Провести оценку того, насколько вероятна революция в сегодняшней России, можно на основе небольшой популярной книги Джека Голдстоуна «Революции. Очень краткое введение» (М.: Издательство Института Гайдара, 2017), выпущенной как раз накануне столетнего юбилея наших бурных революционных событий.
Казалось бы, революция — это очень просто.
Широко распространённое и при этом ложное мнение гласит, что революции по сути представляют собой акты негодования и происходят тогда, когда люди говорят: «Нам совсем плохо и мы больше не будем терпеть». Однако исследователи показывают, что эта точка зрения ошибочна[399].
В истории есть много примеров, когда терпеть, казалось бы, уже невозможно, однако революций не происходит. Подобное положение дел может оборачиваться не революцией, а апатией из-за отсутствия веры в возможность что-либо изменить собственными силами. Люди могли адаптироваться к жизни в нищете, «затянуть пояса» или эмигрировать, но не подниматься на восстание. «Почти на всём протяжении истории крайнее неравенство и глубокая нищета оправдывались религией и традицией как нечто естественное и неизбежное. С ними смирялись и даже признавали их в качестве нормального порядка вещей»[400].
На самом деле «революции чаще происходят не в самых бедных странах, а в странах со средним уровнем дохода»[401]. Голдстоун пишет, что «исследователи революций согласны друг с другом относительно пяти элементов, которые считаются необходимыми и достаточными условиями неустойчивого социального равновесия»[402]. Рассмотрим их здесь, изменив лишь слегка последовательность изложения темы автором книги о революциях.
Первый элемент — «революционная мобилизация, опирающаяся на нарастающее народное возмущение несправедливостью. Это возмущение не обязательно оказывается следствием крайней нищеты или неравенства. Люди скорее чувствуют, что теряют положение в обществе по причинам, которые нельзя считать неизбежными и в которых нет их вины»[403].
За последнее время сформировалось ощущение, будто именно так обстоит дело в сегодняшней России. Одна часть населения считает несправедливой пенсионную реформу. Другая — возмущена тем, как происходят выборы. Третья — обращает внимание на растущую коррупцию. Четвёртая — грустно иронизирует насчёт арестов инвесторов, происходящих чуть ли не каждый день. Пятая — в шоке от сгорающей на глазах сибирской тайги. А шестая полагает, что власть находится в руках либералов, продающих врагам Россию с потрохами.
Всё меньше остаётся людей, которых всё вполне устраивает. И если исходить из существующего у многих из нас школьного советского представления о революции, которую устраивает народ, недовольный своей жизнью, то кажется, будто перемены в России уже не за горами. Однако если исходить из современных научных взглядов, обобщённых Голдстоуном, то ситуация выглядит несколько иначе.
Второй элемент — «растущее отчуждение и оппозиционные настроения в среде элит <…> Отчуждение возникает, когда та или иная группа элиты чувствует, что её систематически и несправедливо оттесняют и лишают доступа к правителю»[404]. Подобное ощущение сегодня возникает, конечно. Бизнес не доволен действиями силовиков и огорчается, что некому оградить его от наездов. Бюрократия все чаще попадает под антикоррупционную «мельницу» и беспокоится за свои доходы и за своё положение. Отчуждение порождает недовольство, но оно не может быть выражено открыто. Представители элит не возмущаются политической системой и тем более не помогают оппозиционно настроенным гражданам эту систему раскачивать. С одной стороны, элитам есть что терять даже в том случае, когда они считают себя оттеснёнными от руля. С другой стороны, элиты понимают, как быстро в отношении них будут предприняты жёсткие действия, если они, скажем, станут давать деньги оппозиции, поддерживать протестующих открытыми высказываниями и публикациями или тем более создавать политические партии и движения.
Вполне возможно, что через какое-то время ситуация в элитах переменится, но сейчас все механизмы государственной системы действуют вполне исправно. В основных российских СМИ никакая оппозиция невозможна. Бизнес даёт деньги лишь системным политическим силам. Росгвардия с полицией энергично пресекают «беспорядки». Все хоть сколько-нибудь заметные фигуры во властных рядах демонстрируют стопроцентную лояльность президенту.
Третий элемент — «проблемы в экономической и фискальной сферах, мешающие поступлению ренты и налогов в распоряжение правителей и элит и снижающие доходы всего населения в целом»[405]. Нет сомнений, что проблемы в экономике России постепенно нарастают. Фактически она находится в длительной стагнации. Ничтожный рост ВВП, пенсионный кризис и повышение НДС являются ярким свидетельством этого. Реальные доходы населения несколько лет снижались и вряд ли смогут возрасти в течение ближайшего времени. Однако масштаб этих проблем совершенно несопоставим с масштабом проблем многих из тех стран, где в прошлом происходили мощные революции.
