– Неделя выдалась долгая, – заметил Эдвард.

Он не стал говорить, как рад видеть Нину, хотя всегда ощущал при встрече с ней радость. Нина была серьезной, скептически настроенной молодой женщиной, она отнюдь не освещала все вокруг своим появлением. Но Эдварду казалось, что она согревает его. Он почувствовал это с самой первой встречи, когда она десятилетней девочкой вошла в их дом с моделью истребителя «спитфайр» и книгой Толкина «Возвращение короля».

– Расскажи, как все было.

– Я не думал, что увижу тебя раньше завтрака.

– Хорошо, что я тебя разыскала. Это очень угнетающе? – спросила Нина и окинула взглядом пустые столы, уже накрытые к завтраку. – Кстати, по пути сюда я видела Эми.

Эдвард только вздохнул.

– Она выглядела… – Нина поморщилась.

– Что, так плохо?

Чувство вины уже плотно застряло у него в животе, словно тяжелая пища.

– Ну, честно говоря, да, – ответила Нина.

– Как прошел полет?

– Да нормально… сели мы хорошо, – смущенно улыбнулась она через стол. – Но так и должно было быть.

– Без сильного бокового ветра?

Когда Нина начала обучение, Эдвард прочитал учебник – вводный курс по летной подготовке.

– Бокового ветра вообще не было.

– Помню, однажды мы летели в Новую Зеландию, в Куинстаун. В смысле, мы с Изабель. И когда самолет уже садился, уже почти коснулся посадочной полосы, пилот вдруг поднял его обратно. Пришлось взлетать над горами почти вертикально, честное слово. Думаю, причина была в боковом ветре. В результате мы приземлились в Окленде, вот была морока.

– Изабель как-то рассказывала об этом, – с извиняющейся улыбкой промолвила Нина.

– Наверное, у нее получилось лучше.

– Она говорила, что, когда люди поняли, что посадка пошла не по плану, в салоне воцарилась пугающая тишина.

– Да? А вот я такого не помню.

Но он понимал, какую тишину имела в виду Изабель: так бывает, когда разом улетучивается хорошее настроение. Эдвард махнул рукой официанту, показывая, что Нина хочет сделать заказ.

– Я бы лучше прогулялась, – сказала она.

– По одной на дорожку?

Они вышли из отеля со стаканами в руках. Никто их не остановил. Нина была в темно-синей куртке со змейкой белого воротничка, и Эдвард с усмешкой вспомнил, как Изабель показывала ему на ноутбуке фотографии похожих рубашек и спрашивала: «Которую лучше взять: эту или эту?»

– Пусть в твоих самолетах никогда не будет такой тишины, – пожелал он.

Они чокнулись и выпили.

На Сёрл-стрит Эдвард расспрашивал Нину о Нью-Йорке. В Темпле они поставили стаканы на парапет набережной и посмотрели на здание башни «Оксо». Там, на балконе, собрались люди в смокингах и вечерних платьях, они вытягивали шею, чтобы разглядеть собор Святого Павла. В этом году Эдвард пробыл на рождественской вечеринке своей фирмы всего полтора часа, рекордно короткое время, но оставил в баре пять тысяч фунтов и почти всем успел пожелать счастливого Рождества. Он решил, что это и есть искусство общения, хотя в поезде по дороге домой с теплом вспоминал о вечерах, проведенных за сплетнями в кругу обиженных коллег, которых обошли на службе. Вспоминал о караоке в четыре утра и слышал Билли Джоэла, поющего в наушниках.

– Можно куда-нибудь вместе сходить в выходные, если хочешь, – предложил Эдвард.

– Хорошо бы. Давай в воскресенье? Завтра я встречаюсь с друзьями. А в понедельник приезжает бабушка.

– Значит, в воскресенье. Как она поживает?

– Ворчит, как обычно. Но все в порядке. Это помогает ей держаться. С бабушкой все хорошо. Думаю, она попытается пронести в зал суда кухонный нож.

– Что ж, удачи ей.

– Ты же это не всерьез?

– Нет, конечно, но она мне всегда нравилась. Ты уже решила, что будешь говорить?

– Боюсь, что разочарую тебя. Я же ничего не помню, правильно? И могу разве что рассказать, как другие родители косо смотрели на мою бабушку у ворот школы или как я ходила к психотерапевту, когда мои сверстницы ходили на балет. Но моя жизнь не была такой уж трагедией.

Пока Нина говорила это, Эдвард размышлял о том, чего стоит человек, готовый расплакаться в кабинете коллеги. Нина однажды упрекнула его в эмоциональной тупости. Она целый год называла его Железным Дровосеком, пока Изабель не объяснила ей всю неуместность этого прозвища или пока Нина не повзрослела: теперь уже и не припомнить, что случилось раньше. Нина по-прежнему раз в неделю посещала психотерапевтов. Рассказывала им о своих переживаниях, как будто это были родные ей люди, которых она хорошо знала и уже притерпелась к ним. Первые месяцы после нападения – ну хорошо, годы: на самом деле ему не стало лучше по прошествии времени – Эдвард не мог рассказать, что он чувствует. И вовсе не из стыда, как была уверена Изабель, а потому, что и сам этого не понимал. «Как ты себя чувствуешь? – деликатно спрашивали его. – Как твои дела?» И он привычно говорил о бессилии и тревоге за Изабель, но на самом деле вообще ничего не ощущал.

