1.

Трудно поверить, когда тихо на реке, что она может встать на дыбы. С чего бы?

Тихо самоплывет река, а помнил ее вздыбленной, в завесе опрокинутого с небес дождя. Река тут не одна, их тут три, совпавшие в одном разливе. Могучая Кама накатывает волны, почти вровень с ней река Вишера, у которой и на особицу от Камы норов, младшая все же, впадающая. И река Колва, струйная, рыбная, с порогами невдалеке. Но слилась со старшими реками, как бы покорилась им, унялась. Три реки, три силы, отдавшиеся сейчас покою. Небеса смотрятся легкими тучами в прозрачной воде, солнце в воде гасит жар. И тишина особая — вода не шумит, когда себя несет, но и не безмолвствует. А все же тихо тут, и на душе спокойно, отбежали заботы.

Удальцов стоял на корме маленького пароходика, того самого, на котором в конце мая в бурю поплыл от Соликамска к Трехреченску Не верилось, что была тут буря. Дождь стеной изливался. Волны, как на море в шторм, вскакивали за борт, мотая кораблик из стороны в сторону. Но он плыл, и доплыл. И его до места доставил. Куда? А в тишину, в неведомое сбегал, вдруг устрашась.

Тишины не обрел. Страх, а вот страх в себе изжил. И все, что случилось с ним потом, оглядеть невозможно, как это широкое трехреченское пространство. Берегов впереди не видно. И по краям не видать берегов. Размахнулись реки, уйдя вширь. Случились и с ними в размах события. Не обдумать, не выстроить в цепочку. Все еще гудит в ней. Но одно вытончилось чувство, как некий зов негромкий, когда радуешься чему-то, повезло когда. Ему повезло все же. Рисковый, в риске живши, он умел этот звон везения уловить, как если бы ужал в ладонях верткого хариуса на быстрой речке. Он так и не успел порыбачить, а порыбачить тут сам Бог велел. Господь велел другим делом заняться. Он располагает, а ты, человек, лишь предполагаешь. Рванулся к тишине, а вырвался к женщине, которую полюбил, и она его. Рванулся, чтобы спину от пули киллера уберечь, а пуля здесь и застигла. Рванулся, заметался, решения пришлось принимать мгновенные. Друга его убили, за друга кинулся мстить. Поймал киллера, поймал заказчика. Дело? Редкое, почти невозможное, а он совершал. Высмелился, как и в молодой своей поре солдатской не посмел бы. Но это не главное, как оказалось. Главным была женщина. С ней плыл сейчас в ее родной Трехреченск. Она с подругой в каюте, вязать что-то принялась. Какие-то крохотульные вещицы. Это для Нины началась работа. Ждет ребенка. Вот как все обернулось за какие-то всего полтора месяца. От той бури на трех слитых реках до этих спиц вязальных, миротворящих. Но места тревожные, северные, тайга рядом. Рванет ветер, все поменяет, переиначит, затемнит небо, взметнет волны. Такие места.

К Удальцову на корму вышел капитан Глушаев, усохший, в морщинах старика, но совсем не старый по годам дядя. Года на два всего старше Удальцова, который был еще молод.

Подошел капитан, обратился, как к знакомому, фамилию не позабыл:

— Как это вы, товарищ Удальцов, ушмыгнули из Трехреченска, минуя меня? Со мной приплыли, и опять плывете. Но, стало быть, покидали наши места, так полагаю?

— Верно, покидал.

— И теперь, вроде с женой, плывете опять же в Трехреченск. Женщина эта у вас из известных, совладелица лесопильного завода. Как исхитрились? В столь краткие сроки, если прикинуть.

— Исхитрился. Туда с тобой, оттуда на вертолете.

— Ясно, когда большие деньги есть… — Как-то сразу заскучал Глушаев, в иную, не его и не для него, непонятную жизнь заглянув. — А парни мои, помните, погодки-матросики, они на берег сошли. Подались в город. Там у вас, в Трехреченске, мафию недавно разгромили. Теперь там вроде бы можно русскому человеку поспокойнее зажить. Стрельба, говорят, была, бой настоящий. Наших, уральских, если совсем возмутить, то пощады не жди. Если нас… — Глушаев вдруг смекнул, вскинулся: — А это не вы там, товарищ Удальцов, порядок наводили? Ha-ко, а я вам рассказываю! Смотрю, быстрый человек. Мафию под ноготь, красавицу под венец. Новый русский, одним словом. А дальше что? Для народа или для себя? Кто вы, если по совести? — Всмотрелся Глушаев в Удальцова, так близко сунулся к нему, что козырьком фуражки в лоб уперся. И все свои морщины приблизил, измученностью жизни, водкой — а такая и жизнь, что нельзя не выпить, — приблизил к Удальцову.

От вопроса было не уклониться, как и от козырька фуражки, и от глаз испытующих. Удальцов не стал уклоняться, ответил, как себе бы мог:

— Не пойму…

— Тогда ясно, — сказал Глушаев, довольный ответом. Отодвинулся. Зашагал куда-то по делам капитанским. Сходя с кормы, оглянулся: — Честный человек разве что нынче может понять? — Спросил и резко заключил: — Понять невозможно! Беда!

Удальцов к воде наклонился, ладонью зачерпнул тихую воду. Камскую ли, вишерскую, колвинскую? Понять было невозможно. Тишину зачерпнул, но и неотвратимость, как судьбу. Река, три реки слились в силу неотвратимую, как судьба. Места эти были судьбоносными, серьезными. Если вдаль вглядеться, синей полосой обозначалась тайга. Из нехоженых места. Из неведомых и поныне.

На палубу вышла Данута. Ее сразу обвеял ветер, все одежды вздул, а где и натянул. Будто из воды вышла нагая женщина. Устыдясь, она отбивалась от ветра, смирялась перед ним. И перед этим, там, на корме, жадно глядевшим на нее.

Она подошла, запыхавшись. Приникла, дыша рекой, им дыша, своим мужчиной.

— Хорошо у нас тут, правда?

Постояли, обнявшись. Что еще будет — кому знать? Господу лишь. Но сейчас им было благодатно, хорошо.

— Скоро дома очутимся — шепнула она. — Скоро, скоро, скоро.

2.

Круто взметнулась берегом пристань. Понизу швартовались кораблики. Высадившись, пассажиры долго должны были брести по крутому склону, чтобы взойти к городу. Но еще от кромки воды открывались глазам прибывших купола церквей. Чем выше всходили, тем выше вздымались церкви, себя кружа. Вспомнилось Удальцову, когда первый раз подплыл сюда, что подумал о Капри. Там тоже в небесах открывался городок. К небесам сейчас и всходил со своей Данутой. Какой там островок в Италии? Вот где обрел он островок Италии. Здесь, на самом краю севера уральского. И тут, кстати, полыхало сейчас горячее солнце, и морем пахло от речных просторов.

Нина и Николай шли поодаль. Набралось у них вещей сверх меры. Как же, побывали в Москве. Да и нужно было и то и это, когда стало ясно, что будет ребенок. Волочил Николай сумки и сумки. Ничего, сильный парень, а своя ноша не тянет.

Удальцову тоже всходить пришлось не без груза. Тоже и его Данута что-то там набрала в столице. Деньги были, денег было немерено. Отчего и не позволить себе, когда глаза разбегались. Глаза-то были по-былому устроены, когда ничего невозможно было купить из того, что подманивало. Но теперь она была здешней совладелицей миллионного дела. Да и он, ее загадочный муженек — ведь муж, так ведь? — он был богат, был несуразно как-то богат. — Откуда богатства? Понять невозможно было. В чем-то участвовал, что-то проворачивал, люди ему служили, и было их у него на службе много разных и всяких — людей и людишек. Нечестно разбогател? А как это — честно по нынешним нечестным временам? Про себя она знала, что у нее честное дело. Про себя про это помнила. Но ее дело, если сравнить, было крохотным. Так и будет крохами прибавляться. Он же, ее Вадим, уже мог все, почти все, а на ее фантазию трехреченской жительницы, уральской глухомани царевны, и вообще был каким-то крезом, что ли. Хочешь, залетай с ним в Италию, покупай там дом. Хочешь, кати с ним в озерную Финляндию, покупай там яхту и плыви, плыви из озера в озеро, из голубизны в голубизну. Он упомянул как-то, что у его фирмы есть три вертолета. Он и про самолет как-то помянул, что если надо, будет и самолет, находится где-то поблизости в готовности «номер один». Его машина, «шестисотка», была ею уже освоена. Сама разок посидела за рулем. Странно было вести эту машину, она угадывала мысли, кидалась, чуть руки прикасались, а мысли возникали. Из мечтаний, из снов была машина. И она, эта машина, была его, и ее тоже. Вот так. И все же, все же, а все же…

Удальцов, таща сумки, поглядывал на свою Дануту, шедшую на шаг впереди. Легко шла, напрягая бедра, но легко ступая все вверх да вверх. Он знал многое про женщин. Но такую, всходящую на полноватых ногах, такую прямоспинную, смело вскинувшую голову, такую в своей судьбе он не мог вспомнить. В первый раз досталась такая. Королевнами их зовут. Он вспомнил ее разно, все время припоминал ее всяко, не мог призабыть ее, какими бы делами ни занимался. Она была в мыслях, стояла рядом, шла, как сейчас, легко и статно, его шла женщина, его ступала королевна. Он был в нее влюблен, как это? — а по уши. Вот теперь и понял это выражение: влюблен по уши. Точнее не скажешь.

Она оглянулась, услышав его мысли, горячий ток их. Окликнула:

— Скорей, скорей!

Ясно, про что подумала. Он тоже про это же подумал. Там, в доме ее бабушки, когда все началось у них, в той же комнате с бревенчатыми из древности стенами, кедрами вековыми, они вот-вот и опять очутятся. А кедровый дух пьянит, а там в окошко река, сверкая, легла, а там небеса синеют над близкой тайгой. Или звезды в небе. Она пошла быстрей, и он, ее нагоняя, обгоняя, подхватив под руку, пошел так шибко, словно каждая минута у них была на счету, каждый миг промедления был горестной потерей.

Запыхавшись, будто запыхавшись, подлетел к пристани громадный «Додж». Выскочил из машины водитель, смутно знакомый Удальцову, из его команды парень. Кинулся отбирать вещи. Виновато молвил:

— Пароход пришел на двадцать минут раньше времени.

— В течение сходное угодил, — сказала Данута. — У нас на воде струится время, а не тикает.

Из «Доджа» выпорхнула ее подруга Виолетта, тонконогая и горделивая. Оправила строго платье воздушно-кружевное, кинулась к подруге. Не целовать, а оглядеть с близкого расстояния.

— Ишь, столичная, как вырядилась! А глаза-то какие там завела! Счастлива, да!? Вадим Иванович, с приездом домой. А что, коль похитили нашу первую красавицу, то вы, стало быть, уже и сами наш.

А он и сам сейчас — «нашим» себя здесь почувствовал. Городок этот переживал свой краткий миг лета, уральского, северного, когда все становится в природе прекрасным, но на краткий миг. На кратчайший. Зато и хорошо в таком на краю света городке, когда во всю оказывает лето, когда во всю набирают от солнца и дерева, и стены домов, и даже вот булыжники пристаньской, отчасти базарной площади. И эти купола по кругу на холмах или хотя бы возвышениях, и они в лето, в солнце себя окунули, засверкав матовым золотом. Быть тут своим, стать своим казалось прельстительным. Он себя в радости ощутил. Впереди еще будут скверные денечки, дожди зарядят, грязью замесятся улицы, ветер станет терзать стены и кроны, — все еще будет в этом северном городке, тоска тут на душу найдет. Но пока… А пока, и даже летним распрекрасным деньком, из каждого старой стройки дома струился печной дымок. Не было газа, тут готовили и летом себе пищу, разжигая русские печи, печурки, какие-то и совсем из древности камельки. Тут было все таким же, как век назад, два века назад. Побыть тут было милым делом, обосноваться, себя отдать этому городу было бы нелепо.

А все же, сейчас, тут было хорошо, душа возрадовалась. И это был родной город Дануты. А она вот извертелась, глядя жадно на свой городок, всматриваясь и в близь и в даль, в лица встречающих, в себя вглядываясь. Узнавая, не узнавая, чему-то дивясь. Иная вернулась, а потому и дивилась, чего-то в самой себе не умея понять. Она-то сюда надолго? Что ждет ее завтра уже? А потом, потом, а потом?

Ее обняла, разглядывая, бабушка, прижала к себе, отодвинула сразу, изрекла, припечатывая:

— Похудела там, но ничего, в порядке девка вернулась. — Поцеловала как-то по старинному, прикоснулась губами, как клюнула. Ей надо было, мудрой старухе, понять, какой из Москвы вернулась ее внучка. Счастлива ли с этим рослым да загадочным? Старуха оглянулась на Удальцова. Что ж, он стоил краткого поцелуя, стал своим. Что ж, да, это так, — своим стал, признала.

Покатили через город. Впереди «Додж», который мог вполне сойти здесь за «шестисотый Мерседес» — столь был величав и даже устрашал. За ним две «Нивы» сопровождения, где сидели крепколикие с автоматами. Но это были стражи порядка, люди Удальцова, их привечали. Избавители ехали. Те самые, которые искоренили, выпололи тут мафию, прихватив и городского мэра, купленного мафией с потрохами. Город помнил все. Свежая была история. Но и через сто лет ее будут вспоминать, превратив в легенду. Была на город порча накинута, но явился некий муж хоробрый, в бой вступил, порубил эту порчу, как головы рубили некогда драконам. Будет непременно такая легенда. Старинные города и живут легендами, украшая себя былым, чтобы не прозябать в действительном.

Кот Кмициц принял Удальцова без паники, не скрылся, а даже выгнул спину и потерся разок-другой о брюки. Коты настолько мудрее людей, что кажутся незамысловатыми. Но Ядвига Казимировна своего кота читала внимательно. И она изумилась поведению Кмицица.

— Принял! Узнал? Возлюбил! — восхитилась она. — А он у нас ошибок в человековедении не допускает. О, нет. — И старуха сама мигом разжалась, подобрела, стала домашней бабушкой. Призналась, упав устало в кресло:

— Заждалась вас! Да и дела лесопильные уже не по зубам мне. Данута, отчет у тебя в комнате на тумбочке. Как кажется, разворовать товар я не позволила. Да и то правда, что рабочие-то уже смекнули, что будет, если что, когда хозяйка вернется со своим стрелком. И его охранники все время меня сопровождали. Страх, что ни говори, созидательная сила. Кофе будете пить? Данута, ступай на кухню, сама берись за дело. Я устала, ожидая вас. Ждать да догонять — нет ничего хуже. Вадим Иванович, а как там Москва, управились?

— Управился.

— Отомстили?

— Отомстил.

— И правильно. Надо мстить негодяйству. И что же дальше?

— Вот, приехали, бабушка, — вступила в разговор Данута. — Дел и тут невпроворот. Или не так?

— Усидит ли? Удержишь ли?

— Держать не собираюсь. — Данута нервно себя вела, похаживала по своей столовой-гостиной, что-то переставляя на свой лад, что-то просто трогала кончиками пальцев. Вдруг подхватила кота, прижала к груди. Кот дался, повис, заурчал. Он был умен, и он понял, что следует именно в сей миг людских недоумений покорно повиснуть и наивно заурчать.

— Подарки! — вспомнила Данута. — Мы навезли кучу подарков! И тебе, мой хвостатый друг, и тебе тоже. Какую-то жратву заморскую. «Девять жизней». Целую упаковку в двенадцать коробок. А тебе, бабушка, кофейник электрический. Чудо-кофейник, сам варит, сигналы подает. И куртку из самой Швеции. Я примеряла, теплая, на осень как раз. И еще, еще и еще… Сейчас вручать?

— Потом.

— Когда потом-то?

— И кофе потом.

— Когда потом-то?

— Я побежала, дела. А с дороги вам следует под душем постоять. А уж потом… — Старуха молодо, припоминая, распрямилась, стремительно шагнула к двери. — Слетаю на рынок за земляникой. Заказала.

Ушла. И Кмициц важно удалился в свои в дому укромности. Умный кот.

3.

Никакого плана у него не было, когда согласился на предложение Дануты взять и укатить в Трехреченск. В Москве-де он свое дело исполнил, воздал за друга, поймал киллера и даже усадил за решетку заказчика убийства, — вот и надо было передохнуть, что ли. Или, если точно, укрыть себя от ответных ходов тех, кто тоже умеет мстить. Плана не было, но идея Дануты сама по себе показалась верной.

И вообще, потянуло в этот самый Трехреченск, счастьем озаренный городок, из сказки будто. Этакий Ново-Китеж, где случилось ему полюбить. Мы всегда возвращаться готовы к местам, где ухватили хоть кусочек счастья.

Мигом собрались, поехали. Сперва до Соликамска самолетами, с пересадкой в Перми, потом из Соликамска по Каме — Вишере — Колве до Трехреченска на катере-пароходике, на котором уже плыл однажды. И вот он дома, у себя, где даже кот его признал своим.

Вдвоем остались. Не полюбовники, а признанные, как супруги, поощряемые старой женщиной, которая все помнила, ибо память не стареет. Это было не без странности ощущение. Не надо было таиться, все было в их праве. Все было в этих стенах их владениями, но главное, что они совладели, он — ею, она — им. И они повели, очутившись в праве своем супружеском, иначе, чем украдкой когда. А — как?

Она вышла к нему, приняв душ, обмотавшись махровым полотенцем, мокроволосая, как русалка, но русалка у себя дома, в своих владениях. Расчесывала волосы, подходя. Приникла сразу и доверяясь. Он тоже был еще мокрым, еще не успел себя полотенцем обсушить. Она этим делом и занялась. Оберегая его плечо все еще под прилипчивым бинтом, губами касаясь его губ, что-то собиралась сказать ему, но раздумала, а все и без слов между ними было сказано, угадано, решено.

И как потом на еду накинулись на кухне. Бабушка, и его теперь бабушка, наготовила много чего. Под салфетками возлежали кушанья. Самые раззамечательные, изысканные, умело разложенные. А они накинулись на куски отварного мяса, на соленые огурцы, на хлеб, испеченный дома, в русской печи, еще горячий, ноздреватый, с дивным дыханием.

Ели, не присев, ели, руками подхватывая куски, вглядываясь друг в друга. Полотенца с них сползли к полу. Если б кто бы и заглянул с улицы в окно, — ну и что?

Послышались в передней шаги. Это вернулась с рынка Ядвига Казимировна. Застукает их нагишом на кухне. Ну и что? Семейные тайны-то, всякое случается.

Но шагов было много, не одна явилась бабушка. Кто-то чужой заглянет на кухню? И это не беда. Впрочем, можно было и одеться. Она — в халат нырнула, короткий и откровенный. Он пижаму натянул. Вот и все. Чем занимались тут? А тем и занимались, чем положено, когда и двух месяцев нет, как они стали мужем и женой. Он вдруг опешил, шепнул:

— Надо бы расписаться, Данута.

— И я подумала.

— Или даже в храм взойдем, как мечтали.

— Нет, Вадим. Геннадий погиб, а не своей смертью умер. Убили его. К алтарю душа не пускает. Да, кажется, и нельзя. Но в мэрию затащу тебя.

— Это я тебя затащу. Объявим? Вот соберутся гости, и объявим. Нынче же.

— Нынче же. А им будто невдомек.

— Ты людей не знаешь. Пересуды, намеки. Зачем это тебе?

— Оповещай. Но, учти, я с характером.

В дверь кухни постучали. Осторожно, деликатно.

— Бабушка, входи! — крикнула Данута.

Дверь тихонько приотворилась. На пороге стояла не Ядвига Казимировна, а Клавдия, та самая корешковая Клавдия из таежной заимки, у которой еще недавно был щербатый рот, а теперь цвела она золотозубой улыбкой. В протянутых руках была у нее плетеная корзинка, в которой рдела земляника. Дух ее сказочный, пленительный, неземной, хоть и земляникой была наречена, мигом ворвался в кухню и озарил тут все, прочие запахи влекущие потеснив.

— Это вам, с прибытием! — сказала Клавдия, сверкая золотом. — А уж мы заждались. Очкастенький тоже с вами явился? Нигде не видно.

— Через недельку прибудет. Доделает дела московские и появится. Здравствуй, Клава.

— В Москве какие у него могут быть дела? — сказала Клавдия, гася улыбку. — Самые-рассамые дела у нас тут начинаются. Город-то ожил. Будто порчу сняли. Мы, Вадим Иванович, о вас даже молебен выслушали. Во здравие и чтобы невредимым явился. Как о князе каком. Поп наш из молчунов, а тут целую речь произнес. Ваши парни, охрана от вас, строго ведут себя. Но глазами зыркают. Верно говорите, что очкастенький через неделю прибудет?

— А ты позвони ему, поторопи, — сказал Удальцов.

— Как это?

— А проще простого. Дам тебе телефончик, номер наберу — и говори. Пошли, сейчас и позвоним. — Удальцов принял у Клавдии корзинку, бережно передал ее Дануте.

— Как это? На почту, что ль, бежать? — насупилась Клавдия.

— Зачем же? — Удальцов приобнял Клавдию, повел в комнату. Там где-то, среди вещей нашел свой «сотовый», который ему был не нужен пока. Уехал, отгородился от Москвы, отгородился от дел. Но Симакову, раз такая спешка у женщины, грех было не звякнуть.

— Что, влюбилась? — шепотом спросил Удальцов у Клавдии.

— Заинтересовал мужик, — шепотом же ответила Клавдия. — Положительный. Не курит. Не пьет. И в плечах силенка. А что глаза с прищуром, так это от вашего московского угара. Здесь он быстро проморгается.

Удальцов нажимал тем временем на кнопки, долго набирал, но по памяти, а потому стал казаться каким-то фокусником. И никак не могла поверить Клавдия, что фокус у него получится.

— Ты, Юрик?! — вдруг выкрикнул фокусник и быстро передал аппаратик Клавдии. — Говори, женщина!

Клавдия недоверчиво, осторожно приняла в ладони телефончик, прижала к уху. Робко окликнула:

— Ты ли это, очкастенький?

— Я! Я! — заорал телефончик.

— А почему в Москве остался? Да я это, Клавдия! Помнишь, еще в баньке ко мне пристраивался?

— Помню! Как же? — раскричался в трубке Симаков. — А ты-то как?

— Помню, — потаенно отозвалась Клавдия. — Ну, припожалуй, что ли… Она, стыдясь, от Удальцова ладонью рот укрыла, да тот и не смотрел и не слушал, отошел в сторону. В окно глядел. Там, во дворе дома Ядвига Казимировна разговаривала с каким-то пришельцем. Был высок, даже издали сильным показался, из мускулов сплетенным. Лысоват, поджар, по-таежному одет в брезентовую робу. Высокие были для болота сапоги. И еще заплечный мешок приник к плечу, природнился. Из леса такие мужчины выныривают, а тут — из тайги. Вынырнул, что-то прикупит в городе и снова в свои лесные чащобы унырнет. Таким открылся Удальцову собеседник Ядвиги. Умел Удальцов, военный человек, сразу угадывать про мужчин, кто да кто, чем силен, где слабина в нем. Угадывать и надо было. В бою неведомый подвести мог. И нынче угадывать надо было, да не хуже, чем в армии. В делах, какие делал нынче Удальцов, тоже надо было быть уверенным в напарнике, в спутнике. Бой не бой, а сражение все время шло. И даже и постреливали в ином бизнесе. И даже… Да вот и он недавно пулями обменялся с одним бандитом. А совсем недавно киллера по свою душу заарканил, расколол, вывел на заказчика. Читать людей, что тогда, когда был военным, что теперь, когда стал бизнесменом, уметь надо было. И мигом чтобы прочтение состоялось. Первый взгляд, первая оценка — и в бой или работу, если проверил человека. Этот, во дворе, был из надежных по первовзгляду. Надежный — и все. Да и Ядвига Казимировна, разговаривая с ним, все время рукой дотрагивалась до его груди, до плеча, как друга лишь можно потрогать, удостоверясь в нем.

