В России обычно принято искать восточную границу Европы и спорить о том, является ли наша страна европейской или нет. Те, кто считает, что она европейская, говорят о возможности развиваться, как все западные государства. Те, кто говорит, что не европейская, либо заявляют о нашей безнадёжности для развития, либо уверяют, будто существует какой-то особый путь, которым идёт русский народ, как особо выдающийся и призванный Господом к свершению великих подвигов.
Такой подход к истории очень широко распространён, и как большинство широко распространённых подходов, он ошибочен, поскольку сильно упрощает реальность и принимает во внимание лишь то, что лежит на поверхности. Чарльз Тилли — американский специалист в области исторической социологии — подошёл к проблеме совершенно иначе в своей книге «Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. (М.: Территория будущего, 2009). Размышляя о причинах развития государств, он тоже разделил Европу на части. Даже не на две, а на три. Но сделал это не географически — «по глобусу», а на основе серьёзного исторического анализа.
Для начала Тилли «зашёл» в историю с того конца, с какого нужно, отказавшись от типичных современных попыток представить далёкие века упрощённой копией наших дней. Мы считаем порой, будто государи с незапамятных времён думали, как нынешние правительства, о необходимости стимулировать развитие экономики, способствовать богатству народа, поддерживать сирых и убогих. На самом деле государи с незапамятных времён думали либо о том, как захватить чужие богатства, либо (если чужаки сопротивлялись) — как им победить своих соседей в войнах[347]. Причём в войнах государи участвовали не только для того, чтобы присвоить соседские ресурсы, но и для того, чтобы не дать агрессивному соседу присвоить собственные. Деньги требовались правителям в основном для укрепления армии. И лишь в этой связи у них неизбежно возникал рано или поздно вопрос об экономическом развитии, о государственном строительстве и об отношениях с различными группами своих подданных.
В долгосрочной перспективе главные составляющие европейских государств сложились под влиянием войн или подготовки к ним, а не вследствие иных видов деятельности[348].
Современный экономист может подумать, что правитель давних веков должен был, осознав необходимость расширения ресурсов, предпринять меры для развития: стимулировать приток капитала, улучшать инвестиционный климат, кредитовать или дотировать из бюджета успешных предпринимателей. На самом деле всерьёз о первых попытках государства влиять на экономику можно говорить лишь применительно ко второй половине XVII века. До этого же государям приходилось иметь дело с той экономикой, какая у них была «от природы».
Поставив во главу угла принципиально важную для прошлых веков проблему ведения войн, Тилли проанализировал естественные условия, имевшиеся в разных странах для милитаризации жизни, и пришёл к выводу, что все европейские государства принадлежали к одной из следующих трёх групп.
Во-первых, те, которые имели на своей территории мало богатых городов и, значит, вынуждены были насильственным путём выжимать средства из широких масс населения на ведение войны. К этой группе принадлежали такие разные по нынешним временам государства, как Бранденбург (впоследствии превратившийся в Пруссию, а затем ставший центром формирования Германской империи), Польша, Венгрия, Сербия, Сицилия времён Фридриха II Гогенштауфена (впоследствии ставшая частью огромного испанского государства), Швеция и Россия. В одних странах этой группы (особенно в России и Пруссии) удалось выкачать большие ресурсы из населения с помощью принуждения, и эти страны стали мощными империями. В других дело с выколачиванием ресурсов не задалось, государственная власть ослабла, милитаризация провалилась, и страны в конечном счёте утратили свою независимость[349].
Во-вторых, города-государства, у которых благодаря активной торгово-ремесленной деятельности имелись немалые капиталы, а потому власти вместо предельно жёстких форм изъятия ресурсов у купцов и ремесленников могли заключать с ними разного рода соглашения (налоговые, кредитные). Такие возможности, согласно Тилли, были, в первую очередь, у Венеции, но также у Генуи, Милана, Дубровника, а также Голландии и (в течение некоторого времени) даже у Каталонии и ганзейских немецких городов. Необходимость поиска компромисса власти с обществом способствовала формированию разумных налоговых механизмов в экономике (с упором на торговые пошлины), а в политике — развитию системы городского самоуправления[350].
В-третьих, имелся и промежуточный вариант. Им пользовались крупные европейские государства, на территории которых находилось некоторое число весьма преуспевающих (хотя не самых богатых и крупных) городов. В ситуации, когда у монархов под рукой находились и города с купцами и ремесленниками, и огромные, населённые крестьянами пространства, принудительное изъятие части ресурсов посредством налогообложения сочеталось со взаимовыгодным совместным использованием капиталов государством и бизнесом. К числу таких европейских стран относились, в первую очередь, Франция и Англия[351].
