2006 год

Так много лжи было в тот год. Обычная ложь Эдварда о том, что скоро работы станет меньше. Я перестала верить в это еще вечность назад. Моя ложь самой себе о том, что дружба Этты не имеет особого значения. Полезная вещь, от которой, в общем-то, легко отказаться. Поправляйся, Этта, здоровья тебе и удачи. Ложь, в которой я жила: делала вид, что хочу ребенка, хмурилась, когда в очередной раз начинались месячные, и подходила к Эдварду словно на исповедь, желая получить отпущение грехов – ничего, все у нас еще непременно будет, мы попробуем еще раз. Ложь, которую мои родители успешно поддерживали целых шесть месяцев, притворяясь, будто у мамы не вторая стадия рака груди, а просто она устала и постарела; ложь, раскрывшаяся, когда папа, ежась в зимнем пальто, накануне Рождества встретил меня со слезами на глазах на железнодорожной платформе в Дербишире. Но как ни удивительно, в тот год я была счастлива. Лишь одной сферы, где все идет как по маслу, достаточно, чтобы продолжать тащиться по трудному пути. Сферой, где все идет как по маслу, для меня была работа.

Премьера «Коробки» состоялась весной. Публике эта пьеса понравилась больше, чем «Черное платье», потому что людям в нулевых годах проще было ненавидеть миллионеров, чем насильников. Вскоре после премьеры один из трех нью-йоркских мушкетеров объявил, что приезжает в Лондон и хотел бы встретиться со мной за ланчем и кое-что обсудить. У него появилась новая идея.

Когда тебя поймали, Найджел, всех чрезмерно взбудоражило, что ты служил в полиции, а потом так же чрезмерно разочаровало, что ты был всего лишь рядовым. Никогда не высовывался из окопа, а просто был хорошим, надежным констеблем, с радостью берущим на себя ночные дежурства и обучение новичков. Никто не замечал странностей в твоем графике, твоего присутствия там, где тебе незачем было находиться. В этом смысле ты был умнее меня: ведь я, едва увидев возможность заслужить медаль, сама ковыляла прямо под пули.

Ресторан, в котором мы встретились с американским продюсером, был из тех, что мои родители терпеть не могли: маленькое заведение с сомнительным меню и тусклым освещением. Этот продюсер был самым младшим из троицы, пригласившей меня в Нью-Йорк, и рядом с ним я чувствовала себя старой. Он смотрел на меня глазами олененка Бэмби и не уставал повторять, что они меня безмерно любят и ценят. Меня и мои пьесы. Говорил, что они хотят создать сериал об очень богатом человеке. И решили скопировать главного героя с миллионера из «Коробки», показать его, так сказать, жизненный путь. Они вынашивали грандиозные планы, собирались растянуть сериал на несколько сезонов: проследить за жизнью самого героя и его семьи, всех, кого он любил, трахал, презирал и терял на этом пути. (Уверена, что этот монолог Бэмби отрепетировал загодя.) В худшем случае получится история на один сезон о необыкновенном восхождении. У них уже есть автор, готовый проработать общую линию успеха. Но характеры, эмоции, диалоги – кто еще это сможет? В общем, они хотели бы, чтобы этим занялась я, и надеются на сотрудничество.

Мы вышли из ресторана, и Бэмби надел шляпу. Мы прогулялись до Грин-парка. Рядом с отелем «Ритц» прохлаждались туристы, золотистые тела распластались на траве, дым и пыльца наполнили воздух. Манекены в витринах щеголяли в розовом и лимонном. Июнь в Лондоне, и прекрасный июнь. Возле станции метро Бэмби остановился попрощаться, и ветер сдул с его головы шляпу. Он бросился за ней, как щенок за мячиком, выдернул из-под ног одного джентльмена и принес обратно ко мне. Вид у него при этом был такой подавленный, что бедняга на мгновение даже потерял дар речи, и тут я впервые поняла, кем стала. Ради меня люди стараются вести себя лучше. Репетируют заранее речь. Носятся по Пикадилли за шляпой. Я подумала, что Эдвард уже много лет был таким человеком, но просто не рассказывал мне.

– Дайте нам знать о своем решении, – попросил Бэмби.