Удальцов взбежал в свою комнату, где уже лежали на кровати его вещи, которые успела разложить Ядвига Казимировна. Позволила себе. А как же иначе? Муж ее Дануты в доме появился, родной человек. И даже в графине коричневато изливался квасок. А как же иначе? Квасок этот Вадим уже одобрял, испив. Стало быть, в традицию следует квасок этот занести. Что еще? А вот, занавеска была отдернута. Верно, что можно и предложить глазам, как не речку серебром отлитую возле дома, синий, смелый мазок тайги неподалеку, как не эти беспечальные тучки в небе, пронизанном лучами.

Оделся быстро, по-солдатски, на себя в зеркало не поглядев, потому что зеркалили стекла окна, его, Удальцова, вписав в пейзаж, им и дополнилась картина. Он сам себя во все тут вписал. Где только не доводилось бывать, в каких красотах. Все не то! А вот тут было — то самое! Тут был его дом, нагрянул. А все потому, что в доме этом жила женщина, которую он полюбил? В женщине любимой все дело и было. Любовь здесь работала за мастера, а кисточкой ей помогал водить Господь. Так ли, нет ли, но, скорее всего, именно так.

Удальцов сбежал по лестнице в гостиную, в два прыжка одолев ступени. И сразу наткнулся на того, с кем разговаривала Ядвига Казимировна во дворе и кого ввела в свой дом. Столкнулись мужчины. Даже грудь в грудь ударились, друг друга оценив. Мол, в силе.

— А я к вам на минуточку, поприветствовать, — сказал пришелец. Его брезентовая куртка была в настое леса, еще не выветрилась в городе куртка.

Крепколикий, жаль, сильно облыселый со лба. Зубы крепкие, не изжелтившиеcя куревом. Улыбка красила пришельца, приветливой была. Не из доверчивых, не легкой вспышки, а приветливая. Такие не часто улыбаются, но улыбаются все же, если потянутся к человеку. Этот потянулся. Удальцов тоже к нему потянулся. Вот так, миг один, а сколь много случилось между ними. Приязнь случилась.

— Это наш краевед, — сказала Ядвига Казимировна, представляя. — А еще аптекарь. А еще лекарь. Но лечит таежной всякой-всячиной. Облепихой, морошкой, корешками. Справедливый к тому же. Словом, русский, глубинный. Не перевелись еще такие «во глубине сибирских руд»…

— Все рассказала, всю биографию мигом выложила и даже сверх оной, — сказал пришелец, снова улыбнувшись, старозаветно, когда умели медленно улыбнуться, но запоминаемо. — Аптекарь, точно, по тайге хаживаю, что тоже точно. Справедливый ли, про это не умею понять и никогда не пойму. — Он протянул Удальцову руку, было его пожатие крепким в ухвате. И в глаза смотрел, руку ужимая. — Зовут Олегом, по батюшке Олегович же. А фамилия для сих мест весьма громкая. Строганов я. Не поручусь, что из баронов-графов, которые от Ныроба до Перми тут всем когда-то владели, все же Строганов.

— Какая-то веточка от Строгановых тянется, тянется, — сказала Ядвига Казимировна. — Все мы веточки. Я, как бают, от князей Вишневецких росточек чахленький. А все же, но, может, и от Радзиевиллов. А — что? Начало у каждого где-то ж начиналось. Вот Олег Олегович, Строганов наш, аптекарь здешний, он, я уверена, из прямых наследников. Стать есть.

— Слава не великая, если по официальной тропе следовать, — заметил негромко Олег Олегович. — Богатеи солеварни держали, заводы, города подмяли, что Соликамск, что Усолье. Иные из этого рода поморских крестьян, разбогатев, к царям приблизились. Баронами стали, графами. И чудили иные. И кровь народную, так сказать, сосали.

— Все сосут. Но не все край поднимают, храмы возводят, гимназии. Все норовят во графья, но не все за Родину в бой идут. — Распрямилась Ядвига Казимировна, важной стала. — Мои предки тут почему оказались? В ссылку за пороги угодили. А за что? А за то, что Польшу свою хотели независимой сделать. Не лизоблюдствовали. Слаб человек, жаден до чинов и званий и до денег жаден. Но все же случаются и среди людей люди. Вот так… — Ушла, поняв, что сказала слова торжественные, когда и верно, надо после оных торжественно ж удалиться. Сцена. Мы все играем в пьесе, имя которой жизнь.

И вот, на сцене остались двое: Удальцов и Строганов. И еще Кмициц откуда-то вышагнул, доверчиво отираясь у ног мужчин. Кот тут был кстати. Режиссер, случись ставить ему спектакль, где затевался мужской разговор, мог бы и до кота додуматься. Но кот на сцену не дал бы себя вывести. А тут сам появился, создавая правду жизни.

— Наслышан про вас, — сказал Удальцову таежный пришелец. — И даже как-то по телеку усмотрел. И в газетах почитывал. Урывками, правда. Но важно глаза в глаза. Вы, Вадим Иванович, взяли в жены женщину, которая в замужестве первом была…

Эта женщина как раз возникла на пороге. Напрягшись, ужав губы, стояла. Спросила, подойдя:

— Объявились?

— Объявился.

— Долго это вы в бегах пребывали. А я замуж выхожу. Вышла.

— Жизнь продолжается, Анна Сергеевна.

— Как он вам? — Данута прямой вопрос задала, может, и неуместный. Но уместность вопроса еще себя подтвердить сможет, когда ясно станет, что за человек явился, кем он был Дануте, ее мужу покойному.

— Вот, разглядываю бесцеремонно. — Олег Олегович улыбнулся, скрасил улыбкой слова, эту явную бесцеремонность разговора. — Вроде, из случая, но не случай.

— Бывают и счастливые случая.

— Вы тут поговорите, а я пойду, — сказал Удальцов. И пошел к двери. В спину услышал:

— Он был другом Геннадия. — Данута тихо проговорила, но расслышал Удальцов. — Пойми, прошлое не может не окликнуть.

Удальцов вышел из дома. К синеве в дали таежной. Там, в тех местах, и был убит муж Дануты. Окликнула тайга прошлым. Из близкой дали окликом.

4.

Нельзя было откладывать с браком, в этом городе не смогли бы понять, что он и она считают себя мужем и женой, да недосуг им, вишь, расписаться. Как это? Если не в храм, понятно, не из девушек, из вдов невеста, да еще от погибшего мужа вдова, если не в подвенечном платье, не перед священником, то уж в загсе-то необходимо — нужно побывать. И чтобы торжественно все было, с цветами, с обрядной суетой, машины бы чтобы у подъезда мэрии, где был загс, столпились бы. Если такой брак, как этот, то на весь чтобы город праздник. Самая богатая женщина в городе и уважаемая к тому же, музеем Пушкина и Мицкевича «за так» руководит, его пополняя и на всю страну прославляя, если такой брак, когда мужем становится некий герой из пришельцев, некий спаситель — во истину! — города их от черного волка, от мафии избавитель, то уж извольте и закатывать свадьбу на весь город. Потом и даже вскоре, эта свадьба войдет в легенду. С нее и началось тут избавление, одернулись с небес черные тучи. Проглянуло солнце.

Свадьба на весь город. Да и понаехали из даже Соликамска, из даже задымленного города химиков Березников, из даже самой Перми. Что там, из самой Москвы десант нагрянул. Это друзья жениха. Его команда. Их, как витязей, в городе отличали. На свадьбу эти московские явились в камуфляжных костюмах, иные и не пряча автоматы. Впрочем, очень нарядные были и в диковенных ошейниках этих, что «бабочками» зовутся. Ну, прямо как при инаугурации генерала Лебедя, которую показывали по всем программам телевидения. А что, и у нас, в Трехреченске, не хуже торжества. И даже, если подумать, то и выше по рангу. Не политика тут правила бал, а — Любовь.

Явился в числе первоприлетевших и Юрий Симаков. Сразу стал всем руководить, деньгами сорил. Не понял, не сразу уразумел, что не в деньгах суть дела. Город праздновал свадьбу, но и избавление. Праздновалась надежда. Ликовали люди.

Но, конечно, как бы и встарь поступили, когда народу выкатывались на площадь бочки с водкой и пивом. Удальцов велел сделать так же, почти так же, чтобы площадь перед мэрией стала бы открытой для народа, чтобы угощался бы народ и питьем и едой. Как когда-то — молва жива! — бывало, когда тут Строгановы в разные годы и в разные столетия пиры задавали. Поводом бывали и их собственные юбилеи, рождения и свадьбы, но и тогда гуляли, когда храм бывал возведен, солеварни новые запускались. Еще помнят в этих краях, как один из Строгановых, женясь на красавице с фантазиями, по ее капризу, лето в зиму обратил, повелев все дороги и все придорожья в городе Соликамске солью засыпать под снег. И на санях невесту к храму подкатил, полозьями скрипя до изморози в спинах. А что, и нынче так же. Говорят, что в Москве, совсем недавно, когда Никита Михалков, боярский сын, снимал свой фильм, он всю Красную площадь щедро усыпал солью, ибо снимать приспичило зиму-зимушку на Москве летом. А мы чем хуже? Только у нас не фильмы крутят, а замуж красавицу и умницу местную выдают. И у нас тут от разбойной мафии вышло избавление. И герой-избавитель, тот, кто убил черного волка, сам под пулю угодил, но уцелевший — хвала Господу? — сам этот герой и берет в супруги красавицу трехреченскую.

В колокольный звон погрузился город. Великий праздник развернулся. Не церковный, не про Конституцию, не в честь кого-то, а в честь своей радости, в честь — надежды. Наново заживем! «Горько, горько!» Это вам повыше присяги будет на Конституцию, которую могут и переписать.

Расписали их в загсе, уныло поздравив, вышли они на площадь. А вот там уже столы в парке расставлены были. Много столов, во всех аллеях установлены были. За один и усадили молодых. В самом центре парка. На круглой площадке, где цвели белыми свечами в небо с десяток каштанов. Везде были ели да сосны, а тут возносились каштаны. И тут еще портрет Ленина из мелкого крошева кирпичного был установлен. Среди каштанов. Неподалеку от березовой рощи. Центральнейшее место в парке. Портрет был не шибко большим умельцем сделан. Но Ленин сам на себя все же походил. Можно было узнать. И не был этот из кирпичного крошева, из былого-то крошева человек-вождь по нынешним временам поруган, выщерблен — нет, не был. Цел остался. Стоял в должном наклоне среди каштанов зацветших ныне, в середине северного лета. Щурился Ильич.

За столиком под каштанами разместились самые близкие. Конечно, Ядвига Казимировна, нарядная, с кружевным старинным воротом под подбородок. С ней рядом сидел доктор Ян. Был он чуть-ли не камзоле прошловековом. Полячка. Поляк. Они сберегли свои наряды. От дедов, от бабушек. Крепкие это были люди. Почтенные в городе. Были и подружки Дануты, а как же. Виолетта, которую хоть на любую сейчас московскую тусовку привози. Нарядная, от какой-то фирмы парижской платье заимела. А как же! Она была тоже в городе наиуважаемая. Зубы-то у многих тут перед ней себя раскрывали. Она тайное ведала о людях, как и доктор Ян. Чуток поменьше тайны, а все же. Ведала про боль и страх человеков, сограждан своих. Ее тоже чтили-почитали. Две пристарившиеся и родственно похожие дамы были. Подруги. Священнослужитель, странно худой, со впалыми щеками. Нынче-то, Господу услужающие, все больше полнотелые, пышнобородые. Этот, местный поп, был худ, бороду не завел, одет был в рясу, не новую, но опрятную. И глаза у него были промытые, светились. Неужто и в самом деле в Бога веровал?

И был тут, за этим центральным столом под каштанами, примостился у самого края, друг Геннадия, погибшего мужа Дануты, этот вот свидетель из былого. Был, был. Не обойтись без свидетелей из былого. Он робу свою таежную снял, кинул под ноги. В ногах у него и заплечный мешок уместился, собакой улегся в ногах и стал даже похож на собаку, приникшую к ногам хозяина. Чуть что, а роба таежная уже надета, мешок на плечо закинут. Чуть что, и сорвался в тайгу человек.

Виолетта поднялась, вскинула руку, потребовала слова. Все, конечно же, приготовились внимать, разом притихнув. Даже от соседнего стола подтянулись. Корешковая Клавдия подбежала, рот ладонью ужав, будто вспомнила, как эта нарядная дамочка совсем недавно в ее зубах шуровала. Подбежала, таща за собой Симакова. Он был в суете, не сидел за столом, распоряжался везде, во все вникая. Но тут рядом с Клавдией оказался, она его и подхватила под руку. Подвела, заставила смолкнуть. Да, Виолетта внушала если не ужас, то громадное уважение, хотя была мелковата, тощевата, замысловатый наряд пышной ее не сделал. Помолчала, задумалась, начала тост:

— Знаете ли вы, друзья, что тут у нас сейчас происходит? — спросила. — Свадьба? Верно. А еще что? — Поглядела на всех за столом, привычно всматриваясь в рты и рты, ибо была врачевательницей зубов. И рты ее слушателей ужимались, робели. Только Удальцов не сробел, ибо не знал тех мук, коими наделяла своих сограждан Виолетта. Пожалуй, и доктор Ян не сробел, усмехался вот, хотя был далеко не благополучен по части зубов, они у него были в щербинах, иные и притемнены. Но — свои пока.

— Слушайте! Слушайте! — поднял руку доктор Ян. А вот Олег Олегович, воспользовавшись мигом, когда все застыли глазами на Виолетте, взял да и смылся, робу и рюкзак прихватив, незаметно исчез — был и не стало.

— А то у нас сейчас происходит, продолжила свой тост Виолетта, — что, весьма возможно, мы сейчас с вами вступаем в новую полосу жизни. Не обещаю, что всем нам будет легко. Но вот души наши…

— Горько! Горько! — тихонько молвил доктор Ян.

Удальцов послушно вскочил. Поднялась Данута. Как можно было ослушаться доктора Яна? И разве не мил им этот древний призыв? Они приникли друг к другу. На глазах у всего города. Это не малость, когда так вот, у всего города на глазах…

— Ну, вы меня поняли, — сказала Виолетта и уселась, осторожно оглаживая нарядное свое платье. И почему-то опечалилась сразу, глядя на слишком увлекшуюся в поцелуйном обряде подругу.

А Дануте было радостно, странно было. Весь город смотрел, не осуждал. Случаются такие минуты краткие, когда люди отрешаются от недоброты своей, от завистливости, от готовности к пересудам. Случаются, редко, но все же перепадают людям такие мгновения. И сейчас так и расположились все к доброте, все к независти, все тут, кого углядеть могла Данута поверх плеча своего Вадима. Сильноплечий был он, надежный, она любила этого человека. И на весь город утверждала свою любовь. Она отникла от него, взяла под руку и повела. Верно, надо было им пройти от стола к столу, гостей поприветствовать надо было. И тех, кто близко сидел, и тех, кто вдали разместился. Обрадовало ее, что столы были заставлены одинаковой едой, что бутылки были на всех столах с форсистыми этикетками. Шепнула:

— Хорошо, что у всех на столах не скупо. Уж пировать, так пировать.

— Само собой, — кивнул Удальцов.

Он шел, ведомый. Он не главным сейчас был, она главной сейчас была. Своя всем тут. Он же был пришельцем. И только вот входил в особенность эту, в чувство это, когда человек начинает осознавать себя своим среди людей, даже ему и незнакомых. Он такое чувство в армии иногда ухватывал. Вдруг парни из команды, направленные на дело, на бой, самоосознавать начинали, что они одна сила, что они надежны друг для друга. Нет большей радости. Краткая радость все же. Затемняется вскоре. Но то было в армии, на службе, когда автомат в руке, когда смерть рядом, вокруг, в воздухе. Здесь, а сейчас, под мирными небесами, было просто в радость идти от столика к столику, вздымая бокал с вином, здороваясь, улыбаясь, идя следом за Данутой, которая была счастлива, светилась счастьем. Была она угадливо одета. Не лучше многих тут женщин, не попыталась перещеголять их, выставиться богатством. Скромное платье, в ее цвет. А какой у нее был цвет? Вот этот вот, вроде в синеву, как глаза. Догадался и Удальцов не выряживаться. В рубахе был, но из таких, что плечи облегают, воротом подпирая, прямя шею. Да, дорогая рубашечка. Но с виду скромная. И брюки надел тоже без затей, без всяких там фирменных нашлепок, хитрого кроя, когда ноги прямеют и у кривоногих. Ему не нужно было себя подправлять. Природа не обидела. Он шел вольно, обучен был такому шагу, он был армейской выучки, но той, когда солдат один действует, выстилает шаг, а не печатает. В крови жила разведка, был штатным ныне, а все же «альфовского» разлива.

Шли от столика к столику, прикасались в звон фужерами, шли в потоке приязни, улыбчивости, каких-то фраз одинаковых, но и разных, ибо люди были разные, всяк был сам по себе. Слова, впрочем, были не важны. Неверно это, что слова много значат, смысл их часто бывает сокрыт, неправдив по сути. Важным был этот вот ветерок, что ли, приязни, который скользил по дорожкам парка. Пьяных возгласов не было. Это уж потом начнется ор. Потом, потом. Не обойтись без ора свадебного. Но пока ветерок мягкий подувал, удалась на радость погода. Тут, в этих краях, капризной бывала погода, чуть что, и вдруг дождь, ливень. Тучи в темноту. Но пока и с погодой все удалось.

Так дошли они до самого дальнего столика. Тут сидели мужики, уже сильно поддавшие, не удержались, но вскочили, стаканы в звон свели.

— Отличной водкой угощаешь, хозяин, — сказал один из подвыпивших. Это явно был сезонный работяга. Расхристанный, хотя не поленился, галстук нацепил. И вообще, бывалый был, всматривался, оценивал и, хоть и кривовато, но улыбался. — Своя водочка-то, фирмы собственной. Я ребятам доверительно сказал, чтобы пили без страха. У себя на свадьбе фальш не поставит. Верно я говорю?

— Верно, — сказал Удальцов. Отпил из фужера, проглотил слова подвыпившего, попытавшегося омрачить ему радость.

— Надолго к нам? Или — перелетная птица? На сезончик свадебный? — спросил еще кто-то из сидевших за последним столом. Трудным оказался стол этот, трудны были его обитатели, как и всегда трудноваты бывают гости в конце свадебного стола.

Сами себе место в конце свадебного стола определяют, сами же и в обиду входят. А может, в обиде живя, и оказываются на чужом празднике? От таких обиженных и начинаются на пиру разборки. Но не тот был жених здесь. С ним было лучше в мире пребывать.

Да подоспели и парни в камуфляже, охрана Удальцова. Они знали, когда встать рядом. Это были из столицы парни. Все умели, если о драке разговор. Сам же жених этот недавно себя показал в перестрелке. Нет и нет, с ним затеваться не следовало. Невеста была тоже не просто там краля городская, а была она крепкой хозяйкой большой лесопильни. И не вдруг богачка, а наследница. Здешняя, словом. Нет и нет, с такими супругами затевать что-то, чтобы душу отвести, злобу потешить, ту самую зависть, про которую не хочется думать, а она уже в печенках сидит, — нет и нет, лучше поосторожиться.

А все же у последнего в парке столика Удальцову настроение поиспортили, как если бы кто мазнул по нарядной рубахе грязной пятерней.

Заслоняя собой Дануту, — кто их знает, разобиженных на самих себя, — Удальцов пошел от стола. Их проводили улыбками. Кривоватыми, не от души. А все же свадьба. А все же гости.

— Знаешь их? — спросил Удальцов жену.

— Перелетные птицы. Сезонят… — Холодно ей стало. Прижалась к мужу. И верно, налетел ветер, неведомо откуда взявшись. С разлива трех рек? Из самой тайги?

Впрочем, свадьба продолжалась. Издали донесся призыв:

— Горько! Горько!

Но за спиной послышалось короткое словечко:

— Ужо!

Удальцов обернулся порывисто. Нет, послышалось. Те, у последнего столика, все еще стояли, кривовато раздвигая алчущие губы.

— А мы собирались тихую гавань здесь обрести, — сказала Данута.

— И обретем. Шпаны убоялась? Не нам, Данута, таких страшиться. Подметем твой городок. Наш городок…

5.

Свадьба позади. Утро глянуло в просветы занавесок. Ох, уж это утро после свадьбы. Самое из самых вопросительное. Да, конечно, они не вчера сошлись, все уже в первый пригляд случилось между ними, но у свадьбы есть свой распорядок, послесвадебный взгляд, своя проверка.

Света в комнате было достаточно. Приподнявшись на локте, Удальцов вгляделся в лицо спящей жены. Понял, возликовал, что любит эту сном схваченную женщину, что любит ее — вот такую, не порозовевшую от сна. Она не спала, потянулась к нему.

— А я все жду, когда проснешься, — шепнула.

Были у него женщины, а вот жены не было. Странное чувство пришло, владетельное, что ли. Его была, в паспорт занесена. Не пустой все же обряд. Штамп, а все же, всего лишь штампик, а установление в жизни. Она поднялась, иначе как-то поведя себя. Иначе, свободнее. Не стесняясь, подошла к окну, глянула за стекло, зная, что он уставился на нее, на нагую. Но женщина знала, что она жена этому, кто разглядывает ее жадно, радовалась женщина, что муж так смотрит. В силу входила, во владения мужем вступала. Любовница бы стала играть, устыдилась бы вдруг. Эта — утверждалась. Жена. Знал он женщин, да нет, не знал. Наново придется познавать. Жену обрел.

Из недр дома приструился запах кофе. И вот еще вроде как тещу обрел. Полячку, с гонором, с традициями шляхетскими, хоть и занесло ее на край света, а еще и за пороги, за разлив трех сильных рек, в места, куда труден путь. И живет здесь, родилась здесь, сохраняя себя в польском шляхетском укладе. Непростая женщина. Но он с ней поладил, с такой вот тещей на краю света. Он сказал:

— Верю, город меня примет. А я расстараюсь.

— А как же твой бизнес, дела эти полутемные? — Обернулась, сильной поведя грудью. По глазам как бы провела, в жар кидая.

— Иди сюда!

Когда обнялись, прильнулись, он шепнул в хрипоту:

— Все думаю, думаю… Ты роди мне, а, роди мне сына.

— Расстараюсь… А может?..

Тихонько скрипнула дверь. Это кот возник на пороге. Но он не стал вступать в комнату. Понял, что привычный свой маршрут придется ему по утрам менять.

Они пили кофе внизу, в столовой, заставленной старинной мебелью, такой самой, как там, в Варшаве, где никогда не была Ядвига Казимировна. Но память ее предков эту мебель собирала. Свозили из Перми, покупая при случае. А то и из Москвы приволакивали именно что волоком через пороги. Это фортепьяно с медными канделябрами, это кресло-качалку из прошлого века. И картины, пейзажи не здешнего лика. Портреты, не здешнего люди лика. Или эта скатерть крупной вязки с бахромой из нездешней пряжи. В углу, возле часов распятье было ухранено. Католическое. Но разве Христос на кресте принял страдания во имя лишь католиков, православных или, может, протестантов? Напридумывали попы. Он был для всех, в него поверивших. Один. Он и главенствовал в углу за старым ящиком часов, конечно же, с кукушкой. Бог и Время — все правильно.

