На следующий день Найджел Вуд упал по пути на скамью подсудимых.

Эдвард заказал завтрак в номер, рассудив, что это будет меньшим неудобством, чем встреча с бывшей женой, и, когда он вошел в зал суда, места вокруг Изабель уже были заняты. Он сел рядом с Лаурой Бишоп, и та ответила ему широкой улыбкой. Эдварду приходилось видеть Лауру с фиолетовыми, белыми и голубыми волосами. На этот раз они были блекло-зелеными, с сединой у корней.

Охранник открыл боковую дверь и ввел Вуда. Он был в том же костюме, что и накануне, мешком висевшем на плечах, и то и дело наступал на отвороты собственных брюк. Вуд прошел всего несколько шагов, когда это случилось. Хромая нога подогнулась, и он упал лицом вниз, потому что руки его сковывали наручники. Эдвард вскочил, Лаура тоже. Сначала он решил, что это какая-то уловка. Сейчас подсудимый встанет и убежит.

Но Вуд лежал на полу и негромко, жалобно стонал. Охранники подняли его, и он беспомощно повис у них на руках, широко расставив непослушные ноги. Кто-то принес ему стул, еще кто-то предложил стакан воды, а потом подсудимого отгородили белой ширмой, пока он приходил в себя. Эдварду не было жалко для Вуда ни стула, ни воды, но вся эта грандиозная пантомима с ширмой, которую сначала пропихнули в узкую дверь, а потом протащили по ступенькам, показалась ему неуместной. Эдвард подозревал, что ширма предназначалась для тех потерпевших, кто желал сохранить анонимность. Судья встал и объявил небольшой перерыв. Всех увели в комнату отдыха, Лаура опять оказалась рядом с Эдвардом. Он почувствовал, что скрипит зубами, чего терпеть не мог его дантист. Этот мрачный, вечно разочарованный человек был одним из немногих, кого Эдвард по-настоящему боялся.

– Я должна была сегодня выступать первой, – сказала Лаура.

– Какая досада, – ответил Эдвард, безумно жалея, что у него нет при себе телефона, так что придется общаться с Лаурой.

У нее были проблемы с психикой. Он знал, что Лауре было пятнадцать, когда Найджел Вуд проник в дом ее родителей. На большой перемене она вышла с друзьями из школы, чтобы покурить в парке, а потом, на свою беду, отправилась домой. Ее парень, который был на несколько лет старше, приходил к Лауре, когда родителей не было дома. А это случалось часто.

Эдвард с трудом представлял, через какие унижения девушке пришлось пройти в ходе расследования. И он понимал, что даже Этта не могла защитить ее. Подростком Эдвард смотрел скандальный документальный сериал о деятельности полиции долины Темзы, и там был эпизод, где женщина попыталась заявить об изнасиловании. Он никогда не забудет, как полицейские оглядели ее и заметили, что она вовсе не выглядит испуганной. А потом принялись задавать вопросы: «Сколько раз у вас был секс? Как насчет месячных?» – и тому подобное. Мать Эдварда беспокойно ерзала на краешке дивана, а отец неодобрительно покачал головой и пробормотал: «Ну вот зачем это показывать? Все равно никто такое смотреть не захочет».

– Я видела Изабель по каналу Би-би-си прошлым вечером, – сказала Лаура. – Она выглядела очень элегантно.

– Этого она и добивалась.

– Вы не знаете, где она купила это пальто?

– К сожалению, нет.

Изабель всегда посмеивалась над активностью Лауры. Уже после нападения на них, когда начались убийства, Лаура сто ночей подряд провела в палатке, установленной перед полицейским участком на Боро-Хай-стрит. Иногда к Лауре подходили сочувствующие или члены парламента, желающие с ней сфотографироваться. Но бо́льшую часть времени она оставалась одна. Однажды Эдвард и Изабель заметили ее, направляясь в театр «Глобус», и Эдварду больно было смотреть, как она сидит на холодной мостовой, уронив голову на руки. Рядом с ней был установлен плакат: «НАСИЛЬНИКА ИЗ ЮЖНОГО ЛОНДОНА НЕ ПОЙМАЮТ, ПОКА ПОЛИЦИЯ НЕ ПРИСЛУШАЕТСЯ К ЖЕРТВАМ». Эдвард замедлил шаг, хотел подойти и поздороваться, спросить, не принести ли ей сэндвич или кофе, но Изабель лишь крепче схватила его за руку и потащила дальше. Он не винил ее за это, понимая, что тогда в их жизни был очень тяжелый период и они оба совершили множество жестоких и глупых поступков.