В зависимости от того, в какой группе оказалось то или иное государство, исходя из приоритета капитала или принуждения, по-разному формировалось соотношение классовых сил, по-разному строились внутриполитические союзы, по-разному шла борьба между государством и обществом, по-разному организовывались механизмы изъятия ресурсов и различной была эффективность этого изъятия[352].
На первый взгляд нам кажется, что не всё ли равно, как классифицировать государства? Но на самом деле из этой правильной классификации следует два важных вывода, объясняющих причины успехов и неуспехов различных европейских народов на протяжении долгого времени. С одной стороны, в тех государствах (второй и третьей групп), где власть должна была вступать в переговоры с городами насчёт использования их ресурсов для военных целей, стала формироваться система сословного представительства. С другой стороны, небольшие города-государства (второй группы), хоть и были сравнительно богатыми (по ВВП на душу), не смогли выдержать интенсивной военной конкуренции с крупными странами, аккумулировавшими средства для ведения войн разными способами.
В итоге оказалось, что именно такие национальные государства, как Англия и Франция, смогли выжить в конкурентной борьбе и при этом оказаться наиболее передовыми в нашем современном понимании: они сочетали военную мощь с зачатками демократии.
Чем дороже и сложнее становилась война, тем больше приходилось монархам вести переговоры для получения на неё необходимых средств. В результате переговоров возникали или укреплялись представительные институты[353].
Ключевым периодом, когда определилось преимущество национальных государств, был, по мнению Тилли, XVI век с его международными войнами, когда империя и города-государства не выдержали конкурентной борьбы за ресурсы, позволяющие побеждать соперников[354].
Пруссия, Швеция и Россия тоже выжили в конкурентной борьбе, но для своего выживания, невозможного без милитаризации, они должны были культивировать в XVII–XVIII веках совершенно иные методы. Вместо использования тех инструментов взаимодействия власти и общества, которые мы сегодня считаем цивилизованными, эти страны превращались в огромный военный лагерь. Швеция при Карле XI и Карле XII, Пруссия при Фридрихе-Вильгельме и Фридрихе Великом, Россия при Петре Великом и его преемниках были во многом похожи. И сильно отличались при этом от Англии, Франции и Голландии (единственной страны второй группы, сумевшей аккумулировать ресурсы для выживания в конкурентной борьбе, но так и не ставшей ключевым игроком большой европейской политики).
Естественно, в дальнейшем стратегии Пруссии, Швеции и России тоже существенно разошлись, поскольку все они пытались догонять успешных лидеров, но особенности пройденного исторического пути ограничивали каждой из этих стран возможности для манёвра. В этом состоит второй важный вывод, который можно извлечь из книги Тилли. Встав на определённый путь развития, страна может затем устремиться в погоню за теми, кто её обошёл, но не может «начать с чистого листа». Веками складывавшиеся правила игры будут тормозить развитие до тех пор, пока не удастся отказаться от старых, неэффективных институтов.
«Почему Венеция или Россия не стали Англией?»[355], — задаётся справедливым вопросом Тилли, объединяя (что характерно) в пару «неудачников» самый успешный торговый город европейского Средневековья и периферийную аграрную империю. Почему направление развития было одно, а пути такие разные? — спрашивает Тилли и сам же отвечает на свой вопрос, говоря, что военное соперничество заставляло все страны двигаться в одном направлении, но «они не могли освободиться от власти прошлого, от прошлой истории»[356]. Не от мифической культуры Востока не могли освободиться разные страны (её не было ни у Венеции, ни у Испании), на которую мы часто сваливаем все беды России, а от совершенно конкретных проблем, нажитых на долгом пути развития.
«Итак, подведём итоги, — пишет Тилли в конце своей книги. — Чем объясняется большое разнообразие (вариативность) во времени и пространстве типов государств, преобладавших в Европе после 900 года, и почему затем разнообразные формы европейских государств превратились все в национальные государства? Почему направление трансформаций было одно, а пути такие разные? Исходные состояния этих трансформировавшихся европейских государств чрезвычайно различались в зависимости от распределения концентрированного капитала и принуждения. Изменения происходили постольку, поскольку менялось соотношение капитала и принуждения. Но соперничество в военной области заставляло их всех двигаться в одном направлении. Именно этот факт лежит в основе создания и затем доминирования национального государства. По ходу этого процесса европейцы создали систему государств, которая стала господствующей в мире»[357].