— Забегал рано утром Олег Олегович, — сказала Ядвига Казимировна. — Томился, отказывался, но чашечку кофе все же принял. Дичиться стал. Я ему ни слова. Он мне ни слова. У кота нашего, подхватив, спросил: — «Как тебе живется, котяра?» Странный народ все же мужчины. Узко мыслят.

— Зачем явился-то? — хмуро спросила Данута. — Он вроде не из опохмеляющихся. Ты водки ему не поднесла?

— Отмахнулся. Посидел, поцедил кофеек и вскинулся, убежал. Заплечный мешок на плече, в робе своей. Теперь жди его в городе через месяц, а то и осенью уже. Таежный аптекарь, корешковый кудесник.

— Нет, ему что-то нужно было, зря не пришел бы, — сказала Данута.

— А вот Кмицица спросить захотел, как, мол, тебе живется, котяра? — Ядвига Казимировна беспечальной была. Она пребывала в радости. Все у ее внучки любимой ладно пошло. Уж старуха-то умела понять, что там в Данутиных глазах за свет такой светится. В дом старый, в гнездо это польское на чужбине вселялось наново счастье. Новое, иное, с горчинкой, разумеется, как крепкий кофе без сахара, но — счастье.

А все же, не удержалась старуха, спросила:

— Чем тут у нас заняться собираетесь, Вадим? Или просто передохнуть вырвались? Да и заслужили. А может, в какие-нибудь теплые края полетите сладкой парочкой? Я бы, была бы молодой, да с таким бы спутником, да при деньгах, я бы сейчас… — задумалась Ядвига Казимировна, погасли у нее глаза. — Нет, не знаю, куда себя бы девала. Из моей старости уже не видно такого местечка. Здесь бы и осталась, в нашем Трехреченске. Старые не должны давать советы молодым. Фантазия устала.

— А сами-то вы, Ядвига Казимировна, не хотите, ну, в Варшаве побывать? Слово только молвите, доставим. У меня в Варшаве агент живет, дом у него весьма вместительный. Сад. Малину дивную выращивает. Устроить вам поездочку?

— Нет, я тутошняя полячка. Нет, Вадим, нет. Вот доктор Ян съездил, а вернулся скучнее скучного. Мы уже до конца здесь. Родина. И мы тут не без пользы. А там, в Варшаве, я и по-польски б говорила, как Скалозуб какой-нибудь. Смешной показалась бы. Нет и нет!

— И мы пока никуда. Нам, бабушка, сладкой парочке, надо тут, у себя дома, побыть. Ведь у себя, Вадим?

— Где жена, там и муж.

— Не шути. Пообдумать кое-что надо. Да тут и укромней, безопасней за порогами-то. Ты думаешь, бабушка, Вадима не станут доставать, мстить ему? Он отомстил, теперь ему станут мстить.

— Средневековье какое-то, — удручилась Ядвига Казимировна.

— Хуже, оружие страшней. Информация в миг достигает. Киллеры шныряют, как тараканы.

— А пошла за меня замуж, — сказал Удальцов.

— Так ведь любовь… И вообще, я рисковая. — Данута глянула на часы с кукушкой. — Мне пора на завод. Я теперь сама-одна там. Бабушка, ты новых людей не приняла?

— Человек пять. Напросились. Мы вовремя зарплату выдаем.

— Кто да кто?

— Дело знают. А кто да кто, никто этого про наш народец сплавной не ведает. Люди. При паспортах. Впрочем, паспорта у нас и фальшивые случаются. Но в работе старательные. Я по работе о человеке сужу. А вы, Вадим?

— Отчасти только. Человек в наше время совсем в нелюди подался.

— Особенно при нынешней власти. Что придумали? Демократию! Это в России-то? Сталина не хвалю, но хвалю. Умный был дядя. От ума и безжалостный. А ваш Петр Великий, если посчитать, не столько же людей извел? А Иван Грозный? Да та же Екатерина-перина? Помнят Сталина потому, что недавний изверг. Забыли про Петра. Давно было, когда он костями свой град на Неве устилал. А иначе бы не построил. Уговорами? Нет, народ наш не уговариваемый. Вот мы и имеем нынче не разбери поймешь что. К Богу кинулись. Но разве храм похож на клуб? И разве наши нынешние попы не выдают себя с головой, сытость свою, свечи пронося пузом вперед по телевизору? Русский поп, во истинно в вере, худощеким был. Приголодовал часто. В постах. Вера не полнит, а наполняет!

— Записать надо эти слова, — рассмеялась Данута. — Афоризм.

— А ты и запиши. Я вообще, зря говорить не обучена. Знаешь, полагаю.

— Про тебя я мало что знаю, бабушка. Строга? Нет, добра. Вспыльчива? Нет, отходчива. Жадна? Нет, щедра.

— Умна, одним словом, — сказал Удальцов.

— А вы подлиза, Вадим, — зорко глянула старуха. — Ладно, чего уж, вы мне по сердцу. Отчаянный. Совсем поляк, если в глубину заглянуть.

— Нет, я чистейший русский.

— А вдруг, а если в родословной покопаться?

— Русский, русский.

— Ну, тогда настоящий русский. Из добротных. Повыбили русских-то, не уберегали, расходовали во всю. Клали и клали. А теперь хотят среди русских вождя найти, чтобы повел. Вожди, между прочем, штучный товар. Если о лесе, вождь — это мачтовый ствол, прямой, с лесной опушки. А мы опушечный лес почти весь вырубили.

— Бабушка, как моя кофта? Примерила?

— Собираюсь. Не за кофту страшусь, за себя в зеркале. — Старуха накинула на плечи платок, сразу поменяв себя под платком, в иную вводя себя роль по жизни. Пристарилась, прибеднилась, обыкновенной местной старухой стала. — Я с тобой. Дела буду тебе сдавать, хозяйка. До рублика чтобы. Сумку с завтраком прихватить?

— Термос с кофе, пожалуй.

— Чай, чай у нас пьют, хозяюшка. Или квасок. Или еще морс морошковый. Пошли, что ли? Вадим, ключи от дома на тумбочке в прихожей. Кмициц свои ходы-выходы знает. Если выпить надумаете, то загляните в холодильник или в буфет. Хозяйничайте, одним словом.

— Как моя охрана при вас? Не лезут не в свои дела?

— Пай-мальчики. Им и нравится быть пай-мальчиками. Разбойники, если молоды, как воск. Могут и честными стать, и грабителями. Какими лепить их станут. Здесь, вам следуя, ваши парни нимбы носят. Спасители, законопослушники. Наши крали в них повлюблялись.

— А они у меня и вообще не разбойники. Время разбойное, если вдуматься.

— Вот я и говорю. Воск. Иное подует что, они иными станут. Разбойник станет монахом, отшельником, пчеловодом или охранителем природы. Воск, воск. Но время пока разбойное. Пошли, хозяюшка.

Ядвига Казимировна укуталась в платок, подхватила сумку, пошла к выходу, себя готовя для улицы. А там, едва распахнулась дверь, ветер объявился, северный. Там, на улице, нетепло было, с ночи от дождя просыхали деревья. Там, на булыжниках, лужи рябили от ветра. Места суровые тут были, хоть и в лето вошли.

Вадим с порога смотрел, как две женщины, удаляясь, переступали через лужи. Одна, не узнать было в сутулости под платком, была Данута, его жена. Другая, сутулясь в платке навстречу ветру, была ее бабушка, вроде как теща ему. Он же тут, на пороге этого дома с котом у ног, — он был своим, становился своим. Ветру этому из тайги — своим. Трехречию в близкой дали — своим. Кот признал, терся у ног.

6.

Юрий Симаков, едва женщины скрылись за углом, объявился на улице, издали помахал, как на флоте, давая отмашину. Мол, путь открыт. В руках его были банки с пивом, крупные банки, издали бахвалились золотом этикеток. Появился Симаков, отмахал сигнал свободного плавания, побежал, шлепая по лужам, спеша навстречу обряду. А как же, была свадьба, надо и опохмелиться. Не в смысле, что алкаши они, а в смысле, что таков обряд. В доме у Удальцова наверняка было все, а надо от себя принести, пивко это выставить и испить именно что вне дома, на улице, когда женщины куда-то уволоклись.

Подбежал, банки с треском отворил, одну сунул Удальцову, к другой сам припал. В пене губами утонул. Потом, отдышавшись, молвил радостно:

— Хорошо тут? Родина!

Но ветер строжал на этой Родине, порывался все куда-то и откуда-то. Суровый все же край. Вчера было тепло, сегодня стало на осень московскую походить ближе к зиме.

Юрий Симаков замерз, подался в дом. Спросил с порога:

— В дом-то можно?

— Входи. Почему спрашиваешь?

— Судьбу меняешь, Вадим Иванович. Я для той судьбы другом был. Это как одежда. Для рыбалки — одна, на работу — другая. Для визитов совсем уж не понять, какая. Человек в обряде живет.

— Ты просто друг, Юра. Так полагаю.

— На том и порешим, — заулыбался Симаков, руки вбил ладонь в ладонь, вступая в дом, сразу срезав путь к кухне, где много еще было чего от вчерашнего застолья, под салфетками всюду стояли блюда, тарелки, миски.

— Еда! Нашенская! Нигде так не изготовят, как во глубине России! Можно, хозяин?

— Наваливайся.

— Холодец вот углядел. Эх, дух какой! Чесночек себя кажет. А где, шеф, водочка фирменная?

— Тут все бутылки наши, Юра, с гарантией. Пей, не страшись.

— Надо же, стали на Руси водкой травиться! Но только не от нас, не от нас. Мы купцы добропорядочные.

— Пей, пей! — Удальцов налил другу, себе налил. Сошлись посреди просторной кухни, где русская печь громоздилась в углу, но хватало места и для печи с конфорками, но было тут место и для газовой плиты, да и два холодильника вольготно уместились, не утесняя большой стол.

— Богатый дом, если на наш взгляд, российский, — сказал Симаков.

— На наш советский, — поправил Удальцов. — А так, ничего особенного. Хозяйственные люди всего лишь. Дорого, что не раскулаченный дом. Через какие бури проскочил. Глухомань, за порогами.

— Тут места лагерные, самые что ни на есть. Соликамск один что значил со своим Усольлагом в бывшем монастыре.

— Трехреченск в ста верстах затаился, за порогами укрылся. Уберегся, как видишь.

— А еще через месяц, ну два, тут дожди пойдут, снег налетать начнет. — Симаков пригубил, пивом запил, запечалился — от мыслей ли, от этого ли напитка, вгоняющего в тоску, когда пиво на водку. — И за порог не шагнешь. Задует, заморосит. А на улице сразу грязь по щиколотки. Тротуары-то тут из досок. Куда себя деть? В трактир разве что? Тут и трактира-то приличного нет. Заглядывал. Пьеса какая-то из уездной жизни. Островский для купцов третьей гильдии. И ты, Вадим Удальцов, собираешься здесь осесть? В валенках начнешь щеголять? Не поверю. Сорвешься в столицу. Да и эта лесопилка не твоих размеров дело. Можно, конечно, поширить. Можно, можно. Я прикидывал, можно и мебельный цех поставить. Я прикидывал. Но и все, Вадим. А меня куда? А парней всех? И что мы станем делать в метель на девять месяцев? Детишек ковать? Согласен, дело. Но может и наскучить под вьюги вой.

— А сейчас мы чем заняты, Юра?

— Размах в жизни, Вадим Иванович. Все, что душе угодно, все в наших руках.

— Так ли уж угодна душе наша фирма?

— Не на вечные времена, зачем же. Капитал схватим, а там и в иные дела взойдем.

— Капитал уже схватили. Дальше куда?

— По ходу пьесы, как вы изволили говорить. По глоточку, а?

— Поехали для ясности.

Они выпили, подошли к окну и глянули в сад за окном, в синь лесную вдали. Одно углядели, одному порадовались глазами.

— С месяц, с пару месяцев выжить все же можно, — согласился Симаков, отхлебнув и запив. — Красота имеет место быть. Но чтобы на долгий срок, нет и нет. Страшусь холодов.

— Клавдия тебе баньку такую истопит, что жарко станет на всю зиму.

— Нет, я московского азарта человек. Да и вы, Вадим, ты, Вадим, здесь не усидишь.

— Пожалуй. Пока мне тут по сердцу, Юра. А пока — это фактор очень долговременный. Пока… Да, случай… Да, везение… Так и живем. Разве не так живем? От случая к случаю, от пока до пока.

— Вот пулю здесь схлопотал.

— Жену схлопотал. Юра.

— Тут не отнять, фактор везения явный.

— Не отнять. Вот этот дом теперь мой.

— У вас ли, Вадим Иванович, проблема с домами? Квартира в Москве, особняк под Москвой. Владения в Португалии. Где еще?

— На Родине я здесь, Юра.

— Это от усталости, Вадим. Фактор усталости это, когда такой человек начинает про Родину бундеть. Мы — человеки риска. Мы — как это!? — флибустьеры!

— Водка да пиво, а еще и пиво не нашенское — кем угодно станешь.

— Пошли на рынок, Вадим Иванович. Совсем забыл, тебя там ждет этот поджарый с рюкзаком. Возле Клавки примостился с корешками. Велел передать тебе, что будет целый день тебя ждать. А я запамятовал. Пошли.

— Что ж, пойдем. Клавдия златозубая окликнула, так?

— Водка с пивом свое дело знают.

— Ты ей пьяный не нужен. Ты ей как отец ее ребенка надобен, если согрешить решится. Не понял разве?

— Грех он грех и есть.

— Не скажи. Ладно, пошли на рынок. Глянем, каков тут привоз летом. — Удальцов наклонился, подхватил Кмицица, спросил у него:

— Можно мне отлучиться?

Кот от его водочного и пивного духа отвернул морду, но вырываться не стал, мурлыкнул даже.

— Разрешает! — решил Удальцов. — Знает, что я далеко не отбегу.

— Пока… — сказал с многозначительностью Симаков.

Они валко вышли из дома, плечами касаясь. Достал их ерш. Удальцов тщательно затворил двери, звеня, наигрывая по-хозяйски связкой ключей.

— Ключей навалом, а дверь входная на одном замочке.

— Дом большой, кладовые купеческие. Заведено так, чтобы связка с ключами брякала. Тут, Вадим Иванович, по-заведенному приучат тебя жить. Ужо, обвыкнешь, если не взбунтуешься.

— Пошли, пошли. Везде мы, Юра, по-заведенному живем. Для всякой жизни свои законы. В Москве разве мы не по своим законам поквитались? Что за законы, а?

— Око за око.

— Что за закон? Чей?

— Ваш, Вадим Иванович, нашего шефа, поскольку вы наш шеф. Что за закон, спрашиваю?

— Время диктует. Что за время такое?

— Конец двадцатого века. Самый кончик.

— Странные времена. Не находишь?

— Но зато не скучные. Или я не прав, Вадим Иванович?

— Прав. Не скучные. Великолепные даже для иных. Пока.

— Для нас и великолепные. Или не так? Живем с размахом. Верно, а?

— Пока… Пока…

За углом завернули и сразу вышли на центральную площадь. Сразу весь почти город себя предъявил. Смотрите, оглядывайтесь — вот он я!

Было на что смотреть, чему обрадоваться глазам. Кругом, плывя в притяге туч, возникали купола храмов. Стояли на холмах, но кружили. Разрослись в городе все деревья, все кусты. Зеленым себя укутал город. А крыши, иные и в нездешней черепице. Менял свой скромный северный лик город. Куда-то подаваться начал, кому-то подражать. Но — реки, в синей и близкой дали. Три, совпавшие еще за горизонтом. Но — леса, окружье из тайги, совсем близко к городу. Тут было свое сохранено в главном, север в силе себя удерживал, север и есть сила.

— В этом парке, что ли, вчера гуляли? — спросил Удальцов.

Парк, открывшийся глазам, был тих, мирно дышал чуть высинившимся над ним хвойным воздухом. И виден был тот пятачок с каштановыми свечами в небо. Приоткрыл себя и Ленин из кирпичной крошки. Щурился Ильич. Оттого ли, что на солнце пригрелся, оттого ли, что мысли одолели? Как понять? Но хорошо, что не тронули портрет. Те, кто рушат памятники, сбивают медь надписей, это без памяти люди. Рабы по сути. Раб всегда беспощаден к прошлому.

— Тут все же народ себя не забыл, — сказал Симаков. — Разный, но есть единицы, достойные уважения. А вообще-то места сплавные, где и людишки попадаются как бы сплавные, верткие, как бревно в воде.

— Много перемен, — сказал Удальцов, всматриваясь, оглядываясь. Даже приостановился. — Всего — ничего, как отсюда уехал, а смотри, вывеска крикливая, что открылся банк. Придумали имячко: «Тандем-банк». Кто с кем тандемит-то? Что за капитал у них? Кого нагреть собрались? Какая-то хитрая вывеска. Так и несет от нее обманом и именно в тандеме.

— И почту не узнать, — сказал Симаков. — Утюгом стояла, а за месяца полтора в барышню вырядилась. Все новое, решеточки кокетливые, оконца промыли.

— Не узнать. Я в ней был, в этой почте. Тебе как раз звонил. Оповестил, что влюбился.

— И сразу потом на пулю напоролся, Вадим Иванович. Вот как бывает! — И сразу гада пристрелил с первого выстрела. Вот случай-то из случаев.

— Да, случай. На том стоим. Но скажи, Юра, что это тут так шибко строить начали? Кто? Зачем? Банк откуда вынырнул? Мэра — жулика, как известно, усадили, самого главного главаря я, как известно, снял пулей, его шайку отловили. Что же, мы для каких-то бизнесменов порядок навели? Едва шайку уняли, вот вам и банк? И вот вам и новая почта? Переговаривайтесь. Взойдем, посмотрим, что там сейчас. Было, когда звонил, от времен барышень со шнурочками. Музейный почтамптик был.

Они подошли к дому почты. Еще краской пах дом. И на дверях красовалась бумажка: «Осторожно, окрашено!»

— Будем, будем осторожными, — пообещал Удальцов, входя. Застыл на пороге, изумившись: — Не узнать!

В зальчике почтовом все переиначили, сняв перегородки, даже и купольный свод приподняли, врубившись в потолок. За стеклом операторской почти не видно было людей, две женщины что-то делали, продвигаясь важно у стеллажей с аппаратурой. Новенькой, блескучей. И постукивали аппараты, записывая, отписывая. У оконцев аппаратной стояли молодые клерки, именно что клерки банковские, и диктовали, начитывали, считывали. Работа шла.

— Смотри-ка, банк почту захватил, — сказал Симаков. — А что за дела? Парни, что вы тут делаете? Город-то вроде не нуждается в такой связи со Вселенной. Ну, лесопилка, ну, сплав. Что еще?

Клерки даже не оглянулись. Работали, гордились.

— Где банк, там и дело, — сказал Удальцов. — Пошли, Юрик, не будем мешать молодым людям. — Он вышел, придержал дверь для Симакова.

— Да, что-то непонятное наехало на городок, — сказал Удальцов. — А Ядвига Казимировна нам с Данутой ничего не сказала. Пошли на рынок. Спросим у Клавдии. Что-то здесь началось, что-то затевается.

Знакомой тропой зашагал Удальцов. Шел тут с Данутой, когда их остановил, «Доджем» наезжая, пузатый мэр. А за баранкой сидел тот самый черный волк, Октай, который минуток через десять стрельбу открыл и сам под пулю угодил. Знакомые места. Из тех, что врезаются в память.

А вот и рынок. Все там же, рядом с пристанью, приникшей к низкому берегу. Торговая пристань. Привоз.

Тогда был конец мая, весна лишь надвинулась, теперь и на севере было лето в самом разгаре. И рынок тоже был в самом разгаре для сих суровых мест. Нигде так ярко не бывает, как на рынке северном в разгар лета. Краски глубже, чем на юге, себя осознают, свой яркий миг сберегая. В глубину расцветает север всем, что родит его земля. Это талантливого художника кисть, понимающего, как беспощадно пролетно время. Молоко в банках было изумительно белым, маслянистого отлива. Мед в банках же и туесах был солнечным, в коричневатость на срезах. Рдели по корзинам, устланным листьями, ягоды — что земляника, что лесная, таежная малина. Та самая, которая на опушках, где собирая ее, надо медведя ждать. И где пчелы улья строят в дуплах вековых кедров. И нет дорог, троп, опасность для человека на каждом шагу. Всерьез места, из древности.

Но было много и чужеликого. Заморщина и сюда прорвалась. Этикетки на бутылках, банках, коробках. Киоски собой бахвалились. Скромноватые, а все же диковенные тут. И все это, и заморское тоже, жило в глубине северного окраса, промытым было. Может, потому, что ночью прошел сильный дождь? Смыл, изгнал пыль.

И потому еще, что с речной синевы синевой и подувало. Тайга стояла рядом. Дышала рядом.

— А осенью зато грязь непролазная, — сказал Симаков.

— И морозы за сорок, — подхватил Удальцов.

— Сопьешься.

— Понял, не твое место на земле.

— А ваше, что ли? Ну, полюбили. Отхватили русскую красавицу. Так разве ей не лучше в столице? Я наблюдал. Ваша Данута в Москве людей в изумление вводила. Даже прокурор-сухарь обомлел.

— Потому и обомлел, что свою узрел, из тех же мест российских, из глубины той родной, откуда он сам родом.

— Неважно, что и почему, а очутился в столице. Тянет человека туда, где лучше. Обосновать не могу в кратком разговоре, но одно ясно, что здесь зимой жить тоскливо. Осенью — тоже. Лето с воробьиный шаг.

— Но вот странность, а столица-то наша прирастает людьми из этих болотных, вьюжных, запорожных мест.

— Красивые слова. И неточные. Вы-то сами, ты-то сам, Вадим, или не московского разлива? А явный боровик.

— Отец мой работал на строительстве метро. А дед и бабка из Подмосковья, где наверняка было, как в любой деревне, — грязно осенью да вьюжно зимой.

— Человек ищет, где лучше, — и вся философия. Между прочим, я с Краснодара фрукт. Считай, что из казачьего куреня. А куда занесло?!

— Здесь тоже жили казаки. Из караульных команд. Пригоняли арестантов, ну и обосновывались. Женились, на пермячках, кстати. Детишки у них узкоглазые, но казаки. Смотри, Клавдия по старому тут обычаю тебя охомутает. Не сболтни, что казак. Казаков здесь традиционно в отцы определят.

— Это вам Анна Сергеевна рассказала? Вот еще и поляки обжились. И им московских подавай? Нет, а Клавдию сторонкой обойду. Во имя чистоты породы.

Вышли, беседуя, к рынку. А вон и Клавдия — корешковая эта красавица с раскосыми бедовыми глазами. Зыряночка из русских. Первая их углядела. Но виду не показала, а только платок яркий стала на голове поправлять. Симаков тоже распрямил грудь, зашагал важно. Птицами стали. Что она, что он. Какие нужны еще слова, когда он и она на току?

Рядом с Клавдией, с ее товаром в коробочках и туесочках, примостился Олег Олегович Строганов. Свой товар в коробочках и туесочках пристроил. Он был столь торгово неприметным возле своего неприметного товарца, что не узнать его было. Пониже ростом стал, в куртке брезентовой утонул почти.

Эти двое, что Клавдия, что Олег Олегович, самыми пустяковыми были на рынке торговцами. Невесть чем торговали. Корешками какими-то, их стороной обходили. Да они и примостились в конце ряда.

А рынок похвалялся целыми кабаньими тушами с мордами опаленными клыкастых кабанов. Где еще такие морды выставят? А рыночек, малый и скудно-северный, был сейчас в таком дурмане таежном, в такой вступил аромат солений, черемшового духа, что просто пьянил. Азартом дышал. Не выпивкой, не закуской, а куражем. Это был кусочек земли из былого, из древности, из той России, которая богатырствовать умела, была смела, даже разбойно дерзка. Где люди-то при таких древних настоях ветра из тайги, ветра с трех сильных рек? Эти, что ли, кто поторговывал, кто покупал что-ничто? Люди на рынке мелковаты казались, суетливы. Места богатырские, северного риска, а людишки поутихшие, мелкорослые. Повывелся народ?