– Хорошо, что я с вами встретилась, – продолжила Лаура. – Я хотела поблагодарить вас.

– Вы очень любезны. Только, боюсь, вам придется объяснить, за что именно вы меня благодарите.

– Не нужно скромничать. За пожертвования.

Эдвард улыбнулся, не зная, как на это реагировать:

– Простите?

Лаура округлила глаза:

– Да ладно вам. Вы с Изабель – наши главные спонсоры.

– Ах вот оно что, понятно, – кивнул он. – Дело в том, что мы с Изабель больше не живем вместе. Вот уже несколько лет.

– Вы расстались, – произнесла Лаура с таким неодобрением, что Эдвард невольно рассмеялся:

– К сожалению, да. Видимо, этим и объясняется недоразумение.

– Думаю, так и есть. Но вы можете передать Изабель мою благодарность. Я очень ценю ее помощь. Она щедрый человек. Она изменяет жизнь людей к лучшему. И поверьте, я ничуть не преувеличиваю.

Вскоре после этого всех позвали обратно в зал. Найджела Вуда вернули на скамью подсудимых.

– Вот и хорошо, – заключила Лаура, обмахиваясь рукой, словно веером.

В коридоре Эдвард увидел выходившую из туалета Изабель. Она пригладила воротник и волосы, одернула юбку. Он замедлил шаг. Снова потянулся за телефоном, но не нашел его. Нет, это просто выше его сил: торчать целый день в душном, переполненном зале, в полной изоляции от всего мира, сидеть и слушать рассказ о полной разочарований жизни Лауры. Эдвард пропустил вперед еще нескольких человек, пока в коридоре не стало пусто и тихо…

Эдвард поработал немного в холле отеля, воссоединившись наконец со своим телефоном и наслаждаясь вполне приличным кофе. Дел оказалось немного, и Эдвард даже испытал разочарование: его команда на удивление хорошо справлялась со всем и без него. Когда в Нью-Йорке наступило подходящее время для звонка, он связался с Ниной, которая хотела знать, что ее ожидает. Он слушал будничные утренние звуки ее квартиры и мысленно видел все это: зимнее солнце, заглядывающее в окно на третьем этаже; фарфор, который он сам выбирал и расставлял на полках; чистота и блеск кругом.

– Я прямо сама не своя, – сказала Нина.

На этой неделе она неудачно отработала на тренажере, паниковала и все валилось у нее из рук. Если бы Нина была сейчас в воздухе, то заразила бы три сотни пассажиров пожизненной аэрофобией.

– А теперь еще и по ночам, – добавила она, – стала сниться всякая дребедень.

– Что именно?

– Да я толком и не помню.

Возможно, Нина соврала, но Эдвард не стал настаивать. Лишь с тревогой представил себе, как она вдруг просыпается посреди ночи одна, в пустой квартире, с бешено колотящимся сердцем.

– Как этот тип выглядит? – спросила Нина.

– Уже старик.

– Вроде тебя?

– Постарше, но ненамного.

– На суде упоминали моих родителей?

– Нет, имен пока не называли. Только зачитали общий список обвинений.

Эдвард рассказал, как проходят заседания, короткие и беспорядочные, ограниченные состоянием здоровья Вуда и расписанием других людей. Описал зал суда, аскетичный, как она и ожидала, и судью – известного своей щепетильностью, но вполне доброжелательного человека. И добавил, что Нине вовсе не обязательно проходить через все это. Она может появляться и уходить, когда пожелает. Но он чувствовал, как Нина хмурится, и понимал, что не сумел успокоить ее так, как ей бы хотелось.

– Джордж просил узнать, приедешь ли ты в ближайшее время. – На самом деле Эдвард не столько выполнял просьбу детектива, сколько сам желал убедиться в этом.

Он скучал по Нине, в обществе которой всегда испытывал приятное спокойствие, по отрадному ощущению, что она есть в этом мире, живет сейчас в том же отеле, выше этажом.

– Да, я скоро приеду. Ни за что не пропущу это.

Вечером Эдвард направился по Стрэнду в сторону Вест-Энда. Купил онлайн билет и встал в очередь среди пенсионеров и туристов, отчасти чувствуя себя агентом на задании.

