1998–2000 годы

А потом мы купили дом, ну да, тот самый. Ты знаешь этот дом, Найджел. К нему ведет изогнутая, как сифон, дорожка от большого особняка в георгианском стиле в самой верхней точке Камберуэлл-Гроув. Планировка тебе хорошо знакома. Кухня на цокольном этаже. Гостиная. Библиотека, хотя на самом деле мы просто не решили, что делать с этой комнатой. Две спальни наверху и ванная комната с овальной ванной. Черные перила, глициния, плитка возле двери. На рассвете наша спальня постепенно наполнялась светом. Ты видел репродукции в рамках – Лаури и Дали, постеры фильмов и свадебные фотографии. Ты знаешь, какие цвета я предпочитала. Видел сад, который мы три года пытались привести в порядок.

Ты знаешь, что мы протоптали тропинку в нижней его части и установили стол для пикников под дикой яблоней. Помнишь буйные заросли кустарника, откуда ты наблюдал за нами, хотя, наверное, даже и не догадываешься, почему мы их не вырубили. Я расскажу тебе, Найджел, и мы потом вместе посмеемся. Я думала, что детям понравится таинственный дикий сад в центре города.

Наш дом был намного красивее тех, в которых мы выросли, и когда мои родители в первый раз навестили нас, они долго возились в прихожей, снимая обувь.

– А вы тут неплохо устроились, – заметил папа, дотрагиваясь до перил, изогнутых, как кошачий хвост. – Посмотрите только, какое славное гнездышко эти двое себе свили.

Мы с Эдвардом смущенно переглянулись. Мама остановилась в кухне перед нашей прекрасной дверью. Ты знаешь эту белую крашеную дверь с шестью стеклянными вставками. Знаешь, что покой нашего уютного мирка держался лишь на одном врезном замке с тремя ригелями, который оказался неисправным.

– А как быть с этой дверью? Вы можете держать ее открытой все лето, – сказала мама.

* * *

Каждый год в марте я объявляла садовый сезон открытым, и по вечерам в выходные мы сидели там с вином и сигаретами: я (в пальто и перчатках-митенках), Эдвард (как ни странно, в футболке), а также все, кто решил нас навестить. У нас с удовольствием гостили то старые друзья, то коллеги, хотя вечер частенько заканчивался там же, где и начинался, – вокруг замызганного садового стола. В последние годы перед твоим появлением я почувствовала, что наша жизнь наладилась. Мы больше не набивались в малолитражку Фредди в пятницу вечером, чтобы успеть на концерт в ночной клуб «Гасьенда» в Манчестере. Мы танцевали теперь только на своей собственной кухне, под правильные песни, в правильное время, и всегда вели себя скромнее, чем мне бы хотелось. Эдвард работал все больше и усерднее, а следом за ним и я, поскольку мне больше нечем было заняться. Иногда мы заводили разговор о детях и домашних питомцах. А несколько раз в год паковали рюкзаки и улетали туда, где мало кто бывал из наших знакомых: в Венесуэлу, Аргентину, Японию, убежденные, что мы все еще молоды, все еще авантюристы. Все еще такие, какими надеялись стать.

Представь, Найджел, однажды вечером мы заговорили о тебе. А чему тут удивляться? Накануне был Хеллоуин, садовый сезон закончился, даже по моим меркам. Элисон, Киаран и Фредди сидели за столом, освещенным пластмассовой лампой в форме тыквы, которую я недавно купила на распродаже. Фредди и Киаран решили отправиться в ресторан «Империал гарденз», Элисон захотела переночевать у своего нового парня, мы с Эдвардом тоже собирались вскоре лечь спать.

Я начала пить вино с трех часов дня и потому говорила не очень связно. Меня потянуло на философию, я опьянела до того состояния, когда всерьез задают дурацкие вопросы.

– Итак, – сказала я, – чего вы боитесь? Признавайтесь.

Все застонали.

– Голубей, – ответил Киаран. – Они засранцы.