— Да, рынок у вас летом свой дух имеет, это не отнять, — сказал Симаков, подходя к Клавдии и Олегу Олеговичу. — А чем изволите торговать, купцы? Есть что заветное, чтобы я, к примеру, мог в кулачном бою любого бойца одолеть?

— Ты бы одолел бы бабу, что ль, — сказала Клавдия, его, Симакова, разглядывая с откровенностью, как если бы приценивалась. В городе бают уже, что мы полюбовничаем с тобой, а ты и носа не кажешь. Молва все едино нас припечатает. Корешков тебе? Нет, с корешков в любовь не вступают, в блуд разве. Или когда притомился. Мне притомленный-то не надобен.

— Ты чего, Клав, такая откровенная? — Симаков опешил даже. — Или что стряслось?

— Муж из тайги возвращается. Весть получила. А при нем одно пьянство закрутится.

— А он меня не убьет, если что? — насторожился Симаков.

— Может, и убьет, — кивнула женщина. — Апосля. Да ты хитрый, слиняешь сразу же, своего добившись. Знаю я вас, мужчин столичных. Видала всяких разных геодезистов.

— Апосля, значит, убить может?

— Так ведь апосля. Говорю, вывернешься. Ты надолго ли к нам?

Удальцов слушал, о чем разговаривали эти двое, жадно глядевшие друг на друга. Разговор как разговор, да вот воздух закипал возле Клавдии и его Юры Симакова.

— О главном беседуют, — чуть раздвинул губы в улыбке Олег Олегович. — О самом что ни на есть главном на земле. Тут откровенность и нужна.

— А я вам для чего понадобился? — спросил Удальцов. Наклонился над туесками Строганова, принюхался. Остро запахло, не по душе был запах, звериный дух ударял в ноздри.

— Понадобились для важного разговора. Но начать его сразу вдруг не могу.

— А я вот спросить хочу, что это за оживление в городе началось? Двух месяцев не прошло, как тут банк возник, почту начинкой новой набили. Что сие означает? Нашли что-то вдруг? Золото? А?

— Верно, оживление имеет место быть. Вы, Вадим Иванович, главная причина, как думаю. До вас мафия орудовала, бандиты грубой души, некий кавказский волк Октай и наш пьяный мерзавец мэр. Табу для дел в городе. Всех устрашали мигом. Убивать стали, бить, грабить. Моего друга Геннадия кто убил? Дознаются третий год, но не дознаются. Выстрел в тайге — и нет человека. Я сбежал, по сути, укрылся в самой-самой чащобе. Хлеб мне Клавдия иногда подкидывала. Да еще табак. Скрывался. А не то меня бы тоже пришлепнули. Такие дела. Но явился витязь, глянул, влюбился, вышел на бой с драконом, устрашившем весь город, и в миг един этого дракона уложил. Витязи, они только так и могут. Спасители народные. И сразу пробудился город. Банк — вот вам банк. Бандиты что-то смекали для себя в наших местах, теперь сразу новые смекатели объявились. Свято место не пустует.

— И что же новые смекатели смекают? — спросил Удальцов.

— Разное… Но свято место не пустует.

— А вы что смекаете, Строганов? Корешочки свои?

— И корешочки тоже. А еще свою фамильную землицу хотя бы лишь поглядеть вознамерился, ногами пройти. Наши были земли, от прадедов. Странное ощущение, скажу вам, когда в тайге оказываюсь. Леса — мои. Реки — мои. Озера — мои. Странное ощущение.

— Когда было. Сгинуло все. По-новой все.

— Это для банковских по-новой. Для меня — из прошлого голос. Даже деревья древние, разговори их, сказать бы смогли, что встречались с моими прадедами. А те соборы, два, что повыше всех, они же Строгановыми возводились, их попечением, по их планам-мечтам. Странное чувство, если вдуматься, быть наследником, ничего не унаследуя. Вот я и брожу-хожу. Вслушиваюсь, заговариваю с кедрами да колокольнями. Может, со стороны умалишенным кому-то кажусь. А что, и верно, странный мужик. Я не очень еще тутошний, всего десять лет как появился в этих мне предками родных местах. По профессии я фармаколог. По судьбе — разной разности человек. Не знаю, семейный ли нынче. Вот так, женат, вроде не женат будто. Десять лет тут бобылю, корешки собираю в тайге.

— А что хотели сказать мне? — спросил Удальцов. Умел понять, когда человека начинает бить лихорадка. В лихорадке сейчас был Олег Олегович, этот унаследователь сих мест, граф Строганов, если не врет. Умел Удальцов понять человека по главному в нем чему-то. Это военная тоже наука. И быстрая на выводы. С кем вместе пойти в бой? Какой надежности сотоварищ? Надо было быстро распонять, быстрое принять решение.

— Ваш, простите, предшественник… Прошу прощения, не сыскалось лучше словцо, мягче, что ли. Да, а ведь предшественник, которого убили, Геннадий, муж Анны Сергеевны в недавнем прошлом, был замечательным краеведом. Он из местных, уж он-то совсем точно из местных русских уральцев. Замечательный был парень. Мне друг. Сошлись душами. Убили. А теперь я к вам приглядываюсь. Что ж, Анну Сергеевну, кажется, можно поздравить. Но я спешить не стану. Ее поспешность извинительна. Ей, женщине, защита нужна. Вы — такой. А мне, друга потерявшего, куда спешить?

— Приглядываетесь?

— Приглядываюсь.

— Что-то собираетесь поведать?

— Не исключено. Но боязно. Хотя… Данута ваша… Она из очень разумных женщин… Из очень… Только любовь не зряча… Все от случая… Не сердитесь на меня, Вадим Иванович, серьезная у меня забота, не сердитесь…

А рядом, Клавдия и Симаков, свой плели разговорчик, и был он тоже из самых серьезным. Слепиться, что ж, или так уж сложно? Два тела свести в одно на пару минут — и все. Но не в том была суть, а в том она была, чтобы у женщины появился ребенок. И не от пьяницы. В великий заговор вступали он и она. А со стороны, так, баловство зачиналось между местной бабенкой ядреной и пришлым мужичком из бывалых. Со стороны — все кажется сторонним. Все не важно, если со стороны, все промельк лишь. Но… а это и есть жизнь. Своя — для каждого. Судьба — для каждого. Ошибся, не то сказал, не туда подался, вот и подставил себя. Или это не главная забота, родить не от алкоголика?

Удальцов поглядел в глубину рынка, глазами заспешив туда, где вытянулась дорожка к недалеким серым стенам лесопильного завода, сотрясаемым дощатым стенам, и где была, внутри этих досок, бревен, ступеней и переходов, его Данута. Туда и заспешил. А рынок — что ж, он не удерживал, своим делом занимался. Но все поглядывали на Удальцова, пришлого их спасителя. Он уже стал легендой. Он был для здешних героем. Заступником. Это вам не певец залетный, не эстрадная великолепность, не телевизионный герой.

Это был воистину герой. Провалялся после перестрелки у них в больнице. Доктор Ян его заштопал. Что еще? А вот — главное. Он женился у них на их красавице, которую чуть было не похитил один из разбойников, сподвижников Октая. И украл бы, уже руками вцепился. Сгинул и этот, здешний из непутевых, сгинул, отсиживает срок Валька Долгих. И мэр-взяточник отсиживает. Разбежалась шайка. Она уже имя здесь обрела. Их «запорожными» окрестили. Сгинули «запорожные».

Но, а это истинно так: свято место не пустует…

Удальцов даже помыслить не мог, как он среди людей на рынке знаменит. Выше бери: как он стал, становится легендой. Когда человек вступает на главную в судьбе дорожку, он чаще всего не замечает, что за путь начал. В обычности пребывает. Но он пошел, пошел в легенду. И тут, человек, держись. Легкой жизни не жди, ибо ты стал для людей легендой, стал их надеждой.

Удальцов и Симаков пересекли рынок, встречаясь с улыбками, которые казались им обычностью рыночной. Но здесь не шибко умели улыбаться. И если заулыбались, то это дорого стоило. Все же смекнул Симаков:

— А вас, шеф, как генерала Лебедя встречают. Даже мне перепадает, как я есть ваш друг.

— Удальцов у нас не генерал, а бери повыше, — сказала Клавдия. Она за ними пошла, кинув товар свой на Строганова. Издали, вытянувшись, он смотрел, как идет через рынок Удальцов. Смотрел и радовался. Видно было, что заулыбался, молодея, проясняясь от улыбки. Скрытный был, а вот прояснился.

Вот и лесопильный завод, взгромоздивший серые стены. Эти стены из старых досок в дрожи пребывали. И скрежет металла по дереву за этими стенами был несмолкаем. А на речной излучине у стен бревна дыбом норовили встать, как кони. Их загоняли в стальные желоба, в рабочий скрежет-стон.

— Стародавний завод, — сказал Симаков. — Дает прибыль-то? — спросил, подергав за рукав Удальцова, который остановился, споткнулся вроде бы. Споткнулся, вспомнив, как тут в него стреляли, он стрелял. Такое не забыть. Как упал, слыша вой Октая. Не забыть этот волчий вой. Себя вспомнил, Дануту над ним. Ее глаза, вскрик ее. Вот с чего все началось. Что — все? Он в перемену жизни вступил тогда. И пошло, потом и пошло.

У входа в контору два парня Удальцова стояли. Картинно расставив сильные ноги, имея при себе автоматы, хищно повисшие на сильных плечах. Были они в камуфляжных куртках. В шапочках вязаных на затылках. Бойцы. Охрана. Удальцов их сюда определил, здесь оставил охранять Ядвигу Казимировну. Это про них она отозвалась, что стали они «пай-мальчиками». Удальцову «пай-мальчиками» они не показались. А что им вольготно было жить, что они купались во всеобщем уважении, — это чувствовалось в их вольном поставе ног, в их распрекрасном настроении. На отдых выехали, получив от шефа совсем не трудное задание. Благодать, а не городок.

Завидев Удальцова и Симакова, они вытянулись, красиво козырнули, но глазами ели не шефа своего и его зама, а женщину, с которой те пришли. Клавдия была из желанных желанная для сильных и молодых. В ней не грация подзывала, а сила жизни, не городская квелая и манерная краса, а вот эта сладкая неразгаданность женщины, которую ох как хочется, как кобылку норовистую оседлать. А охранники были смелыми наездниками.

— Отъелись тут, смотрю, — рассердился Симаков. — Кончай пялиться! — Он обернулся к Удальцову. — Надо им, шеф, хоть какое-то дело придумать. Какие-то курортники с автоматами.

— А мне ваши мальчики нравятся, — сказала Клавдия.

— Автоматчики! — буркнул Симаков.

Они вошли в двери конторы. На стене сбоку красовалась медная доска, гласившая: АО «КЕДР».

7.

На узкой лестнице из дубовых плах, покрепче мраморных, резко всходившей, пахло чем-то едким, чем-то рядом с духом свободы, но именно несвободой пахло. Тут угнездился запах изнываемого дерева, кромсаемого, распиливаемого. Пахло предсмертным, что ли, потом деревьев, погибельностью живых стволов.

Поднялись. Клавдия не страшась, в брюках была, всходила первой. Такой себя показав, так бедрами крутанув, что Симаков глаз не мог отвести. Все у них будет. Все! Но это не блуд зачинался, а надо было женщине ребенка родить здорового. Такие края, такой уклад из былого, чтобы не от пьяного шли дети, чтобы укоренившееся нездоровье племени зырян было бы подправлено здоровьем, хоть и от приезжих, хоть и от мимолетных. Женщины тут выправляли грехи природы.

Поднялась Клавдия на площадочку перед дверью в контору и сробела, не первая вошла, впустив сперва мужчин.

Хозяйская контора, а хозяйкой здесь была Данута, оказалась совсем небольшой комнатой и будто без стен. Стены, конечно, были. Но из стекла, забранного в старые рамы. Из стекла комнатка, чтобы хозяин мог все сразу во взгляд вобрать. А за стеклом конторы открывался пирс, и лесная круговерть, когда стволы в желоба загонялись, виднелись распиловочные диски, виднелись в укладке уже доски. Там, где был склад, празднично было, чисто, светло. Оттуда приносил ветер свежий дух лесной. Рамы были распахнуты, в контору врывались ветры речные, и из тайги, и со склада досок. Кружился по конторе ветер.

В тесной комнате было тесно от людей. Казалось, посетители только что сильно надвинулись с разговором на хозяек, потеснив их к окну, в угол между рамами.

Женщины были смущены, чуть ли не напуганы. А посетители, их было трое, были совсем нежданные люди, напористые уж очень, явно городские, приезжие, явно начальственные.

И вот еще Удальцов с Симаковым взошли. А в проеме двери Клавдия появилась.

— Что тут у вас? — спросил Удальцов. Ему пришлось протиснуться к жене. Глянул на нее, в озабоченное ее лицо, с побледневшими щеками, и понял, что ее надо выручать.

— Что за дела такие, чтобы хозяйку в угол загонять? — Он развел руки, напер на визитеров, бесцеремонно оттеснив их в сторону двери. Миг всего, а многое угляделось в пределах этого мига. Наглость визитеров угляделась. Их уверенность, что они вправе так себя вести, что они не просить явились, не заказ делать, а что-то вот требовать. И строго.

— Ты деньги им должна? Этим? — спросил Удальцов. — Просрочила?

Эти, трое, были очень разными. Но и очень похожими. А все же некое трио. Что за народ? Откуда?

Выступил старший из трио. Городской и весьма пижонистый молодой человек. Одет был в легкий пиджак в клеточку, как и должно летом, галстук повязал яркий, пейзажный, курортный был пейзажик. И, конечно, великолепные на нем были джинсы, так сказать, вещь в себе. И еще башмаки-попиратели. Словом, прикатил в глухомань, дела тут у него, но вообще-то он из Перми, а, может, и из Москвы или даже из совсем иностранной столицы. Но лес — товар. Валютный товар. Вот и прикатил на край земли. Впрочем, лес добротный на краю земли только и водится.

Двое других были попроще. Читались, как казенные лица, но тоже при власти. И, конечно же, при портфельчиках были. Налоговые скребки? Прокурорские дознайки?

— А вы кто? — спросил пижон международный. — А, догадываюсь. Некий Удальцов, герой нашего времени! Будем знакомы, — пижон протянул руку, как-то вяло повисшую. Ее можно было не заметить. Удальцов и не заметил, перепоручив знакомиться Симакову. Тот сразу вошел в суть. Руку пожал, крепко, во весь запасец сил, а он, Симаков, был из тех очкастых, которые гантелями пошвыривают. Пожал и сжал руку до вскрика, вырвавшегося у пижона.

— Тайгу наигрываете, господин? — растер пальцы пижон. — Но у нас не принято медведя из себя изображать.

— Это Станислав Шведов, юрист из Соликамска, — сказала Данута.

— Учились когда-то вместе, — сказал Шведов, растирая руку.

— Разному, — сказала Данута. Была она удручена, брови у нее сдвинулись. А ее бабушка, горделивая Ядвига Казимировна, поуменьшилась будто. Куталась у окна в платок.

Данута перевесилась через подоконник, крикнула, душу отводя:

— Ровней, ровней выкладывайте! — Обернулась к Удальцову. — Вот, явились с какими-то требованиями. — Она еще была в хозяйском голосе, окрик хозяйский ей подмог. — Все шныряют буквоеды!

— Напротив, Анна, свет, Сергеевна, мы действуем с явной вялостью, тянем время просто безобразно, — сказал Шведов.

— Это потому, что страшились Вальку Долгих. Не его, конечно, а его хозяина.

— Это кого же? А, этого, кавказской национальности? Да, страшились. Так он же убийца. Ваш-то, ныне супруг, очень даже кстати объявился. Хвала и честь.

— И вот заявились. Не страшно теперь что-то у нас требовать.

— Теперь мы вошли в законное поле.

— Они, Вадим, опротестовывают наши контракты, вообще все наши документы на аренду, — сказала Данута, порывисто подавшись к мужу. — То не так, это не по закону. Пока мы были в Москве, бабушку просто терроризировали.

— Ныне со мной будут иметь дело, — сказал Удальцов. — Я все же в бумагах-договорах поднаторел.

— По слухам, вы из «альфовцев»? — спросил вкрадчиво Шведов. — Да и доказали, ухлопав человека с одного выстрела. Как в кино.

— У нас многое, как в кино, — сказал Симаков. — Вадим, а что если я спущу их с лестницы? В суд подадут? А меня и след простынет. В Москве я их еще не с такой лестницы сошвырну. Исполнять?

— Погоди.

— Верно, лучше не надо, — сказал Шведов. Он голос свой вытончил, лицом стал посуше, вот-вот в улыбке куснет. — Мы и постоять за себя сумеем. Закон законом, но и закон в законе.

— Лагерная обмолвка, — сказал Удальцов. — Кто вы есть?

— Я — юрист. Кстати, защищаю интересы Валентина Долгих. Да, сидит бедолага отверженный. Запутался. Но двадцать, нет, двадцать три процента его акций в деле пребывают. А это уже с правом голоса доля. Раз. А два и три и даже четыре, что аренда оформлена отцом Анны Сергеевны небрежно, с дырами в законах, что лес арендован вами, Ядвига Казимировна, ну, на ваше имя, с еще большими дырами в законопользовании лесными угодьями, если притязать на право наследования. Из Перми, из отдела по землеустройству поступил запрос, суть которого в том, что все оформлено не по форме, на почти честном всего лишь слове держится. А лесочек прихвачен весьма больших размеров. Что-то вроде целого угодья боярского. Даже озеро там есть.

— Мы не можем без гарантированного участка, — вступила в разговор Ядвига Казимировна. — Мы — лесопильный завод.

— Но леса отхватили избыточно много, Ядвига Казимировна. Спрос не с вас, а с вашего в недавнем прошлом зятя.

— В этом лесу его и убили, — тихо сказала Данута. — Этот Октай убил, как выяснилось.

— Страшный человек, — покивал Шведов. — Вот господа из Перми, — он указал на своих сотоварищей, — нынче доследование ведут. Проще всего свалить все на бандита да еще и убитого. Но…

— Расследование проведено небрежно, — сказал один из трио.

— Вы из прокуратуры области? — спросила Данута и шагнула на прокурора во гневе. — Сперва вы месяцами с нашим мэром и тем же Октаем водку пили и вообще безобразничали, а теперь…

— Не я, только не я! — выпрямился обиженно прокурорский чин. — Я в вашем медвежьем углу впервые.

— Я тоже давненько не был, — сказал второй чин. — Но я не по поводу убийства вашего бывшего супруга, Анна Сергеевна. Я по поводу договоров на приватизацию завода, на аренду леса, где озеро, по поводу всех этих дел и делишек, которые в первоначальном азарте сотворились. Буде! Надо порядок наводить! Времена приватизации «за так» кончились.

— Чо, иная цена устанавливается? — спросил Удальцов.

— Входим в законное поле. Вы, я слышал, имеете бизнес на всей просторности России? Тогда я вам сочувствую. И так скажу: у вас еще свои будут заботы. И агромадные. Так что, не кидайтесь мимоездом супруге помогать. Мы сами порядочек наведем.

— Давай, Юра, — кивнул Удальцов. — Семь бед, один ответ.

Ветер, что врывался в распахнутые окна, рванул вдруг, крутанул. Это Симаков рванул и крутанул. Ловко у него получилось. Подтолкнул одного, подтолкнул другого, коленом поддав. И вся троица, все это законовластное трио вылетело на лестничную площадку, а потом и с лестницы скатываться начало, выкрикивая бранные и остерегающие слова. Мимо Клавдии слетало трио. Пролетая, Шведов успел вобрать ее в свои яростью пылающие глаза. Крикнул ей:

— Забыла свое место, тайга?!

Скатился, в конце лестницы поднялся, одергивать стал клетчатый пиджачок. Прямо как прапор из фильма «Белое солнце пустыни», вылетевший из окна таможни. Явственно напомнился фильм.

— Да, за державу обидно, — сказал Удальцов. — А вы что перепугались? — он поглядел на свою Дануту, на ее бабушку. — Вы же из честных честные.

— Потому и страшно нам, — сказала Ядвига Казимировна. Она отвела платок с плеч, попрямей встала. — Это взяточники явились. Именем закона. Еще не известно, кто страшней окажется. А их не перестрелять. Их, как басурманов на поле брани. Тучами налетают. Из засад. Из оврагов. Князь Вишневецкий как-то попечалился, как повествует летопись. Он сказал: «Нет у меня третьего глаза. В затылке, чтобы упредить удар в спину». Беда, Вадим! Предчувствую беду!

— Сейчас еще чуток с ними потолкую, — Удальцов соскользнул по лестнице мигом, набирая азарт. Это его начинался миг, он был в своей сейчас азартности. Скатился, встал перед трио помятом, так раздав руки, когда в стойку встают в каратэ. Сказал негромко:

— Со мной будете теперь иметь дело, вшивики.

— Думаете, ваше время настало, господин «альфовец»? — попятился, но все же себя соблюсти попытался Шведов.

— Думаю, что ваше время проходит.

— У нас одно время, господин Удальцов. Так полагаю.

— Разное. Так полагаю, конечно, вы всего лишь в шестерках. Кто-то у вас в большой силе за спиной. Но наглость — не сила. Мотайте отсюда! — Удальцов на шаг придвинулся, но это уже был шаг предбоя, за которым следует удар. Можно рукой, можно ногой.

Шведов уклонился, повернулся проворно, засеменил прочь. И его сотоварищи засеменили, стародавнюю вспомнив лакейскую пробежку. Смешновато удалялись.

— А вы что смотрели? — обернулся Удальцов к своим парням у входа. — Почему пропустили без пропуска? Это территория частного владельца. Нет, здесь не тихо, ребятки. Здесь вам не курорт.

Парни, винясь, перекидывали с ладони на ладонь автоматы.

— Догнать? — подался вперед один из охранников. — Дать по мозгам?!

— Еще успеете. — Удальцов оглянулся, его за локоть тронула Клавдия. Была бледной, даже на себя не похожей стала.

— Клава, что с тобой?

— Этот Шведов похуже Октая будет, — шепнула Клавдия. — И все по закону. Мой мужик у него шавкой по тайге мотается.

— Зачем?

— Не ведаю.

— А испугалась так почему?

— Сама не пойму. Скользких боюсь.

— Пошли в дом, — сказал Удальцов, приобнял женщину. — Я тоже скользких побаиваюсь. Ничего, а Симаков то как. Видела? Даром что очкарик.

— Силенки есть, — сказала Клавдия, приободряясь. С верхней площадки ей Симаков руку протянул, взлететь помог по ступеням. А когда они сошлись телами на миг, смолчали они, о чем подумали, но вот сомкнулись на миг, доверились.

Удальцов вернулся в контору. Он застал там удрученных женщин. Его Данута металась по конторе, ладони к щекам прижав. Ее бабушка была недвижно безутешной, молилась наверняка, застыв у окна, в даль речную и таежную заглядывая безутешно.

— Погнал, не придут больше, — сказал Удальцов, а все же слегка бахвалясь.

— Другие придут, — отозвалась от окна Ядвига Казимировна. — Выждут, когда нас покинете, и придут.

— Побуду еще, — сказал Удальцов. Он подошел к жене, обнял ее. — Мне тут нравится.

— Побудь, Вадим, прошу тебя. Но что толку? Эти гады не отступятся. Им наш лес нужен, чтобы через него прошла железная дорога. Им наш завод нужен, чтобы на его месте пристань построить.

