Воздух в порту Манаана был густым и тяжёлым от смеси тяжёлых ароматов подгнившего дерева, ржавого железа, гниющей рыбы и особенной, ни с чем не сравнимой безнадёги. Мелкая холодная морось, похожая на небесную проказу, висела в воздухе, оседая на скользких камнях брусчатки и стекая по обшарпанным стенам домов мутными, грязными слезами. Погода, надо признать, была идеальной. Насколько вообще может быть идеальной погода для скверного разговора.

– Нет… – ответил мне Локи, даже не соизволив повернуться.

Он сидел на самом краю причала, свесив ноги над свинцовой, маслянистой водой, и с методичностью хирурга чистил один из своих револьверов. Каждое движение было выверенным, отточенным, почти медитативным. Щёлк. Шомпол, смазанный ружейным маслом, прошёл по нарезам ствола. Щёлк. Барабан, провернувшись, со смачным лязгом встал на место.

– Мне нужен проводник и переводчик, – терпеливо, словно объясняя прописную истину умственно отсталому, повторил я, стоя за его спиной и чувствуя, как сырость проникает под воротник куртки. – Ты единственный мой знакомый, кто знает их наречие.

– И единственный, кто знает их повадки, – парировал он, не прекращая своего священнодействия. – Именно поэтому я и говорю – нет. Эти рыболюди сперва улыбаются тебе, а потом, когда ты расслабишься, вспарывают тебе брюхо костяной алебардой. Ради какой-нибудь красивой безделушки. Или просто от скуки, потому что считают себя сильнее. Именно так меня и сделали трэлем. Не было ни битвы, ни сопротивления. Просто надели скользкий аркан на шею, и на долгие, бесконечные годы жизнь была сломана.

– Мне нужно с ними договориться, – упрямо гнул я свою линию. – Они контролируют озеро и реку.

– Вот именно, – Локи наконец прекратил возиться с оружием и, собрав его, медленно поднял на меня взгляд.

В его глазах не было ни злости, ни страха. Лишь холодная, как эта портовая вода, насмешка.

– Они контролируют реку и озеро. И ни с кем делиться этим контролем не собираются. Особенно с такими сухопутными мабланами, вроде тебя и меня. Для них ты – мешок с костями, который смешно барахтается и пускает пузыри, если его бросить в воду. Они выслушают тебя, Кир. Они даже сделают вид, что поняли. А потом утопят. Или прирежут, если настроение будет хорошим. Если же им особенно повезёт, и они смогут тебя одолеть, то заберут твой ствол, а тебя самого сделают трэлем. Не сказать, что сухопутные трэли у них в большом почёте, но я уже доказал, что и мы можем быть полезны в грязном хозяйстве.

Я молчал, глядя на его упрямый затылок. Спорить было бесполезно. Локи был не просто упрям. Он был как прибрежная скала, о которую веками бьются волны, – любые доводы, любая логика разбивались о его травму, превращаясь в бессильную пену.

– Ладно, – наконец сказал я, разворачиваясь. – Я справлюсь сам. Без переводчика будет сложнее, но я найду способ донести до них свою мысль. А ты оставайся в Манаане. У тебя будет другое, не менее важное дело. Пригляди за нашими складами. Скоро должен появиться Соболь на «Золотом Дрейке» с первой партией груза – снаряжение, боеприпасы, оружие. Думаю, в этом городишке найдётся немало желающих поправить своё материальное положение за наш счёт.

Я не стал дожидаться ответа. И так было понятно, что он скажет. Точнее, не скажет ничего, лишь молча кивнёт. Спустился по скользким ступеням к своей плоскодонке, лениво качающейся у причала. Тяжёлая, неуклюжая, просмолённая, воняющая тиной и дохлой рыбой лодка. То, что нужно для моего маленького путешествия. На дне плескалась вода. Я нашёл треснувший деревянный ковш и принялся вычерпывать её. Работа была монотонной. Но она успокаивала и давала время подумать.

План, родившийся на обратном пути с болот в Манаан, был, по сути своей, до омерзения прост. Орда ургов рано или поздно упрётся к реку. Широкую и полноводную преграду на их пути к Манаану. Естественно, что они попытаются её форсировать. Вариантов у них будет два, и оба, как мне казалось, играли мне на руку.

