2010 год

Когда Кимберли поняла, как именно Нина развлекается у нас в гостях, она строго-настрого запретила компьютерные игры. Девочка ходила к нам уже три месяца. Каждый раз она часами просиживала, скрючившись на диване, в кабинете Эдварда, время от времени испуская то огорченные, то победные возгласы. Других идей, чем ее занять, у нас не было.

– Можно погулять в парке, – любезно подсказала Кимберли.

Дело было в феврале. Дождь не прекращался уже который месяц.

Но мы все-таки ходили гулять. Единственные дураки на весь парк, промокшие до нитки так, что одежда не высыхала до вечера. Мы истоптали каждый зеленый пятачок в юго-восточном Лондоне, не смея поднять глаз: несчастная сирота и двое взрослых, ненавидящих друг друга до глубины души.

Во время этих прогулок что-то изменилось. Возможно, виной всему расхожая фраза о том, что легче говорить, не глядя на собеседника, а мы и впрямь редко это делали благодаря шарфам, курткам с капюшоном и нескончаемому дождю. Кроме того, нужно отдать должное и Эдварду. Я нашла у него на прикроватном столике, в стопке журналов «Тайм», книгу под названием «Как разговаривать с детьми». Не знаю, что меня больше умилило: прямолинейность названия или попытка Эдварда спрятать книгу от меня. Но в первую очередь дело было в самой Нине.

К этому времени почти все наши знакомые обзавелись детьми, но меня это совершенно не задевало, я смотрела на них с абсолютным безразличием. Эдвард считал, что я могу переносить Нину только потому, что свой ребенок всегда кажется лучше других и мы действительно начали думать о Нине как о своей, хотя долгие годы отказывались признаваться в этом даже друг другу. Я возражала Эдварду. Дело было исключительно в Нине. В ее странной, мудрой манере общаться и таланте к пониманию мира. Как-то директриса школы, где училась Нина, задержала ее заказ на Всемирный день книги[12], поскольку обложка показалась ей неподобающей. Помнится, мы дважды обошли Пекхэм-Рай кругом, обсуждая, как вызволить книгу; но если нам на ум приходили в основном жалобы и петиции, то девочка предложила заручиться поддержкой школьного библиотекаря. В другой раз, когда Эдвард пожаловался на упрямство Кимберли, Нина сказала:

– Эдвард, она очень тяжело пережила развод.

Нас она тоже прекрасно понимала.

– Вы не такие, как другие старики, – говорила она.

Наверное, мы и правда были не такими.

Нина привязалась ко мне не настолько сильно, как к Эдварду. Даже сейчас, вдрызг разругавшись с подружкой или перед первым самостоятельным полетом, она звонит именно ему. Мне всегда было куда проще, чем мужу, очаровать почти любого из наших знакомых, так что я не стала возражать, когда пришла очередь Эдварда, лишь бы только Нина меня терпела. Я ждала. Мне не обязательно было читать пособие «Как разговаривать с детьми», чтобы знать, что никто не любит нравоучений, а потому я отбросила свое вечное стремление понравиться и просто постаралась облегчить девочке жизнь. Когда Нине не понравилось платье, которое бабушка с дедушкой купили ей на дискотеку после окончания шестого класса, мы пошли в «Топшоп» примерять смокинг. Я забрала у своих родителей собрание сочинений Джуди Блум и отправила Нину домой с полной сумкой книг, промолчав о том, как роман «Навсегда» изменил мою жизнь. Я убедила Кимберли снять запрет на видеоигры, прочитав ей сорокапятиминутную лекцию о заблуждениях взрослых, о детском любопытстве и фантазии, о том, сколь важно показать ребенку мир таким, какой он есть, а не каким бы мы хотели его видеть. И когда я посмотрела на Нину в разгар вразумления ее воспитательницы, на лице девочки сияла улыбка.

Однажды в воскресенье мы прогуливались по лесопарку Сиденхэм-Хилл, и Нина пожаловалась на только что установленные брекеты. Дедушка с бабушкой решили, что белые брекеты слишком дорогие, поэтому ей пришлось согласиться на розовые, и теперь она два года не сможет улыбаться.

– Если подождать, пока ты станешь взрослой, получится еще хуже, – ответила я.