— А зачем им это все? Что затевают, замышляют?

— Геннадий, так думаю, догадывался. Но мне не говорил, не хотел впутывать.

— А сама смекнуть не можешь? Ты же заводчица. И местная.

— Золото, вроде бы где-то нашли. Но у нас и всегда тут было золото. Мелкие залежи, не очень промышленного значения. Давно все разведано, изрыто. Да и бездорожье.

— Если проложат рельсы, погиб наш город, — сказала Ядвига Казимировна.

— Чтобы проложить рельсы, чтобы мосты навести и не два — три, а с десяток, как полагаю, для этого надо очень большой промышленный резон, — сказал Удальцов. — Не песочек золотой, а самородки, богатые жилы. Слыхали вы о таких жилах? Кто-то у вас начинал трясти самородками?

— Нет, все тихо, слава Господу, — сказала старуха.

— Не все слава Господу, если объявился у вас Октай. Эти черные волки чуют добычу.

— А все же! — вдруг встрепенулась Ядвига Казимировна, быстро и гибко подойдя к Удальцову. — А все же хорошо, когда в доме появляется настоящий мужчина!

Старуха прижалась к Удальцову, маленькой сразу стала, коснулась лишь его подбородка своими седыми завитками. Он на губах ощутил их прикосновение, родной стала ему эта полячка старая, бабушка его Дануты. Многое повидал Удальцов, ко многому уже и обуглился душой. И вот, поцеловал седые завитки, глядя поверх головы старухи на Дануту, входя этим взглядом в родство ко всему, что было в родстве с Данутой его, а были тут в родстве река, тайга, небеса — и было это все Родиной. Сроднился в миг этот он с Родиной, которая, кажется, давно у него между пальцами стала протекать. Кто он — Родине-то? Истребитель? Добытчик? Сильный ветер заскочил в окна распахнутые. И ветер этот был ему родным, не просто так воздухом.

— Разберусь! — выдохнул он, глядя на Дануту, дотрагиваясь губами до седых завитков старой женщины, совсем маленькой рядом с ним.

8.

Москва не забыла Удальцова. Напрасно он рассчитывал, что забудут о нем в Москве. А он всерьез и не рассчитывал, отбыл, так сказать, в неизвестном направлении, чтобы передохнуть, чтобы — святое дело! — вступить в законный брак, чтобы, как надеялся, взять тайм-аут от дел хотя бы на пару недель.

Адреса никому не дал — куда подался. Но не один подался-то. С охраной. Вот и Симакова затребовал. Быстро отыскался Удальцов в этих таежных, запорожных местах. И у многих к нему были вопросы. И по бизнесу, и по иным делам, раз уж он, так сказать, поднял перчатку. Поймал киллера, посадил заказчика. Но это не конец дела, а только начало.

У него и здесь, в Трехреченске, дела только начинались. Пристрелил некоего Октая? Это только начало дела, как оказывается. Живой Октай, разбойник из черных волков, мешал тут кому-то, устрашал кого-то. А теперь, так обернулось, Удальцов стал им мешать. Кому — им? Все будто просто. Кто-то решил отнять лесопильный завод у двух женщин. Перетряхнуть договора и оспорить их владения. Все очень даже просто. Но зачем этот заводик малодоходный, пусть даже и доходный, кому-то понадобился? А лес у них — целый лесной массив, даже с озером, — это уже нечто. Но и лес с озером, учитывая, что к нему лишь на траловых тракторах можно дойти, да и то не во всякое время года, — такой лес сам по себе большой цены не имел. Стало быть, речь о недрах в этом лесу. Но если золото, то откуда в местах освоенных, перерытых еще в прошлом столетии, такое золото, ради которого стоит затевать борьбу? Нашли все же богатые места? Самородные нашли жилы? Тогда, конечно…

Он обещал разобраться. Город этот родным ему стал. На него здесь смотрели с надеждой. Народ — он народ и есть. Нужен народу лидер. А их, лидеров-то, совсем мало осталось. Повыбили. С начала века все повыбивают и повыбивают лидеров. Уж и веку конец. Сто лет отлавливают в народе и убивают лидеров — людей ума, поступка, решимости, смелости. Так и народ великий можно избыть. Избыв лидеров, умных и решительных, можно без риска предавать, без страха воровать и даже грабить. Можно, все можно. И тогда, если все можно, такие прескверные личности выползают из своих нор и щелей, такие хапуги и изуверы, что земля начинает стонать, усыхать, запаршивлевать. Тогда честным быть становится стыдно, порядочным быть становится смешно, во искушение тогда легко и просто вступает человек. Такое время ныне и проистекало. В такое время и он, Удальцов, уже по уши вляпался. Зажил себе в удовольствие. Не без риска, конечно, не без сомнений, но…, а вот пора выбираться из трясины. Потянул кто-то за волосы. Кто?

Не велик был город Трехреченск. Если встать посреди площади, где вокруг утвердились из прошлых столетий казенные дома, где собор заглазный был, а оттуда до излучины Колвы было рукой подать и невдалеке протекала Вишера, в близкой дали Кама себя показывала, а по другую сторону подавался город к морошковым, клюквенным местам, — если постоять в центре площади, то вот и весь город перед глазами. Весь почти. Даже с лодочками вдали рыбацкими, с синей полоской тайги, даже с тем же вот лесопильным заводом, где хозяйкой была женщина, ради которой он очутился здесь, в бой вступил — пострелять пришлось. И ради которой он до конца пойдет. Струсит — не струсит? Что за слова? До конца — это когда до самого последнего вздоха. Назови его кто героем, он бы рассмеялся. Какой он герой? Просто жизнью обученный бывший подполковник из отряда «Альфа». Просто находчивый и молодой, сумевший в смутные эти времена свое не упустить. Собрал свою команду, учредил свой бизнес. Но вдруг полюбил обморочно, родным стал город таежный. Вот это и выталкивало его к новой жизни, в чуть ли не в вожаки здесь. Конечно, еще и потому, что сделан был родителями сильным. Не все же сыны России отковывались тяп-ляп. В любви его делали. И он стал, все если взять, сжать в кулаке, он и стал тут лидером, становился им, того, конечно, еще не ведая. Нужен стал такой людям. Заказали они такого.

Легко оглядывался городок, но был весьма и весьма загадочен. Люди в нем жили загадочные. С разными намерениями. Забурлилась жизнь в будто бы сонном городке. Время пришло ему пробудиться, вспомнить себя торговым, бедовым, на два — три века отбежав назад, даже до шестнадцатого века отбежав, когда через этот город пролегла торговая дорога, путь в Сибирь через Средний Урал по реке Вишере и далее волоком, к рекам Ивдель, Лозьва, Тавда, Тобол. Волоком, волоком. А волок — это усилие, это крепкие руки, упрямые плечи. Но иные дороги наметились, железка стороной прошла, поскольку пороги да реки, да отмели, да заверти, да леса непроходимые в сих местах, были все же малосподручны для торговых людей. Стал замирать, тишать Трехреченск. Может, и во благо? Этот город не был в веках унижен и оскорблен корыстью, торговой хитростью, не был вовлечен в разные соблазны людские.

Но не отсидеться, не укрыться навечно за порогами, нет, так не бывает. К пробуждению вышел к концу двадцатого века Трехреченск. Заинтересовались им. Кто да кто? В силу чего? Какая корысть от этого городка для людей бойких, даже разбойных, как Октай? Это еще узнается. Проснулся город. Нельзя сказать, чтобы городу не повезло при пробуждении. Забрел сюда некий Удальцов, чтобы дух перевести, передохнуть. Забрел, влюбился, вступил за любимую, на бой сразу выйдя. Нельзя сказать, что и Удальцову не повезло. Себя к себе начал возвращать. Разве для того лишь он на свете Божьем появился, чтобы винами торговать, гоняя по России громадные грузовики с булькающим товаром? Скудно это для человека. Скуден его на Земле путь, коли так. Да, был еще «альфовцем». Воевал в Африке, как наемник. Мало, мало это для человека. Незачем было и появляться. Но повезло ему. Влюбился, обрел родину в этом городке, осмелел, да, осмелел душой. И что же? А вот и стал здесь народным вожаком, того не ведая. Пока не ведая. И народ тут еще не проведал, что обрел своего вожака. Пока не проведал.

Но проведливое время уже началось.

Удальцов улучил минутку, захотелось побыть одному. Думалось лучше, когда один оставался, а еще когда шел куда-то, вроде гулял, но тогда и думалось поточней. Шел вот, оглядывался, всматривался, везде примечая свою Дануту. Улицы — а она в них. Собор этот — а она рядом. Домик затейливый — ее там друзья или недруги живут. Вдали серебро рек, синева тайги — это ее краски. Радовало, что краски были сильные, свежие, ветром сильным омытые.

Вдали, где высокий был берег, где пристань была, причалил и разгружался пароходик, тот самый, что и его доставил сюда, где «Кьянти» распивал с капитаном, выдававшим себя за старика. А было капитану всего на два года больше, чем Удальцову. Он же, Удальцов, был еще молод, в силе был. Влюбился вот с молодой безоглядностью, когда судьбу меняют запросто.

От пристани в город тянулись люди с поклажей. Российский удел по перетаскиванию узлов с места на место. Все есть и здесь в магазинах? Нет, не все, да и не по деньгам большинству. Вот в этих узлах, баулах, стародавних чемоданах, вот в них все и есть, что человеку нужно. Человеку, который с детства в труде, в недостаче, в скудожитии, человеку из народа. Народ шел от пристани, пригибаясь под узлами и баулами. Народ родной шел от пристани. Вокруг красота была дивная. Людям же в этой красоте жилось трудно, худо. И давно так, в веках так.

А ты — кто? Не из них же? Исхитрился, приспособился, зажил барином? Но труд-то твой честен, барин?

Шли, шли от пристани цепочкой удрученные поклажей люди. Иные радостно шли, поспешали, ибо вернулись домой. А все же, домой, к своим, в родные места. И заполучат вскоре и радость, и роздых, баньку им уже натопили, угощение приготовили. Нет, не все худо, не все в печаль!

Какой-то нездешний человек в цепочке прибывших обозначился. Вроде скромный, сутуловатый, как многие, но чужой все же. Во-первых, без поклажи, с одним портфельчиком пузатым в руке, во-вторых, при галстуке, в строгом пиджачке, в третьих, а вот почему-то ему, Удальцову, знакомый. Откуда? Не из его парней гражданин. Те бы шли, раздав плечи. Модно разодетые. Почему же этот-то незнакомец знаком ему? Почему, вглядевшись в бредущего, Удальцов напрягся. Так всматриваются в вестника. А вестники с пузатыми портфельчиками добрую весть не приносят.

Вглядываясь, Удальцов тронулся навстречу незнакомцу. Побыстрее зашагал, узнавая и не веря глазам. С чего бы?! Зачем сюда?! Узнал! Он, а как же! Это был старший советник юстиции, следователь главной прокуратуры страны, это был сын секретаря райкома и внук попа, тот самый прокурор, который, рискуя карьерой, помог Удальцову схватить мерзавца, заказавшего убить Василия Блинова, сотоварища Удальцова по бизнесу, убить человека вполне бокового, но чтобы взорвать Удальцова, толкнуть на ответные и необдуманные шаги. Удалось, толкнули. Быстро и яростно сработал Удальцов, это так, — быстро и яростно, но обдуманно. Схвачен был киллер, выдал он заказчика. В наручники его сковал этот самый прокурор, который сейчас объявился в Трехреченске со своим потертым портфельчиком. Смена белья и бритва в этом портфельчике, зубная щетка, мыло, конечно, а еще папочка по делу об убийстве Василия Блинова, захвату киллера, захвату заказчика, — папочка и еще там с чем-то, что тешит душу следователей.

Удальцов быстро зашагал, узнав старшего советника, срезал путь по траве, внезапно вышел к нему, протянув руку, почему-то обрадовавшись этому сутуловатому и в годах казенному человеку.

Обрадовался, хотя прокуроры не из тех, кто приносит радость.

— Здравствуйте, Серго Феодосьевич! По мою душу, так думаю?

— А по чью же еще в затридевятьземелье?

— Как нашли?

— Обижаете, Вадим Иванович, я же сыщик-профессионал. — Немолодой, скучноликий прокурор поставил на землю свой явно тяжелый портфель, распрямился с удовольствием, огляделся с интересом, а уж потом протянул ответно руку.

— Райские места — сказал, как приговорил, и скупо улыбнулся. — Но дорога трудновата. Если б хоть я пил, а я не пью. Не по причине язвы, а в силу убеждений. Я к вам неофициально, Вадим Иванович. За счет отпуска. Да тут и в самом деле курортные места. Где тут у вас гостиница в одну звездочку, чтобы по прокурорским средствам?

— Отель, боюсь, захвачен. Банк здесь учредили совсем недавно. Банковские, так думаю, и поселились. Подойдут соседи?

— Я, Вадим Иванович, за свой счет, инкогнито.

— Распознают. Зоркий народец. А распознав, станут смекать, как бы вас в свои сети заманить.

— Тут вы правы. Но неужели я так очевиден?

— Читаетесь, Серго Феодосьевич. Впрочем, возможны варианты. Страховой агент?..

— И куда вы меня, страхового агента, упрячете?

— Куда? — Удальцов прикинул, обрадовался, что пришла удачная мысль. — А на заимку поблизости, в тайгу, к реке к самой хариусной. Вы же рыбачить собрались? На спиннинг? Прихватили?

— Прихватил. Да, рыбачить. Что ж, ведите на заимку. Вверяюсь вам. А я знал, что сразу вас встречу. Городок с ноготок. Но упреждаю, не вздумайте меня в свои сети заманить.

— Спиннинг — это не сеть.

— Тут вы правы. Вадим Иванович. И побеседуем, если наловим на ушицу. А?

— Серьезный разговор?

— Стал бы я бока обивать на порогах.

— Так ради ж рыбалки.

— Следователь и вообще рыбак. Но сперва мне надо кваску испить. Иссох. Везде пиво да пиво.

Разговаривая, шаг за шагом, вышли к рынку. К нему все дороги и тропы сбегались, к пологому берегу, к торговле, к веселой воде, на которой мотались весело лодки, катерки, совсем какие-то из былого суденышки, выдолбленные, может, еще в прошлом столетии.

Вышли к рынку. Заспешил Серго Феодосьевич, шею вытянул, отыскивая, где бы ему водицы раздобыть. А вот и Клавдия со своими корешками и у самого края рыночного. К ней и направил Удальцов прокурора. Да у нее и трехлитровая бутыль была с чем-то мутно-белым.

— Кумыс?! — догадался прокурор, чуть не пустившись бегом. — Девушка, налейте, иссох!

— Это не кумыс, — сказала Клавдия, смешливо глянув на Удальцова. — Приятель ваш, что ли? Налить, что ли?

— Налей. А что это?

— Настой на травках-муравках. Вам бы его потреблять, а не дядечке в годах.

— Наливайте! — повелел прокурор, изнывая. И руку с зажатым в пальцах стаканом протянул. — У вас, женщина, лицо внушает доверие.

— Хуже не станет, — сказала Клавдия, ловко наливая в стакан из бутыли. — Вам, Вадим Иванович, плеснуть? Хотя нет, у вас пока свой напор.

— Все знает женщина, — осушив стакан, сказал Серго Феодосьевич, прояснившимися глазами оглядывая мир окрест. — Да, напиток проникновенный. Не помру?

— На то воля Божья.

— Не оскудею мозгами вдруг?

— Что есть, то и останется.

— Знакомьтесь, — сказал Удальцов. — Клава, мой добрый знакомый, Серго Феодосьевич, если дозволишь, у тебя с пару дней поживет. Он к нам порыбачить припожаловал. На спиннинг. Он человек не настырный, даром что москвич.

— Раз вам надо, Вадим Иванович, значит надо, — сказала Клавдия, вглядевшись наново в спутника Удальцова. — А Симакова нашего он знает?

— Друзья, — вскинулся прокурор. — Здесь он тоже?

— Появился, — сказала Клавдия. — Вместе вас и размещу. А то он к замужней сам один не смеет присоседиться. Эх, вы, москвичи, тусовщики! — Клавдия вскинула руку, позвала: — Олег Олегович, подойдите, товар мой вам вручу.

Невдалеке со своим товаром разместился Олег Олегович Строганов. Издали уже и наблюдал, что там, кто там возле Клавдии. Ну, подошел, был в высоком брезентовом фартуке, в резиновых болотных сапогах. Кепку таежную на лоб сдвинул. Кепка была и от солнца и от комаров, но и вообще от стороннего разгляда. Подошел Олег Олегович, кивнул Удальцову, а в Серго Феодосьевича вонзил взор.

— Следователь? — спросил. — Из Москвы к нам? По вашу душу, Вадим Иванович? А я так и знал, что вас они в покое не оставят. Как же, как же, честный человек попался.

— Все разглядел, все уточнил, — сказал Серго Феодосьевич. — Бывалый товарищ. Да, признаюсь, следователь. Но, а вот все прочее не точно у вас. То, да не то.

— А у вас все то, да не это.

— Сидели?

— А кто у нас не сидел?

— По какой статье, если не секрет?

— Статьи вы придумываете, одну на другую нанизывая. А моя для меня статья без номера. Так, под руку попал. Глаза чужие.

— И вот вы тут, за порогами, очутились, — сказал Серго Феодосьевич, дружелюбно приглядываясь к собеседнику, уж такому таежному по одежде, что будто только из тайги и вынырнул. — А по говору вы москвич. Но вы не скрываете. Да и зачем вам? Рецидивист? Нет. Делец теневой? Нет.

— А — Строганов я, — распрямился Олег Олегович. — Слыхали такую фамилию?

— Ах, вот оно что?! Наследник сих мест необъятных?

— Без права наследования. Ваша новая власть назад повернула, но старые владельцы вам не нужны. Поделить по-новой все вам надобно. По-новой! Поделить. И вся философия. Оттого и возникли эти новые русские, что делят по-новой. А вы их охраняете. А я, что ж, корешками приторговываю. Жить-то надо. Ботаник, между прочим. Не нищий, но почти.

— Так и я — почти.

— Из не берущих?

— Если бы я был из берущих, я не был бы следователем. А был бы я преступником.

— Вадим Иванович, этот не отцепится, — сказал Строганов. — Чудак по определению.

— И вы, сдается мне, чудоковатый. И именно по определению. — Серго Феодосьевич сам налил себе из бутыли, снова жадно припал к стакану. Выпил, отдышался, очень осторожно, а все же улыбнулся: — Строганов… — Он фамилию эту произнес длинно, раздумчиво. — Были люди на Руси. Созидатели. А если не созидать, так ничего и не будет. Рад, что познакомился с вами, Клавдия. Впустите? Рад, что познакомился с вами, Олег Олегович. Допустите? — Он к себе прислушался, пожевал тонкими губами. — Вадим Иванович, я запьянел от этого напитка. Или от воздуха? Или от вас троих? Россия, Господи!..

9.

Река в этом месте разбегалась на рукава, огибая валуны, о которые наверняка чесали бока мамонты. Река поодаль текла, сильно напирая, а тут к берегу как бы прильнула, вошла в содружество с избенкой на бугре, с этими затянутыми в мох стволами, так обвитыми лиственной порослью, что не сразу угадывались в них сосны. Тоже из былого пришельцы в нынешние времена. А их и не было тут — нынешних-то времен. Все было от века.

— Где еще жить, как не здесь? — спросил Серго Феодосьевич. Сам себя спросил. Стоял сейчас в резиновых сапогах под пах, и речная вода ему была почти под пах. В реке стоял, заметнув в речную даль леску спиннинга, тихонечко подкручивал катушку. Сам себе и ответил: — Здесь только и жить.

Поодаль забрасывал спиннинг Удальцов. Тоже был в реке, далеко зашел в воду. Его сапоги позволяли, были повыше, на помочах подведены были до пояса.

— А люди себя в муть разную вбивают, в этот самый смог, который, на поверку-то, адово дыхание. — Серго Феодосьевич подметнул леску, не ухватил ничего, снова размахнулся, закидывая. Пожалуй, он умело действовал.

— Рыбак, гляжу! — крикнул ему Удальцов.

— И вы, гляжу.

— Зачем ко мне-то припожаловали!? — напряг голос Удальцов. — Или я тоже для вас рыба?

— Не для меня, а вообще-то ловят вас, Вадим, ловят, ловят.

— Предупредить хотите?

— Отчасти и это. Но и не только.

— А что вам за корысть, вы же не берете?

— Есть, есть корысть.

Почти в одно мгновение напряглись лески и у прокурора, и у Удальцова, почти одинаково напряглись их тела, изогнулись ухватисто, в миг один стали они, каждый на свой аршин, счастливейшими людьми на земле. Поймали! Затрепыхались серебряными кинжалами у них на крючках взметнувшиеся рыбины — какое-то диво нежданное, из чудес существа.

Закружились катушки в лихорадке, поплыли, черпая воду, по воздуху скользя, к берегу два хариуса, добыча эта драгоценная, рыбацкие осчастливливая сердца.

— Ваш больше! — заревновал Серго Феодосьевич. — Конечно! Везучему во всем везет! Впрочем, перестает везти, Вадим Иванович. Если честно-то.

— На реке только честно.

Завозились, пошли к берегу, оберегая своих хариусов, неся по воздуху плавно-плавно, чтобы не сорвались. И вот уже рыбины в траве, поодаль от воды. Забились сильнотело, еще не веря в свой крах.

— Так зачем вы ко мне, Серго? — Удальцов присел на траву, скинул помочи от сапог, а потом и улегся, глазами в беспечальное небо.

— Предупредить вас, конечно, следовало бы. Но полагаю, что вы уже предупреждены отчасти. Нет, я к вам толкнулся зачем-то за другим. Сам не пойму.

— Порыбачить?

— Возможно, что и это.

— Прознали, что тут места шибко рыбные?

— Прознал, разумеется. Но… Сам не пойму, зачем к вам толкнулся. Может, чтобы уберечь, а? Охранить, а? Не сыщу слово. Жаль мне вас стало, Вадим. Парень уж очень удачно изготовленный. Такие очень уж необходимы России. Именно сейчас, в мутную эту пору. Штучный гражданин России — вот вы кто. А занимаетесь ерундой. И башкой своей рискуете заради всего-то навсего пачки-другой каких-то зеленых. Это, что же, наших людей, самых-самых, что остались, скупают, развращают, улавливают? А с чем же мы тогда останемся? Вы нужны России, Вадим Иванович. Все не жаль, людей бы сохранить! Да… Разболтался… Река, стволы эти, домик на бугре, дымок из трубы. И вот — разболтался. А кто я? Сам себе враг. Мне положено ловить вас, непутевых, рисковых. А только рисковые и спасут Россию. Что же, я сам и отлавливаю лучших сынов России? Беда! Не желаю? Вот, я здесь, чтобы сказать вам, на вас сеть накидывают. И не во имя закона. Какой там у них закон!? Под прикрытием закона — вот в чем ужас. Я один из отлавливателей сильных сынов России. Преступивших? Так воду и мутят, чтобы рыба сильная всплыла. Сперва намутили, теперь отлавливать хотят. Или, если точнее, лбами столкнуть. Натравить сильных на сильных. Но мутят воду не рыбаки. Рыбак себе этого не позволит. И динамит в речку не швырнет рыбак. Мне даже перед этим хариусом совестно. Оставайтесь здесь, Вадим Иванович. Бросайте свой бизнес винный. Вас стравливают, фирмы ваши, чтобы отнять, переделить ваши доходы. Стравят, отнимут, переделят и разворуют по-новой. А мне исполнять роль ищейки, ловца, обличителя. Это ради кого же? Изнемог я, Вадим Иванович. Словом, молю вас, оставайтесь здесь. Переиначьтесь. Ведь полюбили, ведь тут чудо как хорошо. Родина! Оставайтесь на Родине. Ну их к бесу! Пусть они там перетусуются в усмерть!