– Тогда ты выбрал для жизни подходящий город.

– Могу рассказать вам одну историю… – предложил Фредди.

Он уже выпил не одну бутылку. Пьяным Фредди раскрывался, как цветок-хищник, подманивая нас своими байками. Эдвард закрыл лицо руками.

– Давай, Фредди, – кивнула я. – Я всегда на тебя рассчитывала.

– История будет про нашу школу, – начал он. – Итак, в нашу с Эдвардом школу раз в неделю наведывалась полиция. У нас были крепкие ворота, чтобы, значит, оберегать учеников от всякой подозрительной публики. – Он посмотрел на Элисон. – Хрен бы ты к ней подошла ближе, чем на милю. Ну да не важно. Я тогда ходил в седьмой класс, маленький, тощий говнюк. Эдди был вдвое больше меня. А еще я был редкостным раздолбаем. Если есть шанс сорвать урок, то уж, будьте уверены, этот ублюдок Фредди его не упустит, подержит свой галстук над бунзеновской горелкой. В ту пятницу я как раз шкандыбал на последний урок и вдруг увидел, что один из учителей сваливает раньше времени. Ворота на служебную парковку были открыты, и еще один маленький говнюк – Гэри Мелроуз, тот самый, что стал потом стендапером, правда просто ужасным, – подбил меня проскочить следом. «А почему бы и нет? Чего теряться-то?» – подумал я. – Фредди быстро качнул головой и продолжил: – О чем я не подумал, так это о том, как потом войти обратно. Я не мог вернуться, потому что тогда пришлось бы объяснять, каким образом я вышел. В общем, влип. А до приезда школьного автобуса еще целый час. Вот я и решил прогуляться вокруг квартала. А это был реально дерьмовый район. И у меня, как назло, ни пенса в кармане. Я сел на скамейку и задумался о несовершенстве мира, а потом отправился на тихую улочку, где не так много народу.

Эдвард смотрел в свой стакан. Он уже слышал эту историю.

– И вот иду я по этой улице, и вдруг рядом останавливается машина. Ничего особенного: кажется, «форд-сиерра». Да, точно, «форд-сиерра», теперь я вспомнил. За рулем сидит женщина средних лет, и она ласково так спрашивает, не подвезти ли меня к школе или, может быть, к автобусной остановке. «Такой маленький мальчик, как ты, не должен оставаться один», – говорит она, и уж это я помню железно. И я бы с радостью сел к ней, честно, но что-то меня останавливает. Нечто лежащее на заднем сиденье. Только я никак не могу разглядеть, что же это. У нее на окнах висят солнцезащитные шторки. И под таким углом я ничего не вижу, только смутный силуэт. Ну я ей и отвечаю: спасибо, мол, но я сам. А дамочка долго смотрит на меня, потом улыбается и говорит: «Ладно». А я вспоминаю, как нас учил делать при встрече с опасными незнакомцами инспектор, приходивший в самом начале семестра, и хреначу обратно по своим следам.

Мы немного помолчали. Потом я тронула рассказчика за плечо.

– Клянусь Богом, я до сих пор с ужасом думаю, что было бы, если бы я сел в эту гребаную машину, – заключил Фредди. – Не все время, конечно, но иногда думаю. Как вам история?

– Охренеть, Фредди! – сдавленно рассмеялся Киаран.

– А ты, Эд, – спросил Фредди, – чего ты боишься?

– Меня напугал тот фильм, который мы вчера смотрели. Он такой плохой, что просто страшно.

Накануне мы ходили в кинотеатр, где в честь Хеллоуина показывали ужастик «Ведьма из Блэр: Курсовая с того света». Я решила, что это шедевр, но, как только зажегся свет, сразу поняла, что Эдвард другого мнения. Если кому-то не нравится то, от чего я в восторге, это всегда задевает меня, как будто я сама сделала эту вещь. Вот я и заявила Эдварду, что фильм не понравился ему потому, что у него нет воображения. Мы с ним спорили всю дорогу домой.

