было разбросано по всей лестнице: помада, банковские карты, билеты, книга в мягком переплете. Бокалы повсюду: в гостиной, кухне, ванной. Засохшая лужица вина на кухонном столе. В раковине лежали выпотрошенные серебристые блистеры. Недостаточно для настоящего покушения на суицид – моя подростковая ипостась была бы горько разочарована, но для притупления чувств как раз хватило. Наверное, Эдвард позвал меня по имени, а когда я не ответила, возможно, прокричал его. Я не помню этого. Не помню вообще никаких подробностей той ночи, кроме того, что Патрик Ройс увел меня от унизительных нотаций Фредди со словами: «Раз уж мы не собираемся трахаться, так давай хотя бы повеселимся».

Первое, что я помню, – это руки Эдварда на моих плечах.

– Изабель? – сказал он. То есть даже не сказал, а вскрикнул. Страшно произнести это, но он вскрикнул. – Изабель?!

Да, вот она я. С блевотиной под ногтями и на пуговицах жакета, который даже не подумала снять. Вот она я, снова лежу на ковре. Застрявшая в скучном занятии, называемом жизнью, – занятии, которое я пыталась бросить, как убийцы и грабители банков в фильме пытаются бросить свое ремесло, с точно таким же успехом. И что хуже всего, в чем особенно стыдно признаться – придя в себя и увидев Эдварда, я засмеялась от счастья.

– Это ты, – промолвила я. – Ты вернулся.

– Нам немедленно нужно в больницу, – объявил он. – Жди меня здесь.

Эдвард принес подушку и стакан воды. Принес из ванной мой белый махровый халат и вытащил меня из вечернего платья. При этом он ни разу не взглянул на меня. Эдвард все понял, это точно. Но после того как я выпила воды, он вдруг прижал меня к груди. Обнял меня! И я поверила, что надежда еще есть, что прощение еще возможно.

* * *

Меня не хотели оставлять в больнице. Я производила впечатление старой уродины, которая способна сама о себе позаботиться. И это было вполне справедливо. Меня уложили на койку, задернутую голубой занавеской, и поставили капельницу, дожидаясь, когда моя кровь разжидится от критического состояния до стадии «отправляйте ее домой». Эдвард не сидел рядом со мной. Когда уровень алкоголя в моей крови снизился, уровень стыда на воображаемом графике, наоборот, скакнул вверх. Мне очень хотелось, чтобы Эдвард вошел в палату и я бы, посмотрев на него, узнала свою судьбу. Я немного всплакнула, глядя на катетер, воткнутый в мою руку, на корку засохшей крови вокруг него. Мне казалось, что с годами я сделалась более мудрой и уравновешенной, но на самом деле я осталась такой же девчонкой, какой была всегда, точно так же жалеющей себя и так же себя ненавидящей, только теперь в хороших ботинках. Я подумала о Фредди, искренне верившем, что я достойна Эдварда, которого он любил больше всех на свете, вспомнила, как он произнес мое имя в «Граучо». И теперь, что бы ни случилось дальше, чего бы я ни добилась в жизни, этот момент останется со мной навсегда – и поделом мне, я получила по заслугам.

Должно быть, медсестра услышала, как я плачу. Она вышла из-за занавески и положила мне на койку пачку салфеток. Потом сделала вид, что проверяет капельницу. Ей было примерно столько же лет, сколько и мне, и она любила поговорить за работой. Осторожно повернув мое запястье, медсестра сказала:

– Вот вам уже и полегчало. Все мы совершаем ошибки.

– Спасибо.

– Не за что. Только, чур, больше сюда не попадайте. А тот мужчина, который вас сюда привез? – добавила она, понизив голос. – Из-за него проблем не возникнет?

– Не беспокойтесь, все в порядке.

– Дома вы будете в безопасности? – спросила медсестра таким тоном, как будто это был совсем несложный вопрос.

На шее у нее висел пластиковый медвежонок, ярко раскрашенный вручную. Я представила себе ребенка, который это сделал, веселую суматоху в ее доме, мужа, дожидавшегося, когда супруга придет с дежурства. Вспомнила о своем медведе, украденном так много лет назад.

– Да, конечно, – заверила я медсестру.

Она удовлетворенно кивнула и объявила, что я могу отправляться домой. Мне хотелось дать ей понять, что Эдвард ни в чем не виноват, непременно убедить ее в этом. Обычное дело, я давно уже перестала беспокоиться о том, как посмотрят на меня, но терпеть не могла, когда дурно думали о дорогих мне людях.

– На самом деле тот мужчина – единственное правильное решение, которое я приняла за всю свою жизнь, – сказала я.

* * *

Мы вместе пошли к машине. Тот самый автомобиль, который Эдвард купил еще во времена, когда мы собирались завести ребенка, громоздкий и безвкусный, ждал нас у дороги к Раскин-парку. Сама я машинами не интересовалась, а вот насчет Эдварда точно не знаю. Помнится, тогда я впервые подумала, что, возможно, Эдварду не хватало духа поменять авто. Сначала он направился к пассажирской двери и помог мне сесть. На заднем сиденье лежал мой чемодан, с которым я ездила в Штаты и который возила по аэропортам с загадочными завораживающими аббревиатурами LAX и JFK[16]. Надо же, а я даже и не помнила, как его собирала. Поездка в больницу осталась для меня отдельными кадрами, вырезанными из фильма.

– Мы ведь едем не домой, да? – спросила я.

– На мой взгляд… – начал Эдвард. – На мой взгляд…

Наверняка он заранее готовился сказать мне это. Ну конечно же готовился: любые слова, обо всем на свете, можно произнести четко и без запинки, если немного попрактиковаться.