— Но вы-то вернетесь?

— Да, вернусь, чтобы спасать. Прокурор-спаситель. Новая функция. Буду упреждать, кого смогу. Цель какая? Высочайшая. Спасать для России ее людскую силу. Таких, как вы. Сильными прирастет Россия. И спасет себя! Буду сражаться за сильных, пусть и заблудших. Нет ни коммунистов, ни демократов. Гиль это все! Есть жадные и чахлые, а есть сильные и добрые. Их, вот таких, и изводят, чтобы перечеркнуть Россию. Под корень чтобы. А вы — корень. Угадываетесь таким. Прошу, умоляю, сворачивайте свои дела московские, оставайтесь здесь.

Вдруг щелкануло что-то по ветвям, что-то острое просыпалось с неба. Раз. Другой.

— Стреляют! — в шепот сунул голос Удальцов. — Из крупнокалиберного дробовика. В нас?! Вроде, поверху!

— Поверху, поверху, — сказал Строганов, появляясь из-за деревьев. В руках у него была двустволка, уже на сломе стволов, отстрелявшая свой дуплет. — Пугануть надо было.

— Нас?! — озлился прокурор. — Что за шуточки?!

— И вас тоже. Следят за вами, выслеживают, а вы вот расслабились, гляжу.

Строганов подошел, наклонился над рыбинами в траве, приподнял уважительно.

— Мне редко такие попадаются, — сказал не без зависти. — А я вроде рыбак. Все в жизни так. Кто с везением, кто с невезением в обнимку. Вот спугнул я некоего, а он уже на вас свой ствол навел. Пошли в дом, рыбаки. Считаю, вам повезло. Стрельнул бы — и кого-то из вас не стало бы.

— Без причины не убивают, — сказал прокурор. — Какая-то должна быть причина. А я тут только объявился.

— Зато Вадим Иванович сильно наследил. Эх, прокурор из Москвы, и без причины убивают. Ну, явной. Докапывайся потом, а что за причина была за такая из тайных. В дом, в дом пошли. Вон уже и печь дымом подзывает. Пироги Клава печет, шаньги свои расчудесные. А сейчас и уху наладит. В дом, в дом подавайтесь. — Строганов руки развел, подгоняя, но шел, оглядываясь, всматриваясь в тайгу.

На пороге домика их встретила Клавдия. Встревоженной была, тоже смотрела в глубину таежную.

— Кто стрелял-то? — спросила. — Близко вдарило.

— Я стрелял, сигналил, — сказал Строганов. — А я, Клава, когда вы ушли, не стал дальше торговлей заниматься. Собрал твой да мой товар, сгреб в короба, сунул знакомому, чтобы поберег, а сам сюда подался. Что, думаю, кто да что тут надумать может, когда из Москвы прокурор объявился? Как в воду смотрел. Сразу вас, Серго Феодосьевич, и стали выслеживать.

— Это, полагаю, меня, — сказал хмуро Удальцов.

— В связке, так думаю, — сказал Строганов. — Пошли в дом, пахнет завлекательно. Клавдия, угостишь коллегу?

— Зову. — Клавдия в тревоге оставалась. — А зачем сигнал подавали? Или спугнули кого? Не мужик ли мой появился? А я-то, я-то…

Вошли в дом, в избу-заимку, теснясь да кланяясь в узкой и низкой двери. А в избе, в самом углу, сидел и еще один гость. Это был Юрий Симаков. В одной рубашке, жарко ему тут было. И очки снял, рядом на стол положил. Жмурился, узнавая, кто да кто явился. Был Симаков очень домашний какой-то, растормошенный, но и в смущении ноги подогнул под лавку. Без ботинок, в одних носках пребывал.

Удальцов глянул на широкую кровать за занавеской отдернутой. Примята была перина, так и есть, примята была пышная перина, укрытая из лоскутков одеялом. Может, от матери перешло к Клавдии это одеяло, в приданое вошло. Сползло к полу одеяло из древних лоскутов, которые не выцветают. И даже, как показалось Удальцову, расцветают. Перина была укрыта сейчас чуть ли не полевыми цветами. Вот так. Случилось, случилось тут.

Клавдия к кровати кинулась, натянула одеяло лоскутное, подушки сердито взбила, будто они в чем-то провинились. А они и провинились. Не она же провинилась? Женщины никогда не признаются в вине, свое защищая право на хоть крошечное, пусть мимолетное свое счастье.

Тут счастье и пребывало в смущении. Пока эти двое рыбачили, таскали из воды хариусов, а вот эти двое, они забылись в счастье.

Серго Феодосьевич, бывалый человек, тоже все понял, понял, что не просто так, легко и весело, спознавались мужчина и женщина, нет, он понял, что тут случилось такое, за что молва укорить может, и все еще может в отместку случиться с этой парой.

— А, помощничек мой при допросе! — прокурор узнал Симакова. — Меня за ваши приемы ругать не устают. Что еще за мордобой в стенах прокуратуры России? Били вы, а выговор мне.

— Киллера надо в страхе брать, — сказал Симаков, поднимаясь. Он нацепил очки, прозрел. — Гляди, сам старший советник юстиции здесь! Вадим Иванович, к нам?! Клубок разматывает?! А у нас вины никакой нет. Напротив, нам ордена надо выдавать. Поймали ж все ж таки. Подмогли ж.

— Орденов нам не будет, Юра. А старший советник здесь, чтобы рыбку половить. За свой счет прибыл. Вот и рыбка, гляди, вещдок налицо.

— Они всегда рыбку ловят, это точно. — Симаков обулся. — Клавдия, пособить? Я могу картошку почистить, лук. Ушица назревает явно.

— Ужо, назреет! — сказала Клавдия и так глянула узкоглазыми своими глазами, будто пылкие угли из глубины печи добыла.

— Что случилось? — спросил Симаков. — Почудилось, стреляли два раза. — Он распрямился, в строй себя поставил, в настороженность ввел.

— На столе порядок наведи, — сказала ему Клавдия. — Четверо нас тут, а рюмок всего две.

— Понял. — Симаков кинулся к полке в стене, где стояли рюмки, стаканы. Зная, где тут что. И бутылку из угла добыл. Нет, не водку, а легкое и дорогое винцо. Сам принес, надо полагать.

— Букет убери городской, — сказала Клавдия.

Да, красовался на столе, раскинулся в угреве букет роз.

— А куда его? — Симакову жаль было букет.

— Пусть стоят, мы принесли, — сказал прокурор, чуть усмехнувшись.

— Вам такой не по средствам, — сказал без улыбки Строганов. — А вот Вадим Иванович вполне может преподнести.

— Мой, мой букетик, — сказал Удальцов и тоже без улыбки. — Не выпить ли нам по случаю удачной рыбалки? Юра, где водка? Я, я принес.

Симаков выхватил из угла бутылку «смирновской». Дивная наклейка сверкнула, из стародавщины усатый мужчина улыбался на бутылке во всю свою приветливость.

— Смирнов — вот он вам, — сказал прокурор. — Строганов — вот он здесь. Да, а я, как оказывается, наивный парень, Вадим Иванович. Даром, что прокурор. Думал, в тишину подаюсь, к рыбкам.

— Так и я тоже наивный парень, Серго Феодосьевич, — сказал Удальцов. — Даром, что подполковник из «Альфы». Думал, что уж прокурор-то из Москвы ко мне не припожалует. Зачем? В чем провинился? Или не надо было мне киллера хватать и заказчика изобличать?

— Не в том суть, — сказал прокурор. А в чем суть? Сам себя сейчас спрашивал и пребывал в недоумении.

С придыхом распахнулась обитая по-зимнему дверь. Распахнулась от хозяйской руки. От гневной. В дверях встал нерослый, очень замотанный в таежную одежку, а в тайге и летом пасмурь, человек. За плечом у него повис истертый, бывалый ствол. Из такого белок добывают, можно и соболя, лису. Но у него на сгибе руки повис еще автомат Калашникова. А он зачем охотнику?

— Поднаворачиваете? — спросил появившийся. — Смотрю, Клавдия, ты не теряешься.

— Уважаемые люди, — сказала Клавдия, платком укрывая, да и лоб укрылся у нее, глаза отчасти. — Вот этот — муж нашей Анны Сергеевны. Вот этот, сам знаешь, аптекарь наш. Вот этот, о нем что сказать, сама не знаю?..

— Я помощник Удальцова, — сказал Симаков и смело шагнул вперед. — Вообще…

— Ясное дело, что вообще… — Муж Клавдии всмотрелся в Симакова, как прицелился в белку.

— А этот… — Клавдия замялась. — Из самой Москвы…

— Страховой агент, — представился прокурор.

— Все страхуете да страхуете.

— А как же?

— Все рыбку ловите да ловите.

— Милое дело!

— Налей мне, Клавдия. Разберусь. Полную. Располагайтесь, раз припожаловали. Вишь, розы бабе моей принесли. Разберусь. А про вас я знаю. — Муж Клавдии перевел глаза на Удальцова, остро глянул. — Стреляете метко. Октая и надо было порешить. Чужак. Все рыскают тут у нас. А мы у них почему-то нет. Налила? Поднеси. Не кто-нибудь пришел с промысла. К себе пришел, в свой дом.

Клавдия, в покорность входя, спину угнув, поднесла мужу на блюдце стакан доверху. Он принял, оглядел всех недобро и выпил двумя большими глотками.

— Сладкая водка, грех закусывать! — выдохнул. — Дорогая! Греховная! Ладно, рассаживайтесь, меня не ждите. Я в баню подамся. Углядел, дымок по крыше выстилается. Кому истопила-то?

— Да вот, приезжий. Думала…

— Думать я буду. — Он повернулся, вышел, сильно прихлопнув раздутой дверью.

— А ты-то откуда здесь объявился? — спросил отчего-то шепотом у Симакова Удальцов.

— Прознал, что вы в магазине удилища купили, сапоги, ну я и смекнул. Ваши охранники при дамах, а я вот при вас.

— Мало тебе женщин незамужних? — все так же шепотом спросил Удальцов.

— А вы сами, Вадим Иванович, в кого влюбились? Во вдову, между прочим.

— Сравнил.

— Одно к одному. Клавдия тоже себя вдовой считает.

— Смотри, Юра. Этот малый вооружен и опасен. — Удальцов подсел к столу, но не основательно, на край табурета сел. — Выпьем по-быстрому и айда отсюда. Муж заявился! Немаловажное обстоятельство. Сколько дома не был?

— Месяца два, а то и поболе, — сказала Клавдия. — С весны, когда лед стал сходить по ручьям. Золотишко намыл на жменю, думаю. Теперь загуляет.

— Здесь у нас бедное золото, — сказал Строганов. — Но люди искать не устают. Те, кто трудиться не любят.

— Мыть золотой песок, да еще в бедных отвалах — или не труд? — спросил Удальцов. Он налил всем, поднялся, чтобы выпить и уйти, покинуть этот дом, где даже в воздухе что-то затевалось, когда не до веселья, не до бесед рыбацких.

— Золото, песочек добывать труд и труд, — согласился Строганов. — Но это и не труд, а соблазн. Вроде наркотика. Иссыхает человек, дичает. У нас земли загадками полнятся. Чудодейственные растения в земле притаились. Мы с Клавдией их и добываем, корешки разные. Тоже затягивает. Клавдия была хирургической сестрой, училась в Соликамске три года, работала, была на хорошем счету. И вот, окликнула тайга.

— Но не золотом, — сказала Клавдия. Она пришла в себя, стала хмуро-порывистой. Еще не ушли гости, а она стала со стола собирать, не до гостей было женщине. Но и паника ее покинула. В свое право входила. — Мне ваше золото даром не нужно! — вскрикнула, думая про свое, глянув, будто прощаясь, на Симакова. Подошла к нему, взяла за руку, вывела из дома. Шепнула, когда вдвоем остались на миг: — Я ему не поддамся. Ты не думай…

Гости, прихватив свои вещи, покинули заимку Клавдии, где не до гостей было. Поблизости раздымилась труба бани, дым выстилался по зеленому мху кровли, стелился по склону холма.

— Может, остаться, переговорить? — спросил, советуясь, Симаков. — А, шеф?

— Будет у вас еще разговор, так думаю.

— Прямо — сразу, а? Как вы, а?

— Остынь. Пообдумай, что к чему.

— А вы? Тут разве обдумаешь. Поменяю жизнь и — все. Раз — и все.

— Какой такой секрет в твоей Клаве?

— Такой самый, что и в вашей Дануте.

Они вышли к машинам. Две, бамперами впритык, стояли сильные, вездеходные машины у всхода на холм. Вроде как беседовали, как Симаков с Удальцовым. Совет трудный держали.

10.

Мощные вездеходы осторожно шли через город, сползая и вползая на улочках, узких для этих машин. За баранкой одной сидел Удальцов, за баранкой другой сидел Симаков. Спутник Удальцова вертел головой, всматриваясь в город. Это был прокурор. И спутник Симакова вертел головой, посматривая на улочки. Это был Строганов. Помалкивали спутники и водители, но вроде как молча вели разговор. Так случается, молчат люди, а разговаривают. И где-то на середине своего молчания роняют вслух фразу. Обронил прокурор:

— Западные небольшие городки красивее наших, ухоженнее, древнее храмами. Пусть так. Но за нашими старинными городками стоит громадная страна, ощущаются великие пространства, возникает чувство силы. Мы и меряем все на какие-то там Франции, которые легко вместить в Красноярский край. Вдумайтесь, три сразу Франции, а всего-то седьмая часть России.

— Это без Украины и Белоруссии, — сказал Удальцов.

— Временное дуроломство. Накушаются князья своей суверенностью, понастроят себе хоромы и заскулят, чтобы опять всем вместе быть. Уже было, и еще будет.

— Доживем ли?

— А вы родите с Анной Сергеевной сына. Сын доживет. Здесь, в этом городе станет плечи расправлять. Конечно, надо воспитать. Разумеется, на личном примере. Ныне, Вадим, дорогой, мы вступили в главную обязанность, главная у нас задача — спасти народ. Землю и народ. Спасем, сохраним — и встанет Россия. Но не каждому дано. Вам, как уповаю, дано. Потому и здесь я, чтобы вас… — Замолчал Серго Феодосьевич, уставившись на протекающую за стеклом серую стену собора, а за ним синяя полоса протянулась близкой тайги. А если поднять голову, что и сделал прокурор, вспыхивали в небе купола золотые, в небе сейчас беспечальном, глубоком.

— Что мне угрожает? — спросил Удальцов. — Договаривайте, Серго.

— Вы кинулись в дело, которому краток срок. И не праведное по сути. Кинулись, как многие, кто силенки имел, чтобы кинуться. Но время меняется. И многих сомнут, многих, почти всех. Образумливается наш народ. А вот мне, старику, важно, чтобы все же не смяли иных из временных умельцев и удачников. Мне важно, да я уже говорил, чтобы иные из вас уцелели. Такие, как вы. В силе и в здоровье которые. В душевном здоровье. Вас определяю таким. Ваш брак порукой. Этот городок — порукой.

— Что мне угрожает конкретно?

— Конкретно? Смена времени вам угрожает, Вадим Иванович. Состолкнут ваши бизнесы лоб в лоб, запутают и ославят, а затем пустят по миру, а то и в кутузку засунут. Или не конкретно? В воздухе перемены. Но и факты есть, что ж, есть и факты. Убили вашего Блинова, чтобы взорвать вас. Факт. Кинулись вы мстить. Опять факт. Те, кто этот нехитрый планчик выстраивал, они просчитались, конечно. Они не учли силу вашего характера, ваш напор, вашу смелость, вашу выучку наконец. Они просчитались, но они не отступят. Обложат вас непомерными налогами. Снова натравят коллегу на коллегу, друга на друга. Уже плетут новый план. Те, кто много схватил, хотят спасти себя, подставив таких, как вы. Да, тоже схватили, но не столько, чтобы себя обезопасить. Те, кто много схватили, наладили связи с крупными воротилами, уже и не у нас в стране, а во всем мире, эти — их олигархами кличат, — чтобы себя спасти, подставят вас, таких, как вы. Кинут. Замочат.

— Начали уже подставлять? — спросил Удальцов.

— Во всю! Плетут, мудрят. Кем-то же надо срочно пожертвовать. Кем же? А вот таким, отчасти все еще солдатом, отчасти все еще наивным, отчасти все еще сыном России. И даже рванувшимся к честности. Поступки стал совершать, мстя за друга. Ату его!

Машина свернула в переулочек, где стоял дом Дануты, а теперь и дом Удальцова. Притормозил Удальцов, остановил могучий «Додж» у приветливого крылечка.

— Прошу, отобедаем, — пригласил прокурора. — Анна Сергеевна будет вам рада. Вы же познакомились.

— Да, у ворот Ваганьковского кладбища, когда хоронили вашего друга. Отметил. Красавица. Нет, Вадим Иванович, нельзя мне у вас обедать. А вдруг мне велят что-то по вашим делам расследовать? Горькая у меня профессия, если честно-то. Недоверчивая. И себя все время надо оберегать. Те, кто плетут, умеют замарать.

— Где же вы остановитесь, себяоберегатель?

— Не себя, а нас с вами. В общаге какой-нибудь, в номерах на троих. Я же страховой агент. Из незадачливых, которые по бедным городкам России шастают. Какая тут страховка? Чего страховать-то? Жизнь? А цена ей какая? У вас ныне мужики мрут молодыми. Вот я и говорю… И еще. Упредите вашего помощника, что он в опасность себя сунул. Тут я понимаю что к чему.

— Согласен. Срочно отправлю его в Москву.

— А он не подчинится вам. Возможно, в первый раз в жизни. Он у вас в добровольном рабстве. Подражает вам во всем. До смешного. Но тут воспротивится. Судьба подхватила и несет.

— Что же делать? Влюбился, одурел. И у Клавдии этой глаза те самые, когда женщина на все пойдет ради любви. Свет такой в них.

— Русская, даром что зыряночка разрезом глаз. Такая, из глубин России, вполне может на все пойти. Любовь — сродни подвигу. Согласны со мной, Вадим Иванович?

— С прокурором не спорят. — Удальцов вышел из машины, подождал, когда выйдет прокурор, они обнялись. К ним подошли Симаков и Строганов.

— Картина Репина! — сказал Строганов. — В его стиле.

— Скорее, в стиле Сурикова, — сказал Серго Феодосьевич.

— Юра, посели Серго Феодосьевича так, чтобы поудобнее ему было рыбачить, — сказал Удальцов. — Но не у себя. Старший советник нас сторонится.

— Брезгует? — весело спросил Симаков.

— Отчасти.

— К себе приглашаю вас, Серго Феодосьевич, — сказал Строганов. — Холупа у меня, но обихоженная. Травками целебными надышетесь.

— Охотно принимаю ваше приглашение, Олег Олегович. — Серго Феодосьевич церемонно поклонился. — Заодно порасскажете мне о ваших владениях. Любопытно.

— Какие владения? Я — нищий. Бродяга.

— Наследственные. Особое самосознание. Вот, явились ведь в эти места, зажили тут. Зачем? Чтобы свое оттягать? Да кто вам даст? Давно новые владельцы объявились.

— И объявляются, — тихо обронил Строганов.

— Вот! Я так и понял! — Прокурор ухватился за оброненное словцо Строганова. — А вам, Строганову, должно оберегать. Назначение. Судьба.

— Вы понятливый, не отнять. Поехали?

— Покатили.

— Завтра навещу, — сказал Удальцов, глядя на усаживавшихся в машину мужчин. — Юра, ни на шаг от прокурора. Это — приказ!

Стронулся «Додж», покатил, попирая землю громадными колесами. И увозя — одного прокурора, одного наследника, одного влюбленного.

11.

На крыльце — только вышла — Удальцова ждала Данута.

— А почему они не остались? Позвал бы на обед. Строганов сторонится меня. А как он к тебе? Он был близким другом Геннадия.

— Обвыкаемся. — Удальцов обнял Дануту, вспомнил, что она жена ему, эта прекрасная женщина — жена ему. Еще не привык.

Любовница, возлюбленная, она и еще кого-то может быть женщиной. Жена, тебя выбрала, дала слово, приняла решение на верность. Это особое владение женщиной. Да, владение. А мы все владельцы и владетельницы. Это в нас главное — владеть. И жена, владение из самых заветных. Ей можно, должно довериться, ее можно позвать в любой миг, а она не станет кружева плести. Ибо она во владении у этого, кто ее поманил. Особое чувство. Нарушаемое часто, но сперва, когда все в новости, жена из самых главных чудес на свете. Его женщина. «Моя женщина»!

Данута была сумрачна, хотя и старалась казаться веселой. Муж прикатил — радость. Сейчас сядут за стол, отобедать чтобы вместе. Или не радость?

Но наволоклись тучи, тревога вступила в дом.

— Что стряслось? — спросил Удальцов. — А я, знаешь, хариуса отличного подхватил.

— Не вижу улова.

— У Клавдии оставил. Прокурор тоже поймал сильного хариуса.

— Тоже там оставил? Сварили б ушицу, Клавдия — мастер по ухе.

— Ее муженек заявился прямо из глубин таежных. Все понял, как думаю.

— А что надо было ему понять?

— Да у Клавдии твоей и у моего Юрочки, представляешь, роман.

— О, это серьезно. И муж догадался?

— Я догадался. А муж, что ж, он пребывает пока в неведении. Пока. Ты права, у них это серьезно.

— Ты прав, ей сына нужно не от алкоголика. И чтобы от любимого.

— Таков заказ?

— Мы все такой заказ заказываем. Вот Нина моя…

— И я бы заказал…

— Пошли в дом, бабушка в тревоге. Даже Кмициц хвост распушил.

— Так что же стряслось? — Обнял жену, вошел в дом. В свой дом. Не думал о доме, но все время и подумывал, как тут все благоустроит, отремонтирует, вводя в современный стиль. Не такой, как у тех, по телевизору, которых кажет Зайцева. Не умеют и при деньгах, все фанерой укрывают, досками-плитками, ковриками и вазами. Он повидал, поколесил по миру. Он сумеет так дом поднять, что хоть кому показывай, У него и в Москве, на даче, было все на должном уровне. Но тот дом вспомнил да и вычеркнул из памяти. Здесь был его дом. В этом городке, притулившемся у трех рек. Здесь душа отогревалась. Вот здесь он идет, приобняв за плечи женщину, которая жена ему. И навстречу — дух жилой, кот вышел доверчиво.

Их встретила Ядвига Казимировна. Она в строгом платье была, будто гостей ждала каких-то официальных.

— Сразу сядете обедать? Тогда я переоденусь.

— Куда уж наряднее-то? — сказал Удальцов. Это была его теперь бабушка, не родная по крови, родная по любви его к жене. Сильная еще была женщина и даже пригожая. Такой можно гордиться. Он и погордился сам для себя. Повезло ему, не отнять, повезло.

— Я так разоделась для официального разговора, — сказала Ядвига Казимировна. — Только вы отбыли на рыбалку, как заявился аж сам управляющий у нас учрежденного банка. Данута, как назван банк?

— Тандем-банк.

— Не понять. Замысловато. Жулики явно. Вот и заявился главный управитель жульнического какого-то тандема. Это, кажется, на велосипедах так ездят, тандемом-то? Но он, управитель, подкатил на кроваво-красной машине. Блескучей. Видимо, дорогой.

— Новый «Форд», последняя модель, — сказала Данута. — Ее к нам на вертолете доставили. Будто с небес. Из туч.

