Мы начинали знакомство с исследованиями по исторической социологии с помощью книги Ричарда Лахмана, рассказывающей о сути этой науки. И вот теперь настало время вновь вернуться к нему, но уже как к автору одной из самых интересных научных работ о развитии общества. Эта книга называется «Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени» (М.: Территория будущего, 2010).
Главный вывод Лахмана парадоксален. Людям, привыкшим к целесообразному развитию, к тому, что наши разумные действия представляют собой решения заранее поставленных задач, трудно согласиться с тем, что на самом деле в истории всё совершенно не так. Важнейшие изменения в жизни человечества происходят вовсе не потому, что это предписано железными историческими законами марксизма, и тем более не потому, что так развивается гегельянский Абсолютный дух. Радикальные перемены происходят случайно. «Хотя люди были агентами изменений, — отмечает Лахман, — они не собирались создать то общественное устройство, которое в результате возникло. Средневековые общественные акторы хотели только улучшить или сохранить своё положение. Индивидуумы и группы шли на изменения, чтобы разрешить свои проблемы, которые они определяли в рамках существовавшего контекста их обществ, эпохи Средневековья или раннего Нового времени. Все долгосрочные изменения были неожиданными, агенты этих изменений были капиталистами поневоле»[358].
Отличие от привычной нам марксистской схемы состоит не только в отсутствии исторических закономерностей, но ещё и в том, что у Лахмана не классы борются между собой, а элиты. «Моё основное открытие, — пишет автор, — состоит в том, что цепочки случайных изменений начинаются с элит, а не с классов или индивидуумов. Конфликт элит приводит в движение и направляет каждую эпоху трансформаций»[359]. Классовый анализ можно, конечно, осуществлять, но он представляет собой сильное упрощение действительности. Анализировать борьбу множества элитных групп значительно сложнее, чем рассуждать о рабах и рабовладельцах, крестьянах и феодалах, пролетариате и буржуазии. Но без этого никак.
Вот пример — отмена крепостного права. Оно, как известно, было широко распространено в средневековой Европе и не являлось отличительной чертой одной лишь несчастной России. Кто-то скажет, конечно, что именно русские из-за своей рабской натуры оставались в «рабстве» аж до 1861 года. Но есть объяснения, гораздо больше соответствующие историческим фактам, чем ссылки на мифический рабский менталитет. Лахман, например, полагает, что «там, где элиты пребывали в активном или неразрешённом конфликте, крестьяне получали свободу от трудовых повинностей, права на наследственное землевладение и стабильную ренту <…> там, где элитные конфликты были разрешены, крестьян вынуждали нести новые или усиливали старые трудовые повинности»[360]. Проще говоря, до тех пор, пока английский король воевал с врагами при помощи феодальной армии, он был заинтересован в поддержании прав своих баронов на владение крепостными. Но со временем оказалось, что наёмная армия эффективнее войска, состоящего из вассалов. А при построении наёмной армии король оказался заинтересован в налогах с богатых крестьян. Зачем же он в такой ситуации будет отдавать людей в «рабство» феодалам, которые сами их обдерут? Но русский царь XV–XVI веков наёмной армии не имел. Он был заинтересован в помещиках, как основе своего войска. Денег он им платил мало (поскольку наша экономика вообще была слабо монетизирована), зато позволял закрепощать крестьян, обеспечивавших помещиков кормом. В общем, серьёзное расхождение интересов монарха с аристократией давало народу свободу, а общность интересов погружала крестьян в рабство.
Таким образом, развитие от крепостничества к свободе произошло не благодаря жестоким классовым битвам, как полагает марксизм, и не потому, что на Западе, мол, господствовала любовь к праву и уважение частной собственности крестьян, как полагают сторонники некоторых других теорий. Как ни странно, всё дело в разных способах построения армии: на Западе, где монарх мог деньги достать, он нанимал солдат, а на Востоке, где богатых городов было мало, но зато хватало земли, помещики служили царю за землю с крестьянами.
Единственная моя поправка к теории Лахмана состоит в том, что на Руси конфликты между элитами вовсе не были разрешены. Как показывают профессиональные исторические исследования, царь действовал в интересах помещиков, но при этом ограничивал богатое боярство, стремившееся подмять под себя всю рабочую силу. Тем не менее надо признать, что главная идея Лахмана совершенно верна: именно из конфигурации межэлитных конфликтов произрастает развитие общества.
