Презумпция невиновности распространяется и на Джулиано Руффини, и на его сына, и на художника Лино Фронджа. В ожидании завершения юридической процедуры, начатой во Франции, эта история так и остается неразрешенной, поскольку и мнение властей, и результаты лабораторных анализов могут быть оспорены.
Каждая картина, оригинальность которой поставлена под сомнение, может стать предметом тяжбы в расчете на компенсацию стоимости, как это случилось в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. В законодательном плане задача юстиции – определить степень виновности каждого участника и, следовательно, его ответственность. Но, как показывают факты, лишь искусствоведение, опирающееся на научные и историографические данные, способно пролить свет на это запутанное дело.
В этом смысле очень обидно видеть, до какой степени музейные сотрудники способны упорствовать в своих заблуждениях, а сами музеи – хранить молчание. Если произведение вызывает споры и сомнения, музеи забывают об их долге перед общественностью, стараясь «сохранить лицо». Их возмущают неприятные комментарии и упрощенная подача информации в прессе, но сами они не хотят высказаться вслух, чтобы разъяснить ситуацию и современникам, и будущим поколениям. Как показали недавние скандалы в мире искусства, подделки процветают благодаря молчанию. Чтобы хоть как-то сопротивляться самоуверенным фальсификаторам, необходима свобода речи.
Конечно, существуют и исключения, но в целом арт-дилеры более прагматичны и готовы к самокритике. Без сомнения, они охотнее признают свои ошибки, хотя тут на кону стоит и репутация, и их собственные финансы.
В основе нынешней проблемы с эрудицией, сбивающей с толку, лежит определенная концепция искусствоведения, сформировавшаяся в XX веке. Это своего рода башня из слоновой кости, базирующаяся на иллюзиивсезнания, как способа безошибочно отделять зерна от плевел. Вкратце она заключается в том, что специалист может определять атрибуцию путем одного лишь визуального анализа, основываясь на опыте, приобретенном за годы работы. Столетие назад Макс Якоб Фридлендер, директор картинной галереи в Берлине, резюмировал ее так: «Мне показывают картину, я бросаю на нее взгляд; нет необходимости в более подробном анализе, одного взгляда достаточно, чтобы я определил атрибуцию». Однако его методика оказалась не такой непогрешимой, ведь он, в 1928 году, одним из первых подтвердил авторство Вермеера, увидев портрет маленькой вышивальщицы, и дал тем самым толчок стремительному взлету карьеры Хана ван Мегерена, который фальсифицировал работы великих художников под покровительством своего преподавателя живописи. Совсем недавно такой блестящий искусствовед, как Филипп Костаманья, издал книгу (Histoire d’oeils[53]),в которой предложил восстановить концепцию всезнания в правах: «То, что я называю «глазом», способно устанавливать авторство на основании одного взгляда, – утверждает он, уточняя, что вместо «продолжительных исследований» тут достаточно «всего лишь момента узнавания».
В числе редких обладателей такой способности к распознаванию он называет, например, Сильви Бегюин, которой приписывает «исключительную прозорливость».
Но такая способность, хоть и помогла лучше изучить наследие прошлого, привела также к аккумулированию ошибок, о чем свидетельствует широко упоминаемый случай с сотнями картин, неверно приписанных Рембрандту – пока его творчество не было переосмыслено в ходе пятидесятилетнего мульти-дисциплинарного исследования, начатого в Амстердаме. В 1924 году венский историк искусства Ричард Оффнер изобличил многочисленные неверные атрибуции, вынесенные его коллегой Бернардом Беренсоном в отношении картин, которые продавал арт-дилер Джозеф Давин, к их обоюдной финансовой выгоде. В статье, посвященнойвсезнанию, от 1998 года, Эндрю Лэдис перечислил свои претензии к системе, порожденной XX веком, называв ее «чрезмерно интеллектуальной, механистичной, субъективной, мошеннической, коррумпированной, романтической, элитарной и некомпетентной».
Тем не менее она продолжила свое существование. Конечно, во многих случаях с подделками, распространившимися в последние десятилетия, искусствоведы и эксперты, даже честные, могли пойти по неверной дороге, и все потому, что дали провести себя внешним видом картин, как Бергот, скончавшийся от воспоминаний о желтой стене. Их очаровала отвлеченность этих работ и эстетизм, который они излучают. Это подтверждает их пренебрежение к провенансу открытых ими произведений. Даже при большом желании признать оригинальность работ, перечисленных в данной книге, как можно не обратить внимания на спорность, противоречивость и даже неправдоподобность их историй? Загадка, на которую нет ответа даже у экспертов.
Задавленная накапливающимися ошибками, такая нарциссическая концепция искусствоведения в наше время оказалась под угрозой из-за стремительного развития точных наук. Новые технологии наглядно демонстрируют материальность художественного произведения, которую «всезнайки» пытаются игнорировать. Их «знания» всегда масштабны и драгоценны. Конечно, наука в данном случае не является панацеей, о чем свидетельствуют многие изложенные в книге факты. Главным элементом комплексного процесса формирования знаний остается интерпретация данных. Тем не менее, несмотря на некоторые ограничения, наука становится определяющим фактором переформирования искусствоведения, которое может со временем стать глобальным.
Арт-рынок тоже не обладает всеми ответами. Ненадежность экспертизы тем более тревожна, что речь идет о громадных суммах. Невероятная стоимость в 450 000 000 долларов, которой достигSalvator Mundi, картина в очень плохом состоянии, атрибуция которой Леонардо да Винчи остается под вопросом, свидетельствует о безумии, царящем в сфере художественной коммерции. Неудивительно, что ее сотрясают скандалы – то с римскими скульптурами и кхмерскими головами, то с колоссальным расхищением общественных фондов в Малайзии, то со злоупотреблением доверием клиентов, обладающих колоссальными состояниями, то с поддельным ар-деко или королевской мебелью XVIII века, если не вспоминать самые последние…
Нет такой катастрофы, которая не постигла бы арт-рынок, ведь он практически никак не регулируется.
Поддельная реальность стала болезнью нашего времени. Поклоняющаяся культу внешнего, стремящаяся к невозможному, она довела наше общество до состояния, о котором Джордж Оруэлл не мог и помыслить. В эпоху, когда мошенничество обрело глобальные масштабы, высказывать правду – акт практически «революционный», как говорил этот писатель, и одновременно жизненно необходимый. Мы обязаны стремиться к истине хотя бы ради художников, которые отдали себя служению человечеству.