Они могли пойти в лоб. Попытаться переправиться под огнём наших немногочисленных, но уже запланированных к установке пушек. Это была бы славная бойня. Прекрасно могло бы получиться – река, красная от крови, забитая раздувшимися трупами и обломками плотов. Зрелище, достойное кисти Босха. Они бы потеряли тысячи, но они бы прошли. Их слишком много. Но они так не поступят. Потому как не полные идиоты ими управляют. Расколошматить Витора ван дер Киила у них бы не получилось, будь они полными дураками.

А что это значит? Правильно, они пойдут ниже по течению. Туда, где берега более пологие, а русло лениво растекается, образуя мели и острова. И вот там-то они попытаюстя форсировать Исс-Тамас. Вот в этих лабиринтах протоков и тростниковых зарослей, мне и нужны были Люди Озера.

Они знали каждый изгиб русла, каждое коварное подводное течение, каждый омут, где на дне лежат кости незадачливых пловцов. Они могли стать моими глазами и ушами в этой войне. Они могли устроить засаду на переправе. Перевернуть неуклюжие плоты, утащить под воду сотни и дажде тысячи ургов, прежде чем те успеют издать свой предсмертный хрип. Они были идеальным, совершенным оружием для партизанской войны на воде. Но для этого с ними нужно было договориться. А договориться с ними – это было всё равно что пытаться заключить сделку с змееглавом, обещая ему вкусного остророга послезавтра. Шансов немного, но они были.

В конце концов, твердил я себе, это тоже люди. Да, немного другие, эволюционировавшие в иной среде, но в конечном итоге у них должны быть те же базовые императивы, что и у нас. Какие? Выживание, защита территории, продолжение рода. Нужно было лишь найти правильные слова. Или правильную наживку.

Вода на дне лодки почти кончилась. Я забросил внутрь небольшую, туго набитую катому с провизией. Оставалось лишь отвязать швартовы и отправиться в это сомнительное плавание.

– Подвинься, сухопутный самоубийца, – раздался за спиной до боли знакомый ворчливый голос.

На пирсе, мрачный как грозовая туча, скрестив на груди руки, стоял Локи. Он молча, с какой-то обречённой грацией, спрыгнул в лодку, едва не перевернув её, и принялся сноровисто, со знанием дела, разбираться с верёвками парусного вооружения.

Я скрыл кривую усмешку.

– Куда держим курс, адмирал?

– На мой остров, – неохотно буркнул он, не поднимая головы и яростно дёргая за какой-то узел. – Там, по крайней мере, воздух чище, чем в этой клоаке. И рыбы больше.

Три часа мы шли по воде. Воды озера были обманчиво спокойны. Свинцовая, тяжёлая гладь лениво качала нашу плоскодонку, словно баюкая. Локи предупредил, что дозорные Народа Озера могут атаковать в любой момент, вынырнув из мутной, непроглядной глубины. Но никто не напал. И это было хуже всего. Эта давящая, звенящая тишина и полное отсутствие видимой угрозы напрягали нервы больше, чем открытый бой. Выходило, они уже знали, что идут Восходящие. А значит, нас ждали. Ждали в конечной точке нашего маршрута, и приём этот вряд ли будет тёплым.

Остров показался из тумана внезапно. Скалистый, поросший кривыми, цепляющимися за камни деревьями, он походил на спину гигантского морского чудовища, заснувшего посреди реки. Мы причалили к узкой полоске галечного пляжа, и звук скользящего по камням днища лодки показался оглушительным в этой мёртвой тишине.

И тогда Люди Белого Озера вышли из воды.

Сначала поверхность реки всколыхнулась, пошла концентрическими кругами, словно кто-то бросил невидимый камень. А потом из глубины бесшумно, как призраки, поднялись фигуры. Они выходили на берег, и вода стекала с их бледной сероватой кожи, поблёскивающей в тусклом свете мелкой, почти перламутровой чешуёй. Мужчины и женщины. Высокие, неестественно стройные, с длинными, плавными конечностями и едва заметными перепонками между пальцами. Их лица были странно, холодно красивы и абсолютно бесстрастны, как у античных статуй. Взгляд их больших, тёмных, без зрачков глаз был подобен взгляду глубоководных рыб – пустой, невыразительный и видящий тебя насквозь. Они были почти наги, если не считать набедренных повязок из выделанной кожи и обилия украшений из речных раковин, тусклого жемчуга и отполированных до блеска костей. В своих длиннопалых руках они сжимали трезубцы и копья с острыми костяными наконечниками.

Они не говорили ни слова. Они просто стояли и смотрели. И в этом молчании было больше угрозы, чем в любом боевом кличе.