В книге «Локомотивы истории. Революции и становление современного мира» американского профессора Мартина Малиа (М.: РОССПЭН, 2015) даётся подробный анализ ключевых политических катаклизмов Нового времени, начиная с гуситских войн и заканчивая русской революцией. Не все из этих катаклизмов у нас принято считать именно революциями. Но Малиа видит в них общие черты. А разделяет при этом на революции, завершившиеся и прерванные. Что общего в тех случаях, когда государство попадает под «локомотивы истории» и оказывается раздавленным? И что общего в тех случаях, когда в последний момент удаётся дёрнуть стоп-кран?
Если Теда Скочпол, о которой мы уже говорили, подошла к анализу революции как политолог, разбирая вопрос, по какой же причине вдруг рушатся старые режимы в определённый момент, то Мартин Малиа, скорее, интересуется проблемой в широком смысле: а почему вообще происходят революции? Теория Скочпол ближе к конкретной практике: разумный правитель порой может её даже использовать в своей деятельности, стараясь свести к минимуму причины, порождающие неспособность властей сопротивляться действиям революционеров. Малиа же отвечает на вопрос пытливых научных умов о том, как происходят в недрах общества такие потрясения, что оно вдруг «слетает с катушек» и ударяется во все тяжкие, устремляясь от привычного мира к какому-то светлому будущему.
Автор «Локомотивов истории» полагает ошибочным мнение, будто «при наличии определённых условий революции могут происходить в любом месте и в любое время»[410]. Революция в его понимании — это не просто бунт недовольных, а форма становления современного мира. Обычное восстание, каковых было много с истории человечества, революцией не является.
«Феномен революции, — пишет Малиа, — имеет европейское происхождение подобно тому, как европейским творением является современная цивилизация вообще, как бы несправедливо это ни казалось всему остальному человечеству»[411]. Лишь в XX веке то явление, которое мы называем революцией, охватило большинство стран «третьего мира»[412]. И произошло это, по мнению Малиа, именно потому, что этот мир вошёл в сферу европейского влияния[413], то есть стал развиваться в рамках той логики, которую раньше продемонстрировали европейские народы.
Базовая модель европейской революции, которую Малиа разбирает на примере гуситского движения в самом начале своей книги, выглядит примерно так. Часть элиты требует существенных реформ. Другая часть, равно как и монархия, колеблется. Именно этот своеобразный «раскол элит» втягивает в конфликт городскую верхушку — по сути, ту силу, «которую позже будут называть «гражданским обществом»»[414]. Затем радикалы поднимают городской плебс на захват власти в столице. А когда власть рушится, на политическую сцену выходят и крестьяне. Таким образом, в революцию последовательно втягивается всё общество. А всеобщая мобилизация поляризует это общество «на лагеря консервативных опасений и радикальных ожиданий, ведущих игру друг против друга»[415]. Поначалу доминируют идейные радикалы, так как «лагерь надежды мотивирован сильнее лагеря страха. <…> Однако после победы устранение общего врага, усталость от войны и угасание милленаристского пыла»[416] усиливают умеренных и они в союзе с откровенными консерваторами ликвидируют экстремистов.
В большей или меньшей степени эта картина повторяется во всех европейских революциях, но если высшие слои активно идут на союз с низшими, эти революции развиваются «по максимуму», если же подобный альянс в какой-то момент разваливается, революционное движение притормаживает.
Всё это, впрочем, лишь внешняя схема, очень важная с исторической и политической точки зрения. Но в книге излагается и общая логика европейского революционного движения. Суть её примерно такова. Есть два типа общества: традиционное и современное. Они коренным образом отличаются друг от друга по формам существования людей, по мотивам их поведения, по способу объяснения причин нашего существования в этом мире. Переход от традиции к современности (который обычно называется модернизацией) не всегда порождает революции. Но в некоторых случаях дело без них не обходится. И надо понять почему.
В традиционном обществе люди считают, что мир создан божественным промыслом таким, каков он есть. Человек не задумывается о причинах бытия, не пытается мир изменить, не борется за свою свободу. Традиционный мир иерархичен: всегда в нём есть те, кто наверху, и есть те, кто внизу. Традиционный мир корпоративен: люди в нём выживают только группами, поддерживая друг друга и усмиряя новаторов-одиночек, которые не готовы жить, как все.
В подобном мире, разумеется, не могло идти речи о революции, равносильной, по сути, богохульству. В этой связи часто цитируются слова Святого Павла: «Всякая душа, да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены»[417].