Я сердечно кивнула ему и сумела уйти с невозмутимо-благоразумным видом, хотя для себя все уже решила. Мы с Эдвардом распили бутылку шампанского, а потом занимались любовью прямо на диване: до кровати нам было не добраться – так кружилась голова. А через месяц я улетела в Лос-Анджелес и начала работать над телесериалом, получившим название «Восхождение». Почти одновременно с выходом первого сезона мне позвонила Этта. Наверное, то было простым совпадением, что она как раз тогда захотела встретиться со мной, но я расценила это как знак благосклонности вселенной. Я ни секунды не сомневалась, что Этта именно поэтому мне и позвонила.

* * *

Вот до какого безрассудства я дошла. Когда Этта объявилась, я обсуждала в Лос-Анджелесе концовку второго сезона «Восхождения». Просыпалась в шесть утра, как почти все в этом городе, и беседовала с Эдвардом: то был единственный спокойный разговор за весь день. Я рассказывала ему о тех пяти людях, которых я едва терпела и обожала в одно и то же время; любому из них хватало ума, чтобы приготовить для меня кофе, и старой закалки, чтобы сомневаться в каждом моем слове. Потом выслушивала рассказы Эдварда о новинках в доме, к которым мне придется привыкать по приезде, о новых клиентах, о нервных коллегах и очередном грехопадении Фредди. (Как-то в пятницу Эдвард сказал, как сильно меня хочет, и я вообразила нашу спальню в лучах утреннего солнца, скомканные простыни и его напрягшийся член под ними, а потом весь остаток дня мучилась от одиночества.) В расстроенных чувствах я ехала из Западного Голливуда в конференц-зал на бульвар Сансет и там становилась богом.

Я давно поняла, Найджел, что тебе тоже знакома эта игра в бога, но ты выполнял только самую мрачную часть работы. А мы тогда сочетали все: веселье и романтику, гнев и нежность. Мы общались по громкой связи с нашим техническим консультантом, доводя его до отчаяния своими вопросами. Мы до последней крошки съедали то, что заказывали на ужин. Вечерами я плавала в бассейне отеля, смотрела на людей, проходящих по краю ярко-голубого прямоугольника, на вызывающе красивых мужчин, на шпицев, принадлежащих всем и никому, на светлячки сигарет над шезлонгами. Я сидела у себя в номере, завернувшись в полотенце, глядела сверху на город, на те несколько кварталов, из которых складывалась моя жизнь, и удивлялась собственной удачливости и незадачливости. Кем бы я была без тебя?

Но я улетела в Лондон сразу же после звонка Этты. Прошло почти два года с того дня, когда она столкнулась с тобой. Она звонила мне из полицейского участка, а потому номер на дисплее не определился. Был час ночи, и я решила, что это второй автор «Восхождения» хочет поделиться нагрянувшим на него озарением: так прочно увяз в фантазиях мой мозг.

– Стало быть, ты теперь у нас важная птица, да? – вместо приветствия спросила Этта.

На том отрезке жизни никто больше не отзывался о моих талантах с такой иронией.

– Этта? Ты?

– Мне понравился твой сериал, – продолжила она. – И ты только представь, Алисии тоже.

Все эти первые мгновения я пыталась сдержать гнев, но была слишком тщеславна, чтобы не улыбнуться.

И я умчалась обратно в Англию. Оставила заключительные сцены «Восхождения» другим сценаристам и через два дня уже сидела в гостиной Этты, приехав к ней прямо из аэропорта. Я чувствовала себя победительницей уже потому, что меня позвали. В самолете я готовилась к тому моменту, когда она откроет дверь. Должно быть, я представляла, что она будет придерживать руками свои внутренности. Но Этта тоже хорошо приготовилась. Она выглядела в точности такой же, какой я ее помнила. Изменения становились заметны, только когда она двигалась. Ты ощущался в том, как она касалась стены при ходьбе, как держалась за стул, когда садилась. Каждый раз Этта с упреком смотрела на свои руки: маленькие дрожащие предатели.

– Так ты вернулась на службу? – поинтересовалась я.

Дом у них был маленький, но теплый. К моему приходу она поставила на поднос торт и чайник, а теперь кивнула, чтобы я наполнила чашки.