И добавила, что на следующей неделе мне самой придется вырывать три зуба мудрости. И все, что я получу, – это общий наркоз и суп-пюре вместо нормальной еды.

– Ты мне не говорила, – заметил Эдвард, и куртка его зашуршала, когда он обернулся ко мне. – А кто отвезет тебя к стоматологу?

– Наверное, Элисон. А потом подождет меня.

– Не нужно. Я сам заберу тебя.

– Ты же работаешь допоздна.

– Ничего, ради такого случая уйду пораньше.

Я спрятала довольную улыбку под воротником.

– Как трогательно! Слушайте, а вы вообще женаты? – спросила Нина.

Мы не ответили. Просто пошли дальше по мху и первым робким снежинкам, под каплями воды, падающими с деревьев, словно из тучи. Вопрос был вполне справедливым.

* * *

К стоматологу я отправилась в пятницу. Эдвард заехал за мной в восьмом часу вечера и нашел меня в приемной: я сидела в одиночестве и высчитывала, через какое время смогу принять следующую таблетку ибупрофена. На Эдварде все еще были деловой костюм, галстук и дорогие ботинки: наверняка приехал прямо из офиса.

– Ты как? – поинтересовался он.

– Да вот хочу спросить, нет ли более сильного обезболивающего.

– Я могу позвонить Фредди.

Я встала и почувствовала, что меня сейчас стошнит. Эдвард усадил меня обратно, и мы вместе дождались, когда медсестра выглянет из кабинета.

– С чего это ты вдруг решил проявить заботу? – осведомилась я.

Мне было так больно, а рука Эдварда так давила на плечи, что малейшей ласки хватило бы, чтобы расплакаться.

– И сам не знаю, – ответил он.

Мы встали, и он взял меня под локоть.

Дома мы уселись в гостиной.

– Я не могу лечь, – сказала я. – Меня сразу вырвет.

Эдвард соорудил на диване крепость из двух стеганых одеял и всех подушек, какие у нас только были. Я подумала, что надо бы поработать над четвертым сезоном «Восхождения», но вместо этого уставилась в телевизор. Эдвард переоделся в футболку и спортивные трусы, и, когда он сел рядом, я просто повалилась на него. А он не возражал. Невозможно было представить, чтобы он в этот момент оттолкнул меня, онемевшую и жалкую.

– Хочешь супа? – спросил он.

Нет, я хотела просто сидеть вот так. Уткнувшись непослушными губами ему в плечо, я сказала, что люблю его.

– Ты просто отходишь от наркоза, – ответил Эдвард.

– Что? Это все от ибупрофена?

Я рассказала ему, как надеялась, что мое интервью Патрику Ройсу принесет пользу. Думала, это то немногое – единственное, что мы можем сделать. Но оказалось, что город просто забыл о тебе, Найджел. Ты превратился в былую угрозу, незначительное, легко контролируемое воспоминание. Возможно, и для нас обоих пришло время справиться наконец с тобой. Я молчала об этом много лет, а теперь вдруг озвучила то, о чем думала, осмелилась быть сбивчивой, но искренней.

– Я тоже был дураком, – признался Эдвард. – Думал, будто людям не все равно.

– А на самом деле?

Эдвард усмехнулся:

– Им не все равно, но они не решаются это показать.

Время двигалось странным образом, паузами и скачками. Мне снились ужасные, бессвязные сны. Снилось, что уже наступило утро и Эдвард вышел из дома. Снилось, что кто-то стоит возле телевизора и наблюдает за тем, как мы спим. Вполне предсказуемо снились зубы. Закадровый голос в этом ужастике принадлежал Эдварду. «Ничего не бойся, Изабель, – говорил он. – Я с тобой». И хотя давно уже было доказано, что это не так, я верила ему. Он казался мне тихим, скромным богом.

А потом мне приснился стук в дверь. Эдвард выпрямился на диване. Часы на его телефоне показывали 2:15.

– Ты проснулась? – спросил он, и я поняла, что так и есть.

– Кто-то стоит за дверью, – сказал Эдвард.

– Что?!

На меня стремительно нахлынула паника. Я решила, Найджел, что ты все-таки пришел за нами. Первые круги по воде, когда кажется, что все еще может закончиться хорошо, а затем волна понимания, что этого не будет.

– Не открывай, – проговорила я еще невнятным после наркоза голосом. – Не открывай.