– Не думаю, чтобы Эдвард чего-то боялся, – сказала я.

– Разумеется, это неправда, – возразил он, и я почувствовала в его голосе осадок вчерашнего раздражения.

– В любом случае он нам в своих страхах не признается, – заметил Фредди.

– Знаете, что меня на самом деле пугает? – вступила в беседу Элисон. – Эта тварь из Клэпхема. Вот где кошмар-то!

– Обычный подонок, – поморщилась я.

– Маньяк наверняка бы обиделся, услышав, как пренебрежительно ты о нем отзываешься, – заметил Киаран.

Не переживай, Найджел, скоро ты получишь куда более громкий титул.

– Все эти вещи, что он проделывает заранее… – продолжила Элисон. – Следит за своими будущими жертвами. Перебирает их вещи. Это невыносимо. Как будто он хочет изучить их.

– Ты живешь к северу от реки, – заметила я. – Так что с тобой все будет в порядке. Это нам, простолюдинам с юга, нужно беспокоиться.

– Уже три нападения было? Или четыре?

– Четыре, – тихо ответил Эдвард. – Четыре пары.

Каждый раз это были гетеросексуальные пары, и каждый раз мужчина был дома. «Садист-насильник наблюдает за нашими улицами», – писали в газете «Сан». Тогда полиция еще не заявила официально о связи этих преступлений с изнасилованиями, произошедшими в Южном Лондоне в середине девяностых, хотя Этта уже высказала такую идею.

– Тут ты, пожалуй, права, Элисон, – кивнул Эдвард. – Вся штука в том…

– Спасибо, что подняла всем настроение, – перебил Киаран.

– Вообще-то, это Фредди первый начал.

Когда гости разошлись, мы по извилистой садовой тропинке отнесли стаканы и бутылки в дом. Эдвард жонглировал на ходу лампой в виде тыквы, перебрасывая ее из одной руки в другую.

– Осторожнее, – попросила я. – Лампа еще пригодится нам в следующем году.

– Одна из самых отвратительных вещей, какие я только видел.

– Не стану спорить.

Ветер распахнул дверь кухни, и она с грохотом ударилась о стену. Мне все еще было не по себе после недавнего разговора. Я закрыла дверь и заперла ее за собой.

– Ты уже слышал эту историю от Фредди? – спросила я.

– Ну да. Он иногда рассказывает ее, когда выпьет.

– Это правда?

– О Фредди можно много всего сказать, но он точно не врун.

– И она тебя не тронула? Ведь он был так близко…

– Близко к чему? Это могло ничего и не значить.

– Вряд ли. Похоже, тетка и впрямь была очень подозрительная.

– И меня еще обвиняют в том, что я пессимист. А на самом деле…

Мы быстро разделись, как делали всегда, когда были одни. Я не заметила никакой дрожи в его теле, которое знала не хуже, чем свое собственное.

– Извини за вчерашнее, – сказала я, укладываясь в постель.

Я до сих пор все еще спала, прижимая к себе того плюшевого медвежонка в свитере Оксфордского университета. Эдвард отыскал меня в темноте.

– И ты меня тоже прости, Изабель.

Я знала, что мы пролежим так минут пять, рука Эдварда под моей грудью, его ноги переплетены с моими. Потом, когда мы уже начнем засыпать, он благоразумно перевернется на другой бок, отодвинется на свою половину кровати.

Той ночью ты стоял возле дома в Эббивилл-Виллидж. Ты ждал, когда хозяева вернутся с концерта группы «James» в Брикстоне. Он был врачом, работал в воскресную смену, и ты знал, что надолго они не задержатся. Подставив мусорный бак, ты перепрыгнул через забор в сад за домом. Дождался двух часов ночи и достал ключи из их дурацкого тайника под цветочным горшком в саду. На кухне ты приготовил себе тост, намазав хлеб маслом и джемом, тебе незачем было торопиться. А потом медленно, чуть ли не с ленцой, поднялся по лестнице.