Экономические и особенно фискальные проблемы важны не столько сами по себе, сколько в связи с политикой. Если из-за отсутствия денег власть не может управлять страной так, как раньше, она начинает вести переговоры с различными группами населения о возможных переменах. Если, скажем, госбюджет безнадёжно увяз в долгах, то это будут переговоры с бизнесом и политиками о повышении налогов. Если забастовки разваливают экономику, это будут переговоры с профсоюзами о прекращении стачечной активности. Если страну охватила гиперинфляция, требуются совместные переговоры с бизнесом и профсоюзами о замораживании цен и зарплат на фоне перехода Центробанка к умеренной денежной эмиссии. В сегодняшней России нет ни высокой инфляции, ни активного забастовочного движения, ни такого бюджетного кризиса, который нельзя было бы решить чисто бюрократическими методами (повышением налогов в сочетании с сокращением расходов). Экономика России плоха, но она не создаёт проблем в управлении.
Четвёртый элемент — «идеология, предлагающая убедительный и разделяемый всеми нарратив сопротивления, объединяющая недовольство и требования населения и элит, устанавливающая связь между различными группами и способствующая их мобилизации»[406]. Ничего подобного сегодня в России нет. Даже близко страна не подобралась к такой ситуации, которая отвечала бы этому условию. Причём происходит это по двум причинам.
Во-первых, сегодня вообще нет таких массовых духоподъёмных идеологий, какие вдохновляли на большие революции в прошлом. Ни религиозные идеи, ни коммунистическая утопия, ни мысль о формировании нации не способны в европейской стране, каковой, бесспорно, является Россия, объединять людей и наполнить их энтузиазмом. В исламских странах религиозные идеи по-прежнему вдохновляют широкие народные массы на протест, но это явно не наш случай.
Во-вторых, протестующим людям в России трудно объединить свои силы даже на базе разумного компромисса, удобного для представителей различных взглядов. Если в странах Центральной и Восточной Европы тридцать лет назад подобным компромиссом стало желание следовать европейским ценностям, то у нас сегодня они отнюдь не всех привлекают. Для кого-то Европа — это образец цивилизованного общества, а для кого-то — источник слабости, бюрократизации, общественного разлада. Кто-то считает, что наши проблемы сводятся к отсутствию демократии, а кто-то — к тому, что власть пока ещё не закрутила гайки по-настоящему.
И в этой связи надо взглянуть на пятый элемент — «революции необходима благоприятная международная обстановка»[407]. Конечно, здесь речь не идёт о вторжении иностранных войск для подавления или поддержки революции (хотя такое в истории случалось). И даже о раздаче иностранных «печенек» протестующим всерьёз говорить не стоит. Но международная обстановка может влиять на наши дела по-другому. И это влияние пока явно не способствует переменам.
Существуют ли успешные зарубежные образцы, глядя на которые можно было бы сказать, что революция способствует прогрессу? «Успехи» Украины явно убедят сегодня немногих. С Грузией ситуация сложнее, поскольку положение дел в полиции там действительно стало лучше благодаря реформам Михаила Саакашвили. Но в целом и Грузию сегодня нельзя продемонстрировать россиянам как образец успеха. Она по-прежнему заметно беднее нашей страны, живущей благодаря нефти и газу.
Вместе с тем авторитарный Китай за последние четыре десятилетия был мировым лидером по темпам экономического роста. Упрощённый взгляд на проблему, свойственный у нас многим обывателям, наводит на мысль о том, что конструктивная автократия лучше деструктивной демократии. На самом деле автократия в Китае создаёт массу проблем, которые в обозримой перспективе серьёзно скажутся на развитии этой страны. Но в данный момент китайский опыт, скорее, подсказывает обывателю, что революции надо подавлять (как это делалось в 1989 году в Пекине на площади Тяньаньмэнь), а не поощрять.
Таким образом, чтение книги Голдстоуна наводит на мысль, что в России ещё довольно долго будет сохраняться та же картина, которую мы видим сейчас.
Пока элиты едины и лояльны режиму, а большинство групп относительно довольно жизнью и предпочитает заниматься собственными делами, режимы могут оставаться стабильными в течение столетий вопреки любым трудностям и кризисам[408]
Ну, насчёт столетий, это, конечно, не про современность. Это у Голдстоуна, скорее, характеристика мира, существовавшего до начала Нового времени, и связанных с ним революций. Но в том, что режимы в этих условиях могут существовать десятилетиями, Голдстоун, по-видимому, прав.
Нельзя, конечно, исключить перемен. Ведь «революции подобны землетрясениям. Геологи умеют выявлять зоны повышенного риска, и мы знаем, что именно там землетрясения, скорее всего, и произойдут. Однако <…> сказать заранее, что случится, скорее всего, невозможно»[409]. Россия является «сейсмоопасной зоной» в политическом смысле, но в данный момент, если следовать методологии Голдстоуна, нет достаточных оснований рекомендовать людям выбегать из домов с вещами или прятаться в сельской местности, где катастрофические обрушения порождают меньшее количество жертв.