— Богач, как же! И с порога начал мне внушать, что в нем есть частица поляка. Прознал, что я полячка, вот и он тоже поляк. А никакой, конечно, не поляк. И не русский. И не кавказец. И не еврей. Так, смесь с помесью, когда отец барабанщик, а мать маркитантка. Делец! Я ему с порога и отрубила: — Лесопильный завод продавать не собираемся. Аренду на лес передавать не помышляем. И вообще, акции недвижимы.

— А он что сказал? — спросил Удальцов, настораживаясь. Он себя обругал, что в подозрение вступает, как в дерьмо. Ничего не произошло еще, а он уже измарал подошвы. Подозрительность это в нем. Но жизнь такая у него была, военная такая выучка — не на полигоне, а в горячих местах земного шарика, в той же горячей-прегорячей Африке. Измарал подметки, озлился. — Кликнули б охрану, прогнали бы в три шеи!

— Так мы с Данутой и поступили, — сказала Ядвига Казимировна, браво распрямившись, припоминая. — И кликнула. И парни ваши живо его под руки подхватили, живо вывели к машине. Но… Но там у него свои парни оказались. Наших двое, а его целых четверо. Еще в одной машине прибыли. «Мадам, вы нарываетесь на крупные неприятности!» Бабушка глянула на Дануту:

— Его слова верно передаю?

— Его.

— Тогда я издали, из дома, задала ему ключевой вопрос: «Выжить нас собираетесь с родной земли?» А он издали, а его под руки держали ваши парни, мне крикнул, что ему плевать, где я стану жить, что ему моя аренда на лес нужна, и все.

— Тогда я вступила в разговор, — сказала Данута. — «А зачем вам наш лес? Золото там нащупали?». «Не исключено!» — Это он крикнул. — «Уберите ваших парней!» — крикнул. — «Что это за дикость такая?! Медвежий угол!» А я гляжу, твои, Вадим, мальчики уже за автоматы взялись. И как-то так взялись, что могли и стрельбу начать. А его парни, алкаши наши, хоть и четверо их, хоть и при оружии тоже, а они свяли мигом. Все это было сразу ясно для глаз. И моих и этого, банкира новоявленного. Струхнул он, думаю. Крикнул, нырнув в машину, что свяжется с тобой. «Ваш муж — человек дела, он поймет! Вопрос в цене!» — его слова. — И укатил. Но, Вадим, мы наш лес с озером не отдадим ни за какую цену.

— Прознать бы, зачем ему этот лес и это озеро, — сказал Удальцов. Гадко у него было на душе, будто и впрямь измарал подошвы. — Наверное, все же золото тут замешано, укрылось где-то в вашем лесу, по берегам того озера. А эти разнюхали.

— Там нет золота. Геннадий исходил лес, озерные берега изрыл. У нас везде золото, но бедное, не имеющее промышленного значения. К нам и драгу не доставить.

— На том стоим! — возвысила голос Ядвига Казимировна. — Город золотоискателей — гиблое место. Обедать, обедать, господа? А здорово я его погнала!

— И все же, зачем ему этот лес с озером? — Удальцов задумчиво вступил в дом, который собирался обновить, принарядить. Машинально долго тер подошвы о коврик на пороге.

— Геннадий что-то утаивал от меня. Он связался со Строгановым. Что-то они утаивали от меня. Мол, еще не время. Неделями пропадали в нашем лесу. Нет, это не золото. У нас золото не притаивают, обычное дело. Но его тут мало, чтобы души губить. Нет и нет. Да и бездорожье вокруг. Тралом бревна подволакиваем. Лошадьми. Трактора вязнут. Нет и нет. А ты спроси у Строганова. Зачем он появился? Он тебя изучает, Вадим. Лес-то наш, теперь твой. Ему без тебя не обойтись.

— Спрошу при случае.

— К столу, к столу! — окликнула Ядвига Казимировна. — Парней ваших звать?

— Обязательно, — сказал Удальцов. — Это друзья, а не слуги. Только на минуточку. Они на посту.

Он обернулся, позвал:

— Парни, к столу! По рюмочке можно!

Вмиг возникли в столовой двое рослых в камуфляже. Свои автоматы угнездили в углу у двери — веселые, азартные, бойкоглазые.

— Это, дамы, мои «альфовцы», боевые товарищи. И это вам не кино, когда один пятерых кидает. Эти на самом деле могут кинуть. И кидали много раз. Кидали?

Парни промолчали, чуть кивнули. Их занимал стол.

— Водки? Нашей? — Удальцов налил им, себе налил, глянул на женщин и поменял водочную бутылку на затейливую, винную. Из нее налил своим женщинам.

— Тоже наше винцо? — спросила Данута, прищурившись усмешливо на бокал.

— Твое, твое винцо.

— Нет, а ты, Вадим, лесом теперь займешься. У леса честный дух.

— С заковыкой твой лесок, как думаю.

— И своих друзей к лесу приобщишь. Останетесь здесь, ребята?

— Прикидываем, — сказал один.

— Зимой тут у вас от тоски запить можно легко и просто, — сказал другой и поднес к носу свою рюмку, жадно внюхиваясь.

— Поехали! — сказал Удальцов. — А вот наш Юра Симаков, кажется, решил подзадержаться. — Он разом выпил. — Закусывайте!

И парни разом выпили, наклонились над столом, где наставлено было изобильно, но выбрали по белому грибку, из прошлогодних запасов, которые на тарелке были на самом краю стола, — прошлогодние ведь. А парни их и начали жевать, кивая, хваля.

— Еще по одной? — спросил Удальцов.

— На посту мы, — сказал один с сожалением. — Капусточки этой на вилку подхвачу. Надоела Москва.

— И я тоже по капусточке ударю, — сказал другой парень. — В Москве такую ни на одном рынке не найти.

— Сменитесь, прихватите с собой, — сказала Ядвига Казимировна. — На всех хватит. Сколько вас при нашем Вадиме Ивановиче?

— Всего шестеро. И еще Симаков. Он, вроде, взводный. Спасибо!

— Удачи вам!

Парни двинулись к двери. Разлатые, в тяжких башмаках, а выскользнули бесшумно.

— Все хочу понять, Вадим, зачем вы столько к нам охранников вызвали? — спросила Ядвига Казимировна.

— По нынешним временам самый минимум, — сказал Удальцов. — Похоже, этим не обойдетесь. Завод. Сплав. Лес. А тут сомнительные эти банкиры. Завтра скажу Юре, чтобы еще с десяточек охранников вызвал. Такие времена нынче.

— Тебя встревожил этот банкир? — спросила Данута. — Вообще-то, чахлый мужичишка.

— Чахлых и боюсь. Можно, я тоже грибков отведаю? И капусточки?

— Извели вас, смотрю, московские банкеты, — сказала Ядвига Казимировна. — Но сперва руки мыть. Первым делом руки мыть перед едой.

— Можно, я ботинки сниму? — спросил Удальцов, Никак не мог он отделаться от мерзкого ощущения, что вступил в какое-то дерьмо.

— Геннадий тоже разувался у порога, — сказала Ядвига Казимировна и ладонью быстро прикрыла рот, сорвались слова. — Но он был геологом, все в тайге да в тайге.

— И в том лесочке?

— И в том лесочке.

— Загадал он нам загадку, — сказал Удальцов, направляясь в ванную. — В том лесу его и убили?

— Да, в том лесу, — сказала Данута.

— Октай? — Удальцов мыл руки, сильную пустил струю.

— Октай.

— А кто заказал?

— Так и не дознались.

Удальцов вышел в столовую с полотенцем в руках.

— Надо будет дознаться, — сказал, присаживаясь к столу. — Нельзя, опасно не дознаться. Не киллер снайпер, заказчик — снайпер. Сколько этого леса у вас, Ядвига Казимировна?

— Восемьсот гектаров. И даже небольшое проточное озеро. На сорок девять лет аренда. И, учтите, с правом передачи по наследству. А рыбы там, ягод!..

— Геннадий оформил аренду на вас? Почему?

— Коммерческие соображения, так думаю.

— И я так думаю. — Удальцов наклонился, стал выбирать, что на вилку подхватить. А на столе — на тарелках, на блюдах, в соусницах — родная все еда расположилась. Ни единого кусочка заморского. И повис над столом уютный, родственный, призабытый дух.

12.

Где мог в этом городке за порогами притулить себя потомок баронов, графов Строгановых, если действительно был он их потомком? А вот тут, на самой окраине города, в местности в низину — в морошковом, клюквенном краю, за которым сразу вставала стеной тайга. Тут было место диковатое, на отшибе от города, хотя и в недалеке. И от тайги рядом. Сюда не очень отчетливая дорога пролегла, отчасти по мхам приболотным. Но широко было, отсюда город был виден, если днем — куполами храмов, если ночью — россыпью огней хотя бы на центральной площади, далекой, но рядом все ж. Это был древний город, когда-то во владениях Строгановых город. Во времена далекие, но и близкие, если широко поглядеть. Ну, семнадцатый век — не рядом ли? Россия как стояла тогда, так и теперь стоит. А вот и не так. Господи, сбежались правители где-то у границы с Польшей, переночевали, попарились и… Господи, воля Твоя, не то сотворили эти приграничные собеседники. Не то!

Олег Олегович Строганов многое повидал в жизни, сюда, в места предков, не сразу подался, уже и немолодым человеком. Пережил всякое. Сидел не очень долго. Был женат, разженился. Томила его какая-то дума, что-то в нем засело с молодой поры.

Подгоняло что-то вот в эти места. Но время не позволяло взять да и приехать сюда, в края на досмотре, где вокруг угнездились лагпункты и рейды, а в недалеком Соликамске — тоже городе из владений Строгановых — был монастырь с крепостной стеной, перелаженный властями в Усольлаг. Знаменитое на всю страну место. Даже и на весь мир. Страшное место, лагерная зона, пересылочная тюрьма. Словом, Усольлаг. Даже поблизости селиться было нельзя.

Но вот разжали в стране пальцы, стали в стране обретать свободу, отчасти заполученную от людей, которые и вообще мало о чем задумывались, если только не о себе. Свобода? А кому? А есть какой ей окорот, чтобы не произволом бы дохнуло?

И все же можно стало приезжать в эти запретные недавно места. Олег Олегович, уловив миг, и кинулся сюда. Зачем? Не вздумал ли свои права на наследование сих мест предъявить? Кому? Явился все ж таки. Зов предков. Сперва в городе Усолье пожил, в родовом городе. Потом перебрался в Соликамск, где солеварни были фамильные, перекупленные в шестнадцатом веке у купцов Калинниковых. Эти солеварни питали солью всю страну и всю Европу. Потом, года через три, оглядевшись, Строганов в Трехреченск перебрался. Дело себе тут нашел. Был фармацевтом по одному из своих образований. Вот и стал тут аптекарем. Но был и геологом по второму своему образованию. Вот и стал по тайге шастать, добывая разные всякие корешки целебные. Не учась специально, был еще и краеведом, по наследственной, должно быть, предназначенности. Вот из этих трех занятий и сложил себя здесь Олег Олегович Строганов, потомок баронов и графов, здешних владельцев необъятных пространств, если, конечно, не врал. Случается, придумывает себе человек биографию. И сам, придумав, начинает верить себе. Мол, потомственный дворянин, мол, внук, правнук того-то и того-то. Зачем эти выдумки? Так, для души.

Но иногда человек и не выдумывает, пребывая в своей причудливой, доподлинной судьбе, почти уже и в легенде.

У выезда из города за баранку «Доджа» сел Строганов. Такая просторная это была машина, что не надо было выходить, чтобы пересесть к рулю. Поменялись местами — и все.

— Дорога вроде открытая, — сказал Симаков, уступая баранку. — Я бы довел.

— Самая что ни на есть закрытая дорога, — сказал Строганов, подаваясь вперед, всматриваясь в мшистую колею. — Болото, трясина, вертеж один, а не езда.

— И зачем же вы такое местечко выбрали для проживания? — спросил прокурор. Он сидел на заднем сиденье, крутил головой, всматриваясь, оглядываясь на уплывавший город. — А тут красиво, если без прикрас, — заключил. — Все натуральное, строгой кисти творил художник.

— Господь, творя, был в суровом расположении духа, — сказал Строганов. — Вот и решил угнездить людей в трудные земли, в суровый климат, в непролазность.

— Зачем это ему понадобилось? — спросил Симаков. — Если, конечно, исходить из предположения, что Господь Бог существует.

— Нельзя не исходить, — сказал Строганов. — Без Бога ничего бы невозможно было понять. Или нет, простить. А так, за грехи наши…

Сильный «Додж», подревывая, чутко ступал колесами по проседающей дороге. Далеко позади остался город. А там, куда вел этот чавкающий путь, была всего лишь одна роща — сосны, лиственницы, березы по-северному в черноту. Роща из старых стволов, древних. Почему-то уцелели эти деревья тут. А сколько всего повидать довелось. Их бы расспросить. Впрочем, боязно. Пусть молчат.

— Как смогли эти деревья уцелеть? — спросил прокурор. — Или какое-то место заветное?

— Угадали! — пристально глянул Строганов. — Здесь штаб стоял у белых, штаб стоял у красных. Расстреливали белые, расстреливали красные. Сберегли это место, как думаю, чтобы не забыли люди о своих безумных делах. Или просто тронуть побоялись…

— А вы зачем сюда? — спросил прокурор. — Дом свободный? Мало ли домов свободных в городе.

— Этот домик когда-то один из моих предков срубил. Для себя и молодой жены своей. Сам срубил, собственными руками. Заведено так было, чтобы молодые жили на отшибе. Мне про это дед рассказывал, ему и еще кто-то, а тому и еще кто-то. Вот я и поселился в уцелелом родовом гнезде.

— Цепляетесь? — спросил прокурор. — Что ж, понять можно.

— Вы понятливый.

— Но когда что-то поймешь, оказывается, и дальше надо понимать, а потом и еще дальше. Как по тропе этой, с кочки на кочку перескакивая, чтобы продвинуться вперед.

— Верное умозаключение. Вы и следователь потому, что все пытаетесь дознаться. Думаю, это свойство ума. Не профессия, а ум такой.

— Возможно. Но и профессия.

— Мужики, что это вы в философию ударились? — спросил Симаков. — Сейчас доберемся, печку растопим, на стол соберем. Есть у вас что пошамать, Олег Олегович?

— Найдется.

— А выпить?

— Я не пью. Но, найдется.

— И я не пью. В одиночку станете пить, Юра.

— В одиночку не пью.

— А вам, так думаю, и не нужно. Вы и без того пьяный. Счастьем. Есть такой напиточек. Я углядел, это не мимолетный фактик у вас с той зыряночкой.

— Она — русская.

— Местная. В предках у нее казаки с Дона, которые сюда конвоировали всяких-разных княжеских и царских родичей. Доставляя сюда, чтобы тут и померли. И стерегли годы. Женились-обзаводились. Это по линии отцов. А по линии матерей, так на ком же было жениться казаку с Дона, как не на зыряночке узкоглазенькой? Вот и… Если такая донская зырянка полюбит, то уж до конца дней своих. Но у нее муж, Юрий. В сложное вступили.

— Она еще до меня его турнула, — сказал Симаков. — Ей сын нужен. От такого, что ли?

— Местная проблема. А вот любовь — это уже не местная, а всечеловеческая проблема. Вы, Юрий, Ромео сейчас. Истинный! Впрочем, сюжет не тот. У вас собственный сюжет будет. Любовь сама себя пишет.

«Додж», как бы рассердившись, рванул и покатил побыстрей, вскакивая в тесноту стволов. Не осерчала машина, а обрадовалась, что земля стала твердой для колес. Среди сильных стволов вытвердилась земля. Путь был краток. Вот и дом стеной возник, крыльцо лишь открыл — сбежали ступеньки к дороге. Крыши видно не было.

Небо скупо просвечивало в густых кронах. И первая звездочка к ночи вызвездилась в небесах. Понизу еще был день.

— Приехали, — сказал Строганов. — Прошу.

— Какой воздух тут у вас прельстительный! — сказал прокурор, выбираясь из «Доджа». — Жить бы да жить, дышать бы да дышать. — Он пошел к дому, вступил на ступени. — Говорите, сам Строганов срубил? Один из?..

— Один из… — Олег Олегович отпер дверь, засов тяжелый отвел, дверь с трудом потянул, была закована в железо. Рукой повел широко, призывая гостей взойти в его дом.

Первым вошел, щелкнул выключателем, озаряя комнату с укрытыми ставнями окнами. Три окна. Просторная комната. Залами в старину такие комнаты в доме звались. Не в хоромах, где залы, а в избах, в срубах таких, где зал — место для семьи, для гостей, для застолья вдруг. Тут обязательно была русская печь. Она сразу и открылась. Стояла весомо, отняв у зала немалое пространство, но и подарив себя, свою укромность, теплый лаз поверху.

Много икон было. Не броских, тусклого света, без окладов. Доски. Но с ликами. Глаза светились с икон.

Много было разных трав, висели пучками вдоль стен. Едва открылись глазам, себя открыли своим духом. Здесь остро пахло лекарственным, звериным даже. Лес не лес, а из леса дух.

И стоял, невозможный тут, новенький, белостенный холодильник.

— А телевизора вот нет! — радостно объявил прокурор. — Передохну хоть. Чудо как мне по сердцу ваш, Олег Олегович, родовой угол!

— Без телевизора и я обойдусь, — сказал Симаков. — Впрочем, если понадобится, у меня в машине есть ящичек. Маленький, но болтливый. — Симаков прошелся по комнате, бесцеремонно заглянул за печь, на ступеньку встал, заглянул в укромность печи. Пошел вдоль стен, вглядываясь в глаза на тусклых досках. Глаза его светом одаривали. — А что, и стану тут жить, — сказал Симаков. Сам себе сказал, вслух подумалось. — А что, куплю подобный домик и заживу. Но только без этой печи-танка. Теснит все же. Дорого за дом отдали? — Симаков обернулся к Строганову? — Тут у вас и участочек наверняка приличных размеров, верно?

— Верно. Даже колодец есть. Под пашню гектар с гаком.

— Сколько заплатили? Кто до вас владельцем был сих мест заветных?

— А мэр этот, которого посадили за связь с Октаем. Жулик был бессовестный. Жить здесь побаивался. Наскоками бывал, когда загулы случались с компаньонами. Валька Долгих тут погуливал иногда. Не для жизни, а для гульбы определили дом. — Строганов, рассказывая, стал добывать из холодильника еду. Холодильник был нынешней поры, а в недрах его засветившихся хранилась еда из былого. На дубовом блюде копченые рыбины улеглись. Строганов блюдо это поставил на стол. — Язи, — сказал. — Есть ли вкуснее что на свете? — Еще одно блюдо дубовое, им выставленное, красно-темным на срезе бахвалилось окороком. — Кабан прикопченый, — сказал Строганов. — С чесноком прикоптил. С корешками. А грибы у меня с прошлого года, в маринаде. Еще нет у нас новых грибов, тайга поздно родит.

— Такая еда и чтобы без водочки? — развел руки Симаков. — Нет уж, а вот возьмем да и выпьем. Олег Олегович, доставайте бутылку!

— Бутылок не держу. Штоф вот, извольте. Настойка, если уж повелели. Хоть не во вред.

Строганов вынул из холодильника старой выдувки штоф, неуклюжий на вид сосуд, но устойчивый, сразу хозяином встал посреди стола. И рюмки-увальни встали мигом вокруг штофа, солдатами при воеводе.

— Прошу к столу, господа!

— Глотну, отведаю, — сказал Серго Феодосьевич. — Грех в этом строгановском гнезде не испить и не отведать. — Он подсел к столу, сам и стал разливать настойку, уверенно справлялся.

— Когда-то не чуждались застольем? — спросил Строганов.

— Когда-то, в былые времена, — кивнул прокурор. — В те самые, которые обозвали ныне застойными. А я, скажу прямо, тогда не так страшился жизнь проживать, как нынче вот. Сейчас, если с кем выпил, ты уже и повязан. Уже и в доле. Уже и в сраме. Я, учуяв ситуацию, запретил себе пить. С вами можно. Глотнули? — Оживился прокурор, будто помолодел. Или, если вернее сказать, разжался. — За этот дом, загадочный по судьбе! Трагический по судьбе! Честь имею! Поехали?

Стоя выпили. Сели, снова налиты были рюмки-увальни, их уже сам хозяин наполнил, снова поднялись, чтобы выпить под тост, подходящий настроению, вдруг возникшему у этих мужчин в этих стенах, с иконами, с пучками трав, с таежным духом, потеснившим обыкновенный воздух.

А воздух и еда тут были необыкновенные, из былого, из настоя крепкой поры.

— Сколько вы этому жулику-мэру заплатили за свой дом? — спросил Симаков. Важно было ему знать, приспичило, приценялся, распознавая, а сколько в Трехреченске берут за дома.

— При ваших-то деньгах, Юра, это не проблема, — сказал прокурор. — А вот откуда деньги на дом взялись у бедного краеведа, вот это вопрос.

— Так я же Строганов, — усмехнулся как-то кривовато Строганов. — Миллионщик. Граф. Мой предок, граф Александр Сергеевич, был президентом Академии художеств, членом Государственного совета.

— В восемнадцатом столетии? — спросил Серго Феодосьевич.

— И в девятнадцатое перемахнул.

— Давненько все же. А ныне?

— Давайте выпьем сперва. — Строганов первый припал к рюмке, одним глотком осушил. Последил, как выпили его гости. Потом надолго смолк, задумался. Гости его тоже помалкивали.

— Что ж, поведаю, — сказал Строганов. — Вам поведаю. Алмазом расплатился. От прадеда уцелел камушек. Уж и не вспомнить, от кого. Голодал, но не спустил. А тут — отдал. Если огранить его умело, потянул бы каратов на шесть с чем-то там. Это в цене камушек, в цене.

— Если на доллары, сколько? — спросил Симаков.

— У алмазов текучая цена. Как когда, как для кого. Тут все от случая.

— И на сколько потянул ваш случай? — спросил прокурор. Вяло поинтересовался, занявшись едой. От окорока увлеченно отрезал кусок.

— Переплатил, как думаю. Но алмаз не разрубить. Отдал мэру, как наши предки Ермаку отдавали. Но тогда горстями. Все перстни у Ермака были унизаны строгановскими алмазами.

— А жулику-мэру достался всего один, из уцелевших? — спросил прокурор, прожевывая кабана.

— Из уцелевших, — кивнул Строганов, снова себе налив. — А вам, Серго Феодосьевич, налить?

— Рискну. — Прокурор подставил рюмку.

— И мне для ясности, — сказал Симаков. — Ничего, наскребу. А сколько все же ваш-то стоил, на сколько потянул?

— Говорю, плавает цена. Ведь это всего лишь блескучий камушек, для спеси всего лишь. И для красы, разумеется. И еще как знак богатства, власти. Думаю, если б знающему показал, при деньгах был бы.

— Когда-то вел дела, связанные с торговлей незаконной бриллиантами, — сказал прокурор. — Вникал по необходимости, что почем. Ваш камушек, единственно уцелевший, Олег Олегович, так думаю, мог бы потянуть тысяч на восемь долларов. Это если дешево отдать.

— Я и отдал.

— А мэр-жулик, хоть понял, чем завладел? — спросил прокурор. Сам же себе и ответил: — Понял, конечно. Жулики, народ понятливый.

— Похоже, что нет. Торговаться начал. А все же взял, оформил документы. За день оформил. Может, и понял. — Строганов опечалился, поник, подсел к столу, устало плечами приникая к столешне. — Но не принес ему мой алмаз удачи. А алмазы и вообще себе на уме. В заговорной легенде камни.

Он вдруг встрепенулся, в слух подался. Мягко, как охотник в лесу, подбежал к окну, приник, заглядывая за ставню. А сам, заглядывая, вглядываясь, рукой махнул своим гостям, чтобы стихли. Смотрел, высматривал. К другому окну подскользнул. Снова стал смотреть, высматривать, лбом приникая к стеклу. Потом распрямился, не таясь пошел от окна.