Эдвард закрыл лицо руками и всхлипнул. Я тоже плакала и ждала. Мне то и дело приходилось повторять, что я виновата. И я действительно была виновата, Найджел. Боже, как я была виновата! А потом я отняла левую руку Эдварда от его лица и неловко держала ее в своей над рычагом тормоза. Так мы и сидели, дожидаясь, когда к кому-нибудь из нас вернется способность говорить.

– Я привез тебя сюда сразу после того, как все случилось, – сказал наконец Эдвард. – И я должен был это сделать. Ты нуждалась в том, чтобы тебе оказали помощь. Какой же я был дурак, когда думал… Господи, я ведь и правда думал, будто любовь поможет нам со всем этим справиться. Вот что, Изабель, дальше так продолжаться не может. Пора уже поставить точку.

– Но может, еще не все потеряно? Если мы будем вместе… – нерешительно проговорила я.

– Нет, Изабель. Нет. Ничего не выйдет. – Эдвард выпрямился и вытер рукавом лицо. – Я нашел хорошую клинику. Там лечат посттравматические расстройства. Затяжную депрессию.

Меня передернуло от того, как он это сказал, как будто был уверен, что понимает мое состояние, хотя я сама ни черта не понимала.

– Я позвонил, навел справки. Там готовы тебя принять. Нет, я не настаиваю, решай сама. Я могу отвезти тебя к твоим родителям, если хочешь. Или к Элисон. Куда угодно, где ты будешь в безопасности. Но мы не можем больше жить вместе. Я не могу оставлять тебя одну.

– А где она находится, эта клиника?

– За городом. В Сассексе.

Эдвард показал мне в телефоне их сайт. На фото медицинский центр выглядел довольно мило. Высокий белый дом с просторными лужайками.

– Они предлагают занятия йогой, – прочитала я.

Эдвард ответил мне мимолетной улыбкой.

– Ладно, – сказала я. – Если так, не возражаю. Поехали в клинику.

Мы направлялись из Лондона на юг. Проехали поворот на Камберуэлл-Гроув. Потом мимо рыночных прилавков и парикмахерских, мимо арок железнодорожного моста, покрытых граффити, мимо парков, полных детей, мимо пабов с толпами посетителей перед входом, шаткими столиками и пустыми бутылками, над которыми кружили осы. Мы проехали поворот к дому Нины, где она давно уже не жила, и двинулись мимо холмов с видом на собор Святого Павла и тихих особняков, мимо вегетарианских ресторанчиков и пивнушек, мимо нашего любимого рыбного магазина, где мы покупали готовую еду, мимо нашего любимого столика в «Полумесяце», мимо динозавров, что разбрелись по всему Кристал-Пэлас-парку, мимо разросшегося Кройдона и поворота на аэропорт Гатвик – мимо разрушенного тобой мира, все еще живущего назло тебе, Найджел.

– Сколько времени это займет? – поинтересовалась я.

– Не больше часа.

– Нет, я про лечение.

– Не знаю.

Ох уж этот Эдвард! Разве ему не полагалось знать все на свете?

Я прижалась щекой к подголовнику и смотрела на то, как он ведет машину. Запоминала каждую его черточку, быстрый взгляд на дорогу, движение мышц его руки.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего.

Я задремала, но просыпалась при каждом очередном повороте дороги, смотрела на Эдварда и пыталась понять, сколько нам лет и куда мы едем: то ли в Уитли-Бей, то ли в аэропорт, а может, возвращаемся с рождественских каникул в Манчестере с загруженным подарками багажником, под звуки наших любимых записей, летящие из колонок. В последний раз я проснулась неподалеку от клиники. Уже почти стемнело. В вечерних сумерках здание казалось скорее серым, чем белым. Эдвард не стал заезжать на парковку, остановился прямо перед дверью и вгляделся в окна приемного отделения. Теплый свет, кремовые стены.

– Ты не пойдешь со мной? – спросила я.

Эдвард не ответил. Просто сидел и смотрел на здание клиники.

– Я не знаю, что еще можно сделать, – тихо проговорил он наконец.

Я отстегнула ремень безопасности и открыла дверцу. В машину хлынул вечерний холод, а следом за ним и обыденные звуки: звон столовых приборов, разговоры. Было время ужина.

– Ты будешь ждать моего возвращения, Эдвард?

– Нет. – Он покачал головой и перевел взгляд на руль; в глазах его в слабом свете салона блеснули слезы.

– Прошу тебя, Эдвард. Прошу тебя.

Он не ответил, и я вышла из машины. Достала с заднего сиденья чемодан, поставила его на землю и в последний раз наклонилась к Эдварду.

– Я люблю тебя, – сказала я.

– Я никогда не сомневался в твоей любви, Изабель. Вопрос в том, сколько твоей любви я могу выдержать.

«Вот и все», – поняла я и закрыла дверцу.

Эдвард завел мотор и развернулся на дорожке. Я мысленно перебирала все варианты. Ринуться по траве к дороге и догнать его. Поймать попутку до дома и колотить в дверь, пока не откроют. Да, Найджел, вот какие глупости приходили мне тогда в голову. Когда-то я умела обманывать себя, полагая, что это и есть любовь. Но на самом деле любовь – это то, что сделал Эдвард, отвезя меня в больницу, туда, где я буду в безопасности. Он заботился обо мне, даже когда видеть меня не мог. Это и есть любовь. Но любовь эта была мне ненавистна. Некоторое время я смотрела на задние огни автомобиля, а потом, дождавшись, когда он свернул в сторону того места, которое я считала своим домом, подняла чемодан, открыла дверь и переступила порог клиники.