– Надо вызвать полицию, – ответил Эдвард.

Его голос уже не был похож на голос бога. Он испугался, уронил телефон, а стук между тем повторился. Эдвард заслонил меня собой.

– Пойдем вместе, – решил он.

Мы направились в коридор. В стеклянном окошке двери я разглядела полукруг головы и поняла, что это точно не ты.

Эдвард узнал ночную гостью раньше, чем я.

– Ни хрена себе!

На пороге стояла Нина, мокрая, как утонувший опоссум. На спине у нее был рюкзак. Эдвард прислонился к стене.

– Что ты здесь делаешь? – изумился он.

– Я поссорилась с бабушкой и дедушкой. Можно мне хотя бы войти?

Только зайдя в кухню, девочка разглядела, в каком мы состоянии.

– Что с вами случилось?

Двенадцатилетняя Нина, взятая под защиту небольшой армией родственников, чиновников и просто сочувствующих. Мы так упорно сражались, чтобы уберечь ее от страха, что она не опознала его на наших лицах.

* * *

Когда мы сказали Нине, что должны позвонить ее бабушке и дедушке, она назвала нас предателями и заперлась в ванной. Эдвард уселся возле двери и что-то говорил Нине, но я не слышала. Я принимала мистера и миссис Боско. Они молча зашли в прихожую, одетые не так, как можно было бы ожидать от незнакомых людей. Я предложила им чай, пока Эдвард продолжал переговоры. Бабушка Нины слишком много болтала, а дедушка, напротив, вообще не проронил ни слова. Я не увидела на их лицах особого следа того, что ты с ними сделал. Я узнала, что ссора возникла из-за того, что Нина добивалась разрешения носить в школе брюки. Старики были благодарны, что мы с ними связались, и рады, что с внучкой все в порядке, но ревновали, поскольку она пришла к нам. А еще оба явно были смущены тем, что их совсем не ценили, несмотря на принесенные жертвы. Свою жизнь на пенсии они представляли немного иначе.

– Нина очень хорошо отзывалась о вас, – сказала миссис Боско. – Очень хорошо.

Я попыталась выговорить слова благодарности, приложив к щеке пакетик с замороженным горохом.

Наконец наша бунтарка вышла из ванной.

– Мы подаем официальную жалобу и требуем изменить правила ношения школьной формы, но, пока они действуют, будем им подчиняться, – заявил Эдвард, стоя рядом с ней.

Мы смотрели, как гости один за другим проходят через наши ворота. Нина уворачивалась от рук бабушки и дедушки. А я думала о своих родителях, в той реальности, где ты строил другие планы, или же изменил первоначальные намерения, или остался недоволен моим поведением. Я думала о жизнях, которые ты изменил, о людях, что каждое утро просыпаются с мыслями о тебе. Наш странный, проклятый клуб. Только с пожизненным членством.

Потом мы поплелись в спальню и легли вместе, Эдвард прижался к моей спине и заметил:

– Вот так история.

– Я сперва решила, что это снова пришел он, – призналась я.

– Да, я и сам так подумал.

– Я до сих пор испугана. Я боялась все это время.

– Ага, и я тоже.

Я повернулась к нему, к запаху его воротника, к щетине, царапающей лоб, к лицу, все еще холодному после прощания с Ниной на крыльце.

– Нужно признать, у Нины твердый характер, – заметила я.

– Я люблю ее, – отозвался Эдвард.

Он проговорил это с такой легкостью. Сентиментальный сукин сын. Помнишь, Найджел, сколько мне пришлось страдать, чтобы сказать: «Я люблю тебя»?

– Я тоже, – ответила я Эдварду.

– Почему? То есть не почему любишь… Я не это хотел сказать. Но как…

– Каким образом я вдруг изменила свое отношение к ней, если была против детей?

– Да.

– Я не изменила. Просто Нина – исключение… Ей не придется ничего объяснять. Нина уже знает все, что нужно знать. Что худшее с ней уже случилось.

– И это не так страшно?

– Ну, страшно, конечно, но чуть меньше.

Глаза Эдварда смыкались, он почти спал.

– Прости меня, – сказала я.

Лицо мужа было так близко, что я почувствовала, как мои слова наткнулись на его губы, почувствовала легкое прикосновение его ответа:

– Я все понимаю.