– А что случилось с Эми? – спросила Нина.

– Мы просто поссорились.

– Небось Изабель во всем виновата?

– Нет, она тут ни при чем. Так сказать, невиновная сторона.

– Изабель никогда не бывает невиновной стороной, – рассмеялась Нина.

– Подозреваю, что ты права.

– Надеюсь, с ней все в порядке?

– Не уверен. То, что здесь сейчас происходит…

Как это выразить словами? Старый, с виду заурядный человек – и парад жертв, тех, чьи жизни он разрушил. В этом чувствовался ужасный дисбаланс, чаши весов так глубоко погрузились в несправедливость, что никакой приговор, никакие заверения Джорджа не могли уже ничего исправить. Когда Эдвард пытался предугадать, как все будет звучать, если высказать это вслух, он слышал свой собственный обиженный детский крик о том, что мир несправедлив.

– В общем, все это очень нелегко.

– Могу себе представить.

У Эдварда возникло ощущение, что Нина готова уйти, и подозрение, что она может остаться, полагая, что нужна ему.

– Какие у тебя планы на вечер? – спросил он.

Нина улыбнулась и принялась с энтузиазмом рассказывать: новоселье в Брикстоне, встреча с университетским другом… С чего он взял, что она будет заморачиваться его состоянием? Эдвард подержал ее стакан, пока она перевязывала волосы. Он был уверен, что хорошо скрыл свое разочарование, но, видимо, Нина все-таки что-то такое почувствовала, поскольку, перед тем как уйти, тепло обняла его и сказала:

– Я очень скучала по вам обоим.

– Мы тоже по тебе скучали.

Возвращаясь в отель с двумя стаканами в руках, Эдвард думал о том времени, когда они казались странной маленькой семьей. Поначалу им разрешили встречаться с Ниной раз в месяц, и они готовились к этому дню с энтузиазмом, близким к панике. Им всегда находилось о чем поговорить с девочкой: о динозаврах, о тайниках, о компьютерных играх. Они делали то, что бабушка Нины в силу возраста больше делать уже не могла (или, как подозревал Эдвард, не хотела). Ездили в аквапарк, где Эдварду понравилось больше, чем он готов был в этом признаться. Побывали в тематическом парке «Элтон тауэрс», в Леголенде и еще в этих заброшенных оранжереях в Корнуолле. Эдвард последовательно гуглил, что любят дети в десять, одиннадцать, двенадцать лет. Постепенно, в очередях на водные горки, за мороженым и ужасными обедами, они начали узнавать девочку. Когда Нине было тринадцать, они обычно сидели солнечным летним утром в домике в Херн-Хилл и в приятном молчании ели яичницу. А в четырнадцать лет Эдвард, в рамках школьного проекта, посвященного королю Артуру, отвез Нину на руины замка Тинтагель, и на обратном пути в Лондон они вместе оценивали каждого из рыцарей Круглого стола по десятибалльной шкале.

Эдвард ехал в лифте один, а потом один шел по коридору до своего номера. Они с Эми выключили свет, когда уходили, он это точно помнил, но сейчас освещение было включено. Эдвард решил, что Эми еще здесь. Возможно, она простила его и теперь ждет. Он невольно улыбнулся, но затем, войдя в номер, понял, что тот пуст. Чемодан Эми исчез, она так и не успела его распаковать.

Эдвард постоял немного, впитывая в себя тишину. Что-то изменилось. Мусорное ведро было опрокинуто. Из него высыпались использованный презерватив, салфетки, бутылка пива. Наклонившись, чтобы подобрать, так сказать, отходы прошедшего дня, Эдвард обратил внимание на кровать. Там, повторяя контуры человеческого тела, лежал его костюм. Хороший костюм, еще не ношенный, Эдвард приберегал его для выступления в суде. Эми вытащила костюм из шкафа? Но зачем? Что это могло означать? Такие загадки были не в духе Эми, и это в ней понравилось Эдварду с первой встречи. Он окинул взглядом комнату, вспоминая, в каком расстройстве Эми вышла из-за стола. За ней нетрудно было проследить. Она вполне могла оставить дверь незапертой. Эдвард почувствовал, как в груди зашевелился старый страх. Он осмотрел ванную, просторный платяной шкаф. Неуклюже опустился на колени и смущенно заглянул под кровать. Прежде чем раздеться и лечь спать, он хотел было позвонить Изабель и попросить ее зайти к нему, однако передумал. Ну и что он ей скажет? Что подозревает, будто кто-то проник в его номер? Нет, он не может так с ней поступить. Эдвард припомнил звонок поздним вечером, яблочный сок, доставленный к его двери. Маленькие странности, которые могут означать опасность, а могут и совсем ничего не означать.