Это же видно и ещё из одной истории: в данном случае городской, а не деревенской. У нас есть немало любителей говорить, что на Западе город, мол, всегда был свободным и обладал большими правами в отличие от городов на Руси. С одной стороны, это верно. Но с другой — надо принять во внимание, что на Западе существовало значительное различие между свободными, богатыми городами Северной Италии, увеличившимися до огромных размеров, создавшими цветущие ремёсла, прибыльную торговлю, высокую культуру, и скромными городами Англии или Франции, сохранявшими сильную зависимость от монархов или даже от региональных правителей. Почему Италия добилась к XIII–XV векам значительно большего, чем Европа, находящаяся к северу от Альп? Почему она долгое время отличалась от остальной Европы больше, чем вся эта Европа от Руси?
Да по той же самой причине: из-за конфигурации межэлитных конфликтов. Долгое время за власть в Италии соперничали римские папы и германские императоры. Перевес в силах был то на одной, то на другой стороне, и никто в итоге не мог одержать решительной победы. А потому обе враждующие силы старались привлечь города на свою сторону не столько кнутом, сколько пряником.
Раскол между германскими императорами и папством создал стратегические возможности для новоявленных дворян <…> Ослабленные в военном смысле императоры XI века были вынуждены признать автономию Флоренции и других городских коммун, чтобы не допустить союза нового городского нобилитета с папством[361].
«Другими словами, — точно резюмирует Лахман в другой своей книге «Государства и власть», — средневековые и возрожденческие города были сильны потому, что всё остальное в Европе было слабым. <…> Тосканская знать смогла натравить друг на друга конкурирующих захватчиков и завоевать признание своих земельных прав с автономией для своих городов»[362].
Нигде больше не сформировалось такой благоприятной для разных вольностей ситуации, как в Италии (причём только в северной!). Вот откуда городская свобода там произошла, а вовсе не из воспоминаний об античности, греческой демократии и доблестях Рима! Если бы Империя не враждовала со Святым престолом, никакая античность не смогла бы обусловить свободу Флоренции или Венеции.
Но между элитами городов Италии также возникали конфликты. Венеция и Генуя победили в борьбе за выгодную морскую торговлю с Левантом. На долю Флоренции осталась менее привлекательная торговля шерстью по разным городам Западной Европы. Зато, когда обнаружилась нужда Святого престола в займах на Крестовые походы, оказалось, что их могут дать лишь флорентийцы, поскольку лишь они готовы в качестве гарантии кредитов принять право сбора церковной десятины в тех европейских странах, где у них уже были филиалы по торговле шерстью. В итоге на сборе десятины Флоренция нажилась не хуже, чем другие города — на морской торговле. Так возник уникальный флорентийский бизнес.
Начиная выстраивать свои зарубежные филиалы для торговли шерстью, купцы из Флоренции даже не догадывались, какой выгодой это обернётся в тот момент, когда откроется возможность для партнёрства с римскими папами. «Следует помнить, — поясняет Лахман, — что флорентийцы стали новаторами поневоле. Они занялись папскими финансами и обменом денег на континенте как второсортным делом, поскольку их вытеснили с более выгодных дальних торговых маршрутов, на которых господствовали венецианцы и генуэзцы»[363].
В книге «Государства и власть» Лахман распространяет свою теорию «капиталистов поневоле» на государей, превращая их в своеобразных «монархов поневоле». «Образование государства нигде не было единым проектом стремившихся к величию правителей. Скорее, оно было незапланированным побочным продуктом сближения множественных элит, хотевших обзавестись рычагом давления в своих конфликтах с другими элитами и крестьянами»[364]. В общем, выходит, что повсюду объективные обстоятельства сильнее субъективных намерений.
То, как описывает историю Лахман, важно не только для осмысления прошлого. Оно многое может объяснить и в нашем российском настоящем. Если мы хотим понять, как будет в дальнейшем развиваться Россия, то стоит обратить внимание именно на конфликты между различными элитами, а вовсе не на классовые бои, не на борьбу холодильника с телевизором и не на программы разных «добрых политиков», желающих осчастливить народ. Конфликты элит неизбежны, причём результат их столкновений оказывается весьма далёк от желаний враждующих сторон. Как представители определённых элит становились в своё время капиталистами поневоле, так ныне представители некоторых элит современных могут стать демократизаторами поневоле, поскольку рано или поздно вынуждены будут в борьбе за свои собственные (корыстные!) интересы опереться на поддержку широких слоёв населения, чтобы эта поддержка не досталась конкурирующим группировкам.
Теория Лахмана показывает нам, что для понимания будущего развития общества следует обращать внимание вовсе не на декларации разных политических акторов, не на их моральный облик и не на классовую принадлежность. Всё, что мы видим сегодня, может, скорее, вводить в заблуждение, чем помогать разбираться в сути проблемы. Плохие, корыстные люди, желающие лишь денег и удовольствий, а не прав и свобод, могут при известных обстоятельствах получить выгоду именно от расширения свободы, поскольку без этого они проиграют борьбу за ресурсы и вообще окажутся где-то на обочине истории.