Традиционный мир может строиться по принципу рабовладельческого полиса, феодального государства, восточной деспотии или империи, объединяющей многие этносы. В любом случае это — традиционное общество, а всякие марксистские заморочки с так называемыми способами производства или общественными формациями, восходящими от первобытности к коммунизму, лишь затемняют суть.
В современном демократическом обществе, которое иногда называют государством всеобщего благосостояния, люди ведут себя иначе, чем в традиционном. Они могут верить в Бога, но полагают при этом, что мир нужно менять в лучшую сторону, отказываясь от старых традиций. Они задумываются об истоках бытия и пытаются сделать что-то такое, что наделит наше существование смыслом. Они не живут по правилам, заданным отцами и дедами, но стремятся добиться большего, выделиться из общей массы. На смену корпоративности приходит индивидуализм. Разрушаются рамки, ограничивающие инициативу, а законы государства защищают яркого индивида от возможной агрессии безликой толпы.
Понятно, что момент перехода от традиции к современности очень сложен и болезнен для многих. Какое-то время в обществе сосуществуют два мира, живущих по разным законам. И они не могут не конфликтовать. Человек из другого мира кажется толпе либо развращённым нарушителем устоявшихся норм («либерастом»), либо, напротив, тупым быдлом («ватником»), стоящим на пути прогресса. Если конфликт удаётся как-то урегулировать, то модернизация осуществляется мирно. Если же нет, то происходит революция. И путь к современному миру проходит через жёсткую ломку старых институтов (правил игры), через кровь и жестокие расправы с теми, кому суждено было на данном этапе развития проиграть. «Если смотреть с такой точки зрения, — пишет Малиа, — подобный переход — обычно ускоряемый посредством насилия и освящаемый кровью мучеников — по самой своей природе возможен лишь однажды в истории каждого конкретного «старорежимного» государства»[418]. Проще говоря, нет ни буржуазных, ни социалистических революций, ни тем более революций рабов (был в «сталинской науке» такой антинаучный термин). Существует лишь одна жёсткая ломка на пути от традиции к современности. Другое дело, что эта «ломка традиции» может проходить в несколько этапов на протяжении многих десятилетий, поскольку довольно трудно урегулировать весь комплекс социальных противоречий за раз.
Тем не менее иногда это всё же возможно. В разных странах при разных обстоятельствах революции растягивались на разные сроки. Какие же обстоятельства должны сойтись воедино, чтобы режим рухнул? Малиа отмечает, что революция происходит тогда, когда «все или почти все значимые социальные группы нации выступают против монархии либо одновременно, либо в очень быстрой последовательности друг за другом»[419]. Иными словами, если представители старого режима так «мастерски» управляют страной, что постепенно настраивают против себя абсолютно всех, то происходит революция. И не спасают ни пропаганда, ни харизма, ни «вся королевская конница, вся королевская рать». Если же против режима сплачивается лишь часть значимых групп интересов, то революцией это назвать нельзя и у правителей появляется шанс выжить, урегулировав тем или иным образом конфликты. Так было, скажем, во времена Жакерии, когда выступило крестьянство и с ним удалось расправиться. Так было во время Фронды, когда выступила аристократия и с ней удалось в конечном счёте достичь компромисса.
В принципе «социологический подход» (как можно, наверное, его назвать) Мартина Малиа в этой части анализа похож на политологический подход Теды Скочпол. Хотя по большому счёту революция — это важное явление, возникающее в процессе модернизации и зависящее от состояния доходов и умов широких масс населения, непосредственным толчком к революционному кризису является распад государства, то есть неуклюжая политика властей, умудряющихся своими действиями настроить против себя все серьёзные силы общества и, таким образом, теряющих поддержку тех, кто в иной ситуации готов был бы их защитить.
Высшие слои нечасто готовы выступать против власти одновременно с низшими. Малиа приводит в своей книге как конкретные исторические примеры успешных революций, сплотивших различные группы интересов, так и примеры революций, провалившихся по причине раздробленности революционных сил. Яркий пример провала — это, в частности, германская реформация XVI века, когда крестьяне под руководством Томаса Мюнцера поднялись на борьбу, но не были поддержаны другими группами, поднятыми на реформацию Мартином Лютером. Взбунтовавшихся крестьян консервативные силы опасались даже больше, чем католических имперских властей, с которыми боролись. А, скажем, в русской революции ХХ века было всё совсем по-другому: «кадеты придерживались гибельной политики «слева нет врагов» в отношении революционеров-террористов»[420]. В конечном счёте самые разные группы интересов легко отказались от самодержавия в 1917 году, и дальше революцию было уже не остановить. Радикалы смогли уничтожить всех соперников, не нашедших возможности объединиться, и рвались вперёд до тех пор, пока сталинизм не нашёл возможности уничтожить их самих.