Эдвард ничего не знал о «Бренных деяниях», за исключением того, что о них положительно отзывается критика. Он видел заголовок в «Санди таймс», которую Эми оставила на кровати: «Изабель Нолан отбрасывает наконец свои уловки и достигает величия». Это поразило Эдварда даже задним числом: он представил себе, как закатила бы глаза Изабель. Интересно, читала ли рецензию Эми? Эдвард надеялся, что нет, хотя и сам толком не знал, кого пытается защитить.

Он съел мороженое, купил себе программку и с извинениями направился к своему месту.

Изабель написала «Бренные деяния» уже после того, как они развелись, и это заставляло Эдварда нервничать. Однако он не смог сразу найти объяснение этому волнению, а потому решил не заморачиваться и просто смотреть спектакль. Действие разворачивалось на вечеринке. Начиналась пьеса со сцены, в которой врач и медсестра ждали у входа, когда им откроют дверь. Вечеринку устраивала пожилая женщина, глава семейства, обозначенная в программке как «Матриарх». Подробности жизни Матриарха раскрывались через гостей. Кому-то из своих детей она наскучила; кто-то, наоборот, читал проникновенные, но неумелые стихи, написанные в ее честь. Она танцевала с внуками, которых, очевидно, любила больше, чем всех остальных. По ходу пьесы стало понятно, что Матриах совершила нечто ужасное, что за роскошь вечеринки заплачена высокая цена. Эдвард с нетерпением ждал развязки. В финале выяснилось, что вечеринка была устроена по случаю смерти Матриарха. Действие пьесы происходило в стране, где эвтаназия была признана законной и получила широкое распространение. Пожилая женщина мирно скончалась в своей спальне, а в саду под окном собралась вся ее семья.

Когда Эдвард вышел из театра, уже стемнело. Он вернулся в отель, размышляя о несправедливости развязки – несправедливости, казавшейся тем не менее умиротворяющей. Он жалел, что не пошел на спектакль с кем-нибудь из друзей, чтобы услышать иное мнение. В ресторане отеля Изабель сидела за тем же столиком, за которым они спорили вчера вечером. Эдвард подумал, что этот столик ничем не хуже других, и остановился рядом.

– Как ты провел вечер? – спросила она.

– Весьма необычно.

– В смысле?

– Ходил смотреть «Бренные деяния».

– Ты шутишь.

– Не волнуйся, твоя пьеса пользуется успехом: там почти аншлаг. Я купил один из последних билетов.

– Ха! Не очень-то я и волновалась. Ну, продолжай. Что ты об этом думаешь?

– Мне понравилось.

От радости у нее округлились глаза.

– Правда?

Когда-то Эдвард читал пьесы Изабель и мысленно составлял список комментариев и вопросов, надеясь в итоге предложить ей что-то ценное. Жена принимала их с благосклонностью, вплоть до того дня, когда, обсуждая черновик «Коробки», он засомневался, не слишком ли большим получился временной разрыв между актами, а она обернулась к нему и спросила: «Но разве ты не испытал удовольствие, Эдвард?»

– Очень глубокая пьеса, – сказал он сейчас. – И очень грустная.

Последнюю сцену, где Матриарх сидела на кровати вместе с медсестрой и говорила, что хороших дней в ее жизни было больше, чем плохих, Эдвард досматривал с подступившим к горлу комом.

– Ну тогда спасибо. Нет, правда спасибо.

– Как там выступила Лаура? – поинтересовался он.

– Весьма бестолково. Как и следовало ожидать.

Эдвард умолчал о том, что Лаура просила поблагодарить ее. Просто сел напротив Изабель. Его давно смущала ее манера говорить подобные вещи, уверенность в том, что он все равно любит ее. Изабель открывала перед ним самые дурные стороны своего характера – снобизм и двуличность. Она ходила на вечеринки, расхваливая наряды знакомых и сердечно расспрашивая их о детях, а потом… Однако сейчас Эдвард призадумался: а не была ли эта откровенность такой же маской, скрывающей другую, более мягкую часть ее натуры, как ребра защищают сердце?

Эдвард смотрел в свой стакан, осознавая, что улыбается и что Изабель улыбается тоже. Но затем их взгляды встретились, и по тому, как Изабель прикладывает рукав к лицу, Эдвард понял, что она еще и очень устала. Пока он был в театре, она сидела в зале суда и слушала печальную историю, возможности рассказать которую Лаура Бишоп дожидалась всю свою жизнь.