– Меня повысили, – ответила Этта.

– Поздравляю.

– Продвинули, задвинули. Как хочешь, так и называй. В общем, теперь я сижу в кабинете и рассказываю людям, что им делать.

– Защитили, – подсказала я.

– Я всегда думала, что смогу сама себя защитить, и вот чем все закончилось.

Столичная полиция преподнесла это как взаимовыгодный шаг. Этта взяла на себя взаимодействие и поддержку. Начальник с невозмутимым видом заявил, что она прекрасный координатор и бесценный источник информации. Ей разрешили присутствовать на совещаниях по делу Насильника из Южного Лондона благодаря ее знаниям, но она больше не участвовала в расследовании. Когда Этта восстановилась после ранения, ей объяснили, что она вообще не должна была заходить в тот дом в Телеграф-Хилл, одна и официально не находясь на дежурстве. Она тогда явно погорячилась, действовала на эмоциях и переоценила свои силы.

– Мне очень жаль, что так случилось, Этта, – проговорила я.

Она справилась с дрожью в руках и пожала плечами:

– Теперь мне платят больше, а риска меньше. Алисия в полном восторге.

– Ты чуть-чуть не поймала его.

– Но не поймала же.

– Ничего, наверняка будут и другие возможности.

– Не уверена. Через два года? Он никогда не пропадал так надолго.

– Он тебя испугался.

На лице Этты мелькнула гордость, как у спортсменки, вспоминающей о своем выдающемся успехе.

– Это точно. Но этот мерзавец далеко не глуп. Он понял, как близко я к нему подобралась. Даже признался нам в этом.

– Был еще один звонок?

– Нет, на сей раз письмо. Всего одна фраза: «Это был твой шанс».

– И только? Негусто, – заметила я.

Честно говоря, Найджел, я ожидала от тебя большего. Думала, ты придумаешь какую-нибудь шараду, подсказку, добавишь немного желчи.

– Это прощальное письмо, – сказала Этта. – Сомневаюсь, что мы снова услышим о нем. Ну и как теперь его поймать? Если нет угрозы, пресса молчит. Если молчит пресса, нам не выделяют ресурсов. А он день за днем живет себе как обычный человек. Отдыхает, нежась на солнышке, заходит в паб, целует жену перед сном. Ложится спать, отправляется на работу и постепенно стареет. И мы стареем, – фыркнув по-детски, добавила она. – Мы стареем тоже.

«Ты изменилась, Этта, – подумала я и тут же поймала себе на другой, ужасающей мысли: – За столом в кабинете тебе теперь самое место».

– А как дела у Эндрю Пирсона? – осведомилась я. – Ты ведь спасла его, Этта.

Мне хотелось немного ее утешить, но она ответила хлестким, как пощечина, смехом:

– Спасла? Вот уж не сказала бы. Эндрю то уходит в монастырь, то возвращается обратно. Детей отправил к бабушке. Это жизнь лишь наполовину в лучшем случае.

Как-то раз Эдвард заметил, что участь Эндрю Пирсона страшнее смерти. Мы были тогда слишком пьяны, чтобы смеяться над его мелодраматичностью или смеяться с той долей сочувствия, которую он заслуживал.

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила я Этту. – Сегодня?

Этта высвободила руку из-под себя и проверила, не дрожит ли она.

– Да. Пожалуй, хочу. А потом расскажу, зачем я хотела с тобой встретиться.

* * *

Когда я вернулась домой, Эдвард еще был на работе. Дом без слов поведал мне о месяцах моего отсутствия. Плитка на дорожке к двери покрылась грязью и поросла мхом. В водосточные трубы набились листья. То лето выдалось дождливым, а Эдвард был очень занят. Я хранила ключ в переднем кармане чемодана, и мне каждый раз казалось чудом, что он отыскивался там, куда я его положила.

В тот день я не могла ничем заниматься. С тобой случалось такое, Найджел, когда ты понимал, что должен сделать что-то ужасное? Я дала интервью шведской газете, ответила на анкету местного театрального кружка, а все остальное время бродила из комнаты в комнату, наводя порядок. Эдвард должен был вернуться к восьми вечера, он просто дождаться не мог встречи со мной.

Словно незваная гостья, уставшая и не принявшая душ с дороги, я сидела на кухне, которую мы когда-то вместе спроектировали. Эдвард вошел с улыбкой, в волосах блестели капли пота. Я понимала, что не подойти к нему будет жестоко с моей стороны.

– Привет, – сказал он и поцеловал меня в волосы, а потом в губы.

– Привет, – ответила я.

– Ну что, дописала сценарий второго сезона?

– Ага.

– Хорошо получилось?

– Скоро сам увидишь.

– Ты настояла на своем финале?

– Нет, они решили оставить главную героиню в живых.

– Я хочу услышать все в подробностях, – заявил Эдвард. – Я так скучал по тебе.

Он снова поцеловал меня, а я сидела, печальная и недоступная, словно бы муж мог каким-то образом догадаться о том, что я собираюсь ему предложить.

– Я понимаю, что только-только вернулась, – начала я, – но, Эдвард, нам нужно кое о чем поговорить.

– Именно это и хотел бы услышать каждый супруг.

Эдвард отвернулся и начал доставать из холодильника продукты.

– Можешь не продолжать, я уже и сам догадался, – сказал он, все еще улыбаясь, даже теперь, как будто все, что бы я ему ни открыла, мы смогли бы пережить вместе. – Ты встретила другого мужчину. Это популярный актер, звезда Голливуда.

– Я виделась сегодня с Эттой.

Эдвард поднял голову. Раз уж я говорила об Этте, значит на самом деле речь шла о тебе, а ты, Найджел, мог испортить любое возвращение.

Я пересказала мужу то, что предложила мне Этта. Наверное, изложила все не так связно, как она, и уж точно не настолько убедительно. Эдвард слушал, отвернувшись к разделочной доске, так что мне приходилось обращаться к его макушке, волосы на которой за время моего отсутствия слегка поредели. Интерес к Насильнику из Южного Лондона постепенно угас. Новых зацепок не появилось. Внимание прессы ослабло. Если бы кто-то из пострадавших – выживший, добившийся успеха – выступил с заявлением, это могло бы сдвинуть дело с мертвой точки. Лаура Бишоп – это хорошо, но не совсем то, что нужно людям. Этте надо достучаться до жителей лондонских предместий, чтобы они, увидев меня и Эдварда, сказали: «А ведь на их месте мог оказаться и наш ребенок».

Эдвард смотрел на меня с озадаченной улыбкой. Почти у каждого моего знакомого есть какие-то привычки, которые я ненавижу, и в случае с Эдвардом это такое вот выражение лица, как будто говорящее: «Ты настолько не права, что мне тебя даже жаль».

– Это исключено, – безапелляционно заявил Эдвард.

– Не руби сплеча, давай все обсудим.

– Как по мне, тут совершенно нечего обсуждать.

– А мне кажется, что я могла бы согласиться на предложение Этты. Все то время, пока я ожидала новостей, какого-то прорыва в следствии, мне хотелось и самой что-нибудь сделать.

– Дело не в тебе, – возразил Эдвард.

– Ну да, дело в нем. Надо же наконец что-то предпринять.

Он положил нож в раковину и вымыл руки.

– Давай говорить откровенно. Я думаю, что ты увидела в этом шанс не казнить больше себя за то, что случилось с Эттой. Вот и решила пойти ей навстречу. Я понимаю тебя, Изабель. Можешь делать все, что она предложит, но только не это. Нельзя просить слишком многого.

– Но я хочу это сделать, – сказала я.

Сказала мягко, понимая, что может случиться непоправимое, но все еще надеясь, что смогу не допустить самого худшего.

– Ты хочешь это сделать? Ладно, допустим. А ты задумалась хоть на секунду, каково будет мне? На каждой встрече, на каждом заседании, черт побери, все будут смотреть на меня и знать, что произошло.

– Да кому есть до этого дело?

– Кому? Мне есть дело. Разве этого не достаточно? Или тебе такое даже и в голову не приходило? Каково будет мне, твоим родителям, нашим друзьям и всем, с кем мы познакомимся в будущем? Все будут знать. Господи, Изабель, а наши дети? Ведь наши дети тоже будут знать.

Даже тогда у меня не хватило духу честно признаться. Я часто вспоминаю тот спор, подбираю нужные слова. Привожу самые искренние объяснения. Извиняюсь. Но никогда не стою вот так, с глазами, полными слез, опустив руки и ожидая, когда Эдвард сам все поймет.

– Изабель? – насторожился он. – Что такое?

– Я не хочу иметь детей, – объявила я.

– Что?! О чем ты говоришь? Мы же пытались…

– Нет, Эдвард. На самом деле мы не пытались.

– Ты до сих пор принимаешь таблетки? – спросил он и посмотрел на меня с отчаянной надеждой, что ослышался, что произошло какое-то недоразумение.

– Да, – ответила я.

– Ты совсем долбанулась! – воскликнул Эдвард и вышел из кухни, оставив меня смотреть на аккуратно нарезанные кучки овощей.

Я пошла за ним. На лестнице он остановился и обернулся ко мне:

– Как ты могла?

– Не знаю. Я просто… ну не хочу я заводить детей, и все. Не могу. И не смогу никогда. Наверное, я неправильная женщина. Но пойми, Эдвард, я по натуре своей не мать. И никогда не буду матерью.

– А как же я, Изабель? – Он произнес это очень тихо, но именно тогда я поняла, почему его боялись. – Ты ведь даже не думала обо мне, правда? Кто я для тебя? Фон? Персонаж второго плана? Раз уж ты меня так презираешь, могла бы сказать об этом прямо. Я бы с радостью ушел. Обрел бы свободу. Я-то, дурак, нянчился с тобой, всячески ублажал и прощал, а ты, оказывается, на меня плевать хотела.

– Да я только о тебе одном и заботилась, – ответила я, но Эдвард лишь скептически рассмеялся.

– А я, между прочим, ходил на прием к специалистам. Обследовался по полной программе. Вот как я переживал!

– Почему же ты не сказал мне?

– Потому что боялся тебя расстроить. Потому что не хотел понапрасну пугать тебя. Потому что я заботился, действительно заботился о твоих чувствах. Но ты ведь ничего не чувствовала, правда?

– То нападение… оно изменило все, – сказала я.

Видишь, как ловко я вызвала твой призрак, чтобы защититься, Найджел? Я всегда верила, что ты защитишь меня от любых обвинений, от всех прегрешений в мире. Но к этому моменту твой щит износился до дыр.

– Дело не в Насильнике, – заявил Эдвард. – Дело в тебе. И ты права, Изабель. Ты не мать. И вряд ли даже жена.

Это был прицельный удар, в самую точку. Я была потрясена. В браке обычно много споришь, если только не вышла замуж за мужчину, который всегда соглашается, а много ли таких? Все эти мелкие ежедневные размолвки, дурные привычки, легкие разочарования: «Я думала, ты придешь домой пораньше»; «Нужно было выйти заранее»; «Я же говорила, что это не тот поезд» – они не оставляют следа, пока редки и легко улаживаются. А потом начинаются ссоры, о которых ты уже не забываешь, настоящие раны, за которые нужно просить прощения. И где-то среди них скрываются те, что не всегда можно пережить, подобные казни. Вплоть до этого вечера я спорила с Эдвардом яростно, раздраженно и мстительно, но никогда по-настоящему не пугалась.

– По крайней мере, я не…

– Что, Изабель? Ну же, давай договаривай.

– Не трусиха.

Эдвард застыл на лестнице и смотрел на меня с верхней ступеньки. Лицо его покраснело, но в глазах стояли слезы. Я назвала мужа трусом, но только в том вопросе, по которому мы сейчас спорили. И все. Ты мне веришь, Найджел? Нет? Но я вдруг поняла, что Эдвард считает себя трусом совсем в другом смысле. В том, что случилось той ночью, когда ты зашел в наш дом. Я поняла это, но не стала его переубеждать.

– Знаешь, что хуже всего? – сказал Эдвард. – Ты все равно собираешься выступить публично, и мое мнение тебя не колышет. Так ведь? Ну конечно так. Потому что тебе на меня по хрену, и ты делаешь все, что захочешь.