— Дом окружают, — сказал обреченно. — Заспешили. Прокурор вот заявился. Удальцов в дело стал вникать. Заторопились. Запаниковали.

— Кто окружает? — спросил прокурор, строго застегивая пиджак на все пуговицы.

— Эти, которым подавай лес Анны Сергеевны. Сперва к Геннадию подобрались, устранили. План у них был, чтобы Вальку во владения ввести, женив его на владелице лесопилки. Но явился Удальцов. Переиначил все. А теперь вы заявились, прокурор из Москвы. Заспешили, гады!

— Я тут всего ничего как. Никто не знает, кто я.

— Знают, знают. Городок с ушами, глазами. Выследили.

— А что им нужно?

— Я им нужен. И вас выследили, и Симакова выследили. Пойми их, на что решились. Лес им нужен. Озеро в нем. Эх, выдал я себя, выдал, выдал этим алмазом! — Затомился Строганов, заметался по комнате. — А вы уходите, прокурор. Есть дверь за печью, в подпол ведет. Оттуда, может, проскочите в огород. Оттуда и на волю вырваться сумеете. Бегите! Скорей! А ты, Юра, ты солдат. Подсоби. А?

— Я не уйду, я тут нужен, даже необходим, — сказал прокурор. На ловца и зверь бежит.

— Далеко могут зайти. Ставка уж очень велика.

— Оружие у вас есть какое-нибудь? — спросил прокурор. Он странным сделался, в азарт вошел. Стал иным, не сохлым чиновником, не старым уже, а напрягся, как борзая или еще какой породы собака, напрягшаяся для броска. Его час настал, его миг. Истосковался человек, бегая все по следу, который никуда не приводил.

Вот сейчас, а вот сейчас он рванется к истине. Бой?! Извольте!

— Где ваше оружие, Олег?!

Строганов подбежал к стойке у стены, выхватил из гнезд две двустволки. Сломил стволы, удостоверившись, что в них есть патроны. Свел стволы. Одну двустволку протянул прокурору.

— Двенадцатого калибра, крупная дробь. Зря не палите. — Строганов обернулся к Симакову. — У тебя, солдат, есть пистолет?

— При мне. К окнам, парни. Притаитесь. — Симаков подскочил к выключателю, вырубил свет. — Они знают про нас, а мы знаем про них. Стрелять, если они начнут, без паники. Эх, сюда бы нашего Удальцова!..

13.

А наш Удальцов сейчас пребывал в комнате Дануты, их теперь спальне, и был он счастлив, жадно и добро, еще как-то и еще как-то глядя на похаживающую по комнате жену, готовившую все тут для их тут совместности. Вот простыни настелила, наклонясь, а была в короткой рубашке, кружевами понизу. Вот подушки взбивать принялась. Зачем? Или эти подушки тихо-мирно будут лежать всю ночь? Вот вдруг села на перину, утонула в ней, ноги оголив. Жена — стыд иной, — когда жена. Но и устыдилась будто бы, одернула рубашку, потянув к коленям. Колени ей было не сокрыть. Да она и не собиралась их скрывать. Умно ли скрывать такие колени перед любимым?

Любимый и кинулся к ней, к этим коленям, прильнул к ним.

И тут грянул стук в дверь. Там, внизу, во входную дверь кто-то стучал, даже вламывался, не желая ждать ни секунды.

Удальцов подхватился, рванул к двери. В коридоре уже была Ядвига Казимировна. В халате до пят, сонная, перепуганная, в странных этих папильотках.

— Не открывайте! — крикнула. — Подождите, я принесу ружье!

Но Удальцов отвел засов, распахнул дверь. Был он в одних трусах. Босой. Сам по себе был. Страха сейчас не ведал. В иной полосе жизни пребывал. Любовь и бесстрашие в обнимку ходят.

В проеме распахнутой двери стояла Клавдия. Вестницей беды была эта женщина — в издерганной одежде, с непокрытой головой, платок сполз на плечи. Она поглядела на Удальцова, собралась ему крикнуть, но голос отказал, в шепот упрятался:

— Олега Олеговича пошли убивать! — прошептала Клавдия, губы иссошхиеся пытаясь облизнуть. — Мне бы водицы!

Ядвига Казимировна кинулась за водой.

Вот и Данута вошла в узкое пространство при входных дверях. Успела что-то натянуть на себя, платком укрылась. В руках у нее была одежда Удальцова. Все прихватила, что нужно. Сразу поняла, что уйдет сейчас муж ее. Куда? Зачем? Во имя каких таких дел? А сразу поняла, в любви обострившись, что сейчас ее любимый кинется в страх жизни.

— Точнее излагай! — сказал Клавдии Удальцов, натягивая одежду.

Клавдия подождала, когда ей принесут воды, приняла стакан из трясущихся рук Ядвиги Казимировны, припала, захлебываясь, кричала:

— Они на машине покатили, а я всю дорогу через лес бегом! Может, уже и убили! Мой непутевый с ними! Я подслушала, когда сбирались! А где Юра? — Стала оглядывать лихорадочно. — Где он?! Не у Олега Олеговича заночевал?!

— Там он, — сказал Удальцов. — Там заночевал.

— Убьют! — Клавдия поникла, потом распрямилась медленно. — А мы что же?..

— Сейчас, я сейчас! — выкрикнул Удальцов, кидаясь по лестнице в свою комнату. И почти тотчас вернулся, с пистолетом в кабуре в руках. Еще на ступенях вскинул помочи на плечо, приустраивая на себе пистолет. Еще на лестнице стал иным, приладился к своему оружию. Данута не узнала его, но она и узнала его, покоряясь. Зачем?! Кому надо?! Во имя чего!?

Такая жизнь, такую вот жизнь проживаем. В стрельбе, в убийствах, в дележе, в срамоте. Не в покаянии, а в наказании.

Прибежали парни-охранники, которые, как им должно, спали мирно у ворот в сторожке. Прибежали, запоздало напрягшиеся, прихватив свои хищные автоматы, которые у них уже нацелились к бою.

— В машину! — скомандовал Удальцов. — Клава, ты с нами! Показывай дорогу! — Он обернулся к жене. — Обычное дело, рядовой случай. — Он на миг позволил себе обнять жену. Отстранил, рванулся к подкатывающей к крыльцу машине. Миг еще, и не стало его, спутников его, машина уже была далеко, в темь городскую себя упрятав.

— Рядовой случай… — выбелившимися губами повторила Данута, оглядываясь на бабушку, прижалась к ней.

А в доме Строганова томились люди. И те, кто окружил дом, они наверняка пребывали в смутности. Это не были убийцы — откуда тут взять хладнокровных убийц-профессионалов? Это был местный сброд, поднанятый за большие деньги. Наверняка для них большие деньги. Напоили для храбрости, до одурелости. Натравить пьяного легче. Это были натравленные люди. На чужаков, на пришлых, на тут все рыскающих. Зачем явились?! Не их земля! Проучить таких даже обязательно надо!

Кто-то ими руководил, конечно. Тот, кто руководил, еще себя не открыл. Выжидал. Оробелость в себе сминал, надо думать. Тоже был не настоящий убийца, не совсем настоящий убийца, обычный, возможно, делец, в жадность подавшийся. А жадность — она диктует.

Наконец, тот, кто всем руководил тут, подал голос:

— Нас много! — объявил он, затаиваясь в стволах. — А вас трое всего! — Рассудительно звучал голос из глубины близких деревьев, к сообразительности взывал. — И оружия у вас пара охотничьих дробовиков. А у нас…

— Что вам нужно!? — прильнул к окну, затаиваясь за ставней, Строганов.

— Строганов, это ты? Ты нам нужен.

— Зачем?

— Бумаги кое-какие при тебе есть. Карты кое-какие. Отдашь, и мы уйдем.

— Но сперва убьете меня и свидетелей. Между прочем, тут со мной прокурор из Москвы. Да вы знаете, выследили!

— Это он в Москве прокурор, а здесь назвался страховым агентом. — Человек, укрывшийся за могучими стволами, в смешок свой голос упрятал. — Страховые агенты — народ малозначительный. Был и сплыл, никто искать не станет. Но мы его не тронем, пускай рыбку на спиннинг нанизывает. Хватит разговаривать! Гони бумаги! А не то спалим!

— Не спалите, бумаги сгорят.

— Смотри, откроем пальбу, не поручусь тогда…

— А бумаги? Меня убить можно, но бумаги-то спрятаны. Я вам живым нужен.

— Сперва, конечно, поговорим. Сам все отдашь. Уговорим, не сомневайся.

Подал голос Серго Феодосьевич, счел, что пора вмешаться:

— Даю вам три минуты, и чтобы духу вашего тут не было! — Он не слишком возвысил голос, но его услышали.

— А, страховой агент!? Зря ты сюда затесался. Ошибочку допустил. Чему вас только учат в ваших офисах?

— Я в учебе уже тридцать лет.

— Ошибся, стало быть. Скажи Строганову, чтобы гнал бумаги. Может, отпустим под честное слово… У вас два ружья охотничьих. А у нас…

— Меня прошу учесть! — подал голос Симаков.

— А, очкарик! Зря и ты тут оказался. Учитываем, что пистолет у тебя с собой. Но ты без очков и днем ничего не различаешь. Разве только бабу какую-нибудь на ощупь. — Тут кто-то заматерился из-за стволов, долго и тяжко выговаривая слова, которым нет права на звук.

— Я на взлет могу попасть, на звук голоса, — посулил Симаков, приникая к окну, изготавливая пистолет. Вдруг вышиб стекло с краю рамы. Нет, а он не шутил.

Этот звон полетевшего стекла взорвал осаждающих, их трусость взорвал. Палить по дому сразу принялись. Из многих стволов, из автоматов, веером по окнам, без прицела, неудержимо, наугад. Так было много этих лающих стволов, такой обвал начался стекол, что все звуки слились в один яростный хриплый вопль.

…Удальцов вел «Додж», гнал его, поглядывая на руку Клавдии, которая пальцем указывала дорогу, подавшись вперед. Пальцем тыкала — туда, сюда, вот тут повернуть, вот здесь. Она дорогу знала, это ее была земля, ею исхоженные тропы, когда собирала по осени морошку, голубицу, клюкву, костянику, корешки заветные выдергивала из коричневой болотной земли.

…А в доме Строганова от очередей автоматных, веерного вслепую обстрела уже все в крошево пошло. Доставали пули до всего: до стен, до икон, до стола, решетя столешню, смели все со стола, в погибель обращая.

Трое, приникнув к полу у стены, не могли головы поднять. Яростная шла стрельба. Так стреляют трусливые. У них много стволов, у них много рожков автоматных. Они в силе бандитской так палить. Но они трусы, ярость эта их — трусость, страх, злоба.

Эту пальбу еще издали услышал Удальцов.

— Много их! Но паникуют? — Он слушал звук боя, вникал в звук, гнал машину, вслушиваясь. Он не в отчаяние впадал, вслушиваясь, а в надежду. Сказал Клаве, замертвело вбиравшую в себя пальбу: — Дурье атакует. А там Симаков, он знает дело. Да не помирай ты до срока!

— Убьют Юру, — шепнула Клавдия. — Чует мое сердце. — Она рукой поискала свое сердце, не нашла. — Скорей! Скорей!

Но Удальцов рывком остановил «Додж».

— Мы их слышим, они нас еще нет. Пошли, ребятки!

Вломились в дом нападавшие. Под прикрытием своей яростной пальбы подобрались к двери, вышибли ее бревном. Дверь, повиснув на петле, распахнулась. Звезда в небе заглянула через дверь. К ночи уже вытемнилось небо. Звезда в небе, одна-единственная, свидетельницей заглянула в дверь. Там, на небесах, в толк все никак не могли взять, а что это творится на земле. Наверняка там, на небесах, в недоумении пребывали. Может, и еще на какой звезде люди обосновались? И что же, и они себе подобных изничтожают? Безумие! А где Господь?

Стихло все за дверью и в доме. Подкрадывались к двери тенями нападающие. Снова подал голос вожак:

— Олег Олегович, не валяй дурака! В последний раз предлагаю решить все миром! Гони бумаги, гони карту и все, мы вас не тронем! Слово даю!

— Узнал твой голос, — сказал Симаков. — Это я тебя утром с лестницы спустил в конторе, так? Пижон вшивый в клеточку. Покажись, покажись…

— Да, и я узнал, — сказал Строганов. — Станислав Шведов, местный адвокат.

— Да, местный. В один детский садик ходил с твоим дружком Геннадием. Местный, именно! А ты тут пришлый, ты сюда к нам не зван.

— Как поглядеть.

— А что глядеть? Выдумал биографию. Раздобыл где-то карту старинную и прибыл в нашей тайге пошуровать. Алмазы, да?! Хапнуть захотел сразу мешок алмазов? Где они, где затаились?! Гони карту.

— А ты высунь нос-то, — сказал Симаков, — только кончик высунь, пиджак в клеточку.

Тишина натянулась. Что-то надо было делать нападавшим. Но там, в их стае, трусили, ждали сигнала, ждали, чтобы кто-то начал. Нашелся такой. У него и повод был человеческий, из темного смысла, но человеческий.

— Пошто мою Клавку залапил? — спросил голос в хрипоту. Проматерился потом, себя в рывок готовя, рванул, сразу открыв яростную из автомата пальбу. Но — рванул, проник, стал в доме вдоль стены у окна пулями пронизывать пространство. Здесь только и могли трое себя укрыть.

Симаков вскочил, на него вышли. Он, а вот и он вышел. Вскинул руку с пистолетом, во мраке чуть различая стрелявшего. В него, в него! И он выстрелил на звук автоматной очереди, целясь на звук. В него стреляли, он стрелял. Недолог был этот смертельный перестрел. Близкого боя бой. В упор почти. Смолк, закашлялся и смолк автомат. Упал стрелявший. Но и Симаков стал валиться. Достали его пули.

Снова тишина. Не поднялись нападавшие, не рванулись. Упал тот, кто рванулся в дом. Вот ведь, упал. Расхотелось кидаться на смерть. У того, кинувшегося, повод был. А им-то, принанятым, что за резон? Пусть вожак кидается. Вожак тоже был не из вожаков, чтобы на пули лезть. Тишина воцарилась, но на краткий миг. Уже свершилось убийство, уже пошел иной отсчет времени, когда Смерть появилась.

Земля тут причавкивала под ногами. Как где-то в Замбии, в Танзании, в Конго, — из тех мест воспоминание пришло под это причавкивание земли. Там, где-то там, тоже земля причавкивала в бою. Везде сохлой была, но иногда причавкивала, в местах, где протекала речка. Что за места? Когда было? А это было там, в горячих точках, в чужедальщине. Здесь-то почему, на родной земле почему? Или тоже горячие точки открылись? Именно так! Горячие точки на родной земле возникли! И он, подполковник «Альфы», крался сейчас по одной из горячих точек на земле родной, и земля под его ногами причавкивала.

Парни, «альфовцы», тенями поспешали за подполковником. Никак не хотела отстать и Клавдия, женщина в растерзанной одежде, совершенно не ведавшая страха. Она была у себя. Она не могла в настоящий страх вникнуть. Ее другое страшило, мукой в ней засело, чуяла, что Юру вот-вот убить могут. Или уже? Чуяла, утратив звук своего колотящегося сердца.

А там, в доме Строганова, вход в который был открыт — повисла на одной петле выбитая дверь, — там для нового броска вовнутрь все короче становилось пространство нерешительности — трусости, отчаяния. Так все это там натянулось, что уже в неминуемость вступало. Вступило! Кинулись скопом атакующие в пролет двери. Яростно стреляя, без прицела, отгораживаясь стрельбой, в ужасе пребывая. Не бойцы, нет, а убийцы. У них на все был всего один миг.

И почти залпом, бесприцельно, ударили два ружья. Четыре выстрела.

И тут возник Удальцов. Он не в панике пребывал. Он стрелял прицельно. В сумерках с неба светилась разгромленная комната Строганова. Все же видно было, в кого стрелять, в сумерках неба обозначались тени людей. Удальцов стоял у порога и стрелял, по теням целясь. Его парни, встав за спиной у него, тоже краткими очередями били. Не паниковали. Профессия была от тех самых горячих точек, где они служили каким-то интересам государства — СССР, России, при Горбачеве, при Ельцине…

Но они припоздали. На сколько? На минуту, на десяток секунд? Может, всего только на секунду, но и ее не вернуть.

Припоздали. Слишком долго бежала через лес Клавдия. Секунд всего на пять бы раньше появился бы Удальцов. Может, упредил бы. Тут не бой шел. Не кино, не боевик раскручивался, когда положительные герои все могут победно. И всегда поспевают. Тут неумельцы убивали, неумельцы и отбивались. Один Симаков был здесь умельцем. Он и покарал того, кто выстрелил в него почти в упор. Тот попал — и он попал. Вот и весь итог этого боя, если это был бой. Итог до появления Удальцова и его парней.

Припоздавшие все же внесли свою лепту, установили справедливость.

Удальцов, стреляя из пистолета, вбежал в комнату, в сумерках с небес углядывая, кому надо отпор дать, кого остановить в миг последний, перед выстрелом. Этого вот, в клетчатом пиджаке, в нелепом, ярком даже в темноте галстуке, этого, взбесившегося от страха и злобы, стрелявшего из автомата без цели, как стреляют свихнувшиеся. Удальцов знал таких, знал, что этот пижон сейчас кого угодно порешит, сослепу от ужаса и сослепу от злобы. Его надо было остановить, убрать. Удальцов в него и выстрелил, чтобы остановить, чтобы умолк его автомат, взбесившийся у взбесившегося. Попал. Тенью начал падать убийца в клетчатом пиджаке. Вскинул клетчатые руки, закричал, упал, смолк. И выстрелы смолкли. Вступила в разгромленный дом тишина.

Но Клавдия расслышала стон, едва в звуке еще. Кинулась на этот стон, к стене, припала к лежащему там человеку, закричала, убиваясь:

— Проснись! Проснись! — Смолкла, поняв, что не разбудит. Шепнула, убиваясь: — Рожу тебе очкастенького… — Поднялась, отошла. Пошатывало ее. — Убили моего Юру, — сказала Удальцову. — Опоздали мы.

И еще кто-то слабо простонал, завозился у стены. На этот стон кинулся Удальцов.

— Свет дайте! — крикнул.

Из люстры над столом, чудом не срубленной пулями, заструился свет. Тусклый, подмигивающий. Всего одна лампочка уцелела, еще не веря, что может светить. Но ее света хватило, чтобы разглядеть, кто стонал. Это был Строганов. Тот самый человек, которого непременно следовало взять живым. Он нужен был клетчатому живым, но клетчатый его-то и изрешетил автоматной очередью, не умея брать людей в бою живыми, не умея и в бою быть, не умея ничего. Но вот, подавай ему какие-то бумаги, — ему и тем, кто его послал, — подавай им заветную карту. А как взять? Проще простого: напасть, отнять! Но клетчатый не умел ни напасть, ни отнять. Ему дали заказ, дали яростный автомат, вот он и стал действовать, но неумело, трусливо. Трусливый злодей. Трусливый киллер. Он все не так спроворил. Теперь он мертвым валялся на полу. Яркий его галстук, пляжный, с морским заливом, тонул в луже крови.

Строганов еще был жив. Приподнялся даже, радуясь Удальцову. И сразу заспешил, понимая, что силы уходят. Он зашептал через силу:

— Бумаги, карта в тайнике, в стальном ящике… Спущен на дно колодца… Озеро в тайге… — И он еще успел загадочное слово прошептать, из неведомых, не частых в обороте слов, почти загадочное: — Кимберлитовая… — Откинулся. Умер.

Удальцов припал к нему, вслушиваясь. Понял, ушел человек. Все. — Все! — сказал громко.

А рядом пошевелился Серго Феодосьевич.

— Живы!? — перекинулся к нему Удальцов. — Целы?!

— Не очень цел, но, кажется, жив… — Трудно давались слова прокурору. Жалким он был у стены, распростертый, поубавившийся. Все пытался встать.

— Руку дайте, — попросил.

— Лежите! — приказал Удальцов. — Сейчас прибудет медицина. Где у вас саднит?

— В душе, — попытался, что ли, пошутить прокурор. — Нет, а мне умирать рано. Тут как раз прокурор нужен… — Смолк, обессилев.

Удальцов решился наконец склониться над своим другом. Знал, убит он. Оповестила Клавдия. Вон она, бредет от дома, себя потеряв. Бредет куда-то, в гущу стволов забрела. Ее безутешность была безнадежной. Муж оказался убийцей, любимый был убит. Совпала вот с вековыми деревьями. Там, среди стволов вековых, и изревется женщина.

Удальцов склонился над другом. Что сказать? Ничего невозможно вместить в слова. Еще живое лицо было у Юры Симакова. Очки валялись рядом. Удальцов поднял очки, насунул на лицо друга, так ему легче было узнать своего Юру, на миг удержать в живых. Но не отворились глаза, сощурились навсегда.

— Прощай… Прости…

Удальцов поднялся, огляделся. Разгромлен был дом. И нет в живых его хозяина, Олега Олеговича Строганова, который явился в эти места своих предков, чтобы… А — зачем? А кимберлитовую трубку сыскать. Вместилище алмазов найти. Здесь, от предков его еще сбереженные сокровища. Ну, отыскал где-то в тайге поблизости заветное озеро. Но алмазы из заговоренных камушки. Из сулящих беду своим обладателям. Так и случилось. Убит был Геннадий, убит Строганов. И где-то притихло в тайге озеро, укрывающее кимберлитовые трубки. Тайна, которую прознали другие, кому возжелалось разбогатеть любой ценой. И они тоже начали жизнями платить алмазам. Вот, валяется один в клетчатом пиджачке, утопив свой пестрый, пейзажный галстук в луже своей крови.

Примчалась «скорая». С ней приехал доктор Ян. Седой, в белом халате. Он с порога заспешил к поверженным телам, наклонился сразу же над живым, которому еще мог помочь.

Прокурор слабо приподнял руку, сказал с жалкой самонадеянностью:

— Я не имею права…

— Не имеете, — согласился с ним доктор Ян. Он крикнул: — Носилки!

Мигом приволокли санитарные носилки.

— Побольше б света? — сказал доктор Ян, начав осторожно, но не боязливо ощупывать раненого. — Где печет-то?

— В душе… — опять попытался вроде бы пошутить прокурор.

— Заштопаем душу, — посулил доктор Ян. — Эх, вояки! Несите! — Он наклонился над Юрием Симаковым, руку на шею ему положил, послушал, произнес, поднимаясь, лишь одно слово: — Жаль…

14.

Позади эта ночь. Пробудился город в эту ночь. Все тут, от мала до велика. И мигом прознали все. А что — все? А про алмазы где-то совсем рядом с ними, в тайге. Про эти там, на озере, в глубинах таежного озерца, кимберлитовые трубки. Что за трубки? Неведомые. Но в них алмазы. А если так, то всему городу переворот. Всем и каждому. На богатство сразу вышел городок. Все сразу к богатству приблизились на вытянутую руку.

Утаить что-то от горожан было немыслимо. Догадались, кто и не знал, а знать довелось уже многим. Отыскали рано утром верткого, жилистого мужичка лет под пятьдесят, который в городе занимался рытьем колодцев. В силе еще был, хотя упирался, цену набивал, страшился в колодец лезть. Что там? Какой-то ящичек? А вдруг рванет, заминирован? Но все же полез.

Утро, солнце. Благословенное летнее солнце и в этих северных местах. Оно не печет, светит радостно.

Полез умелец. А к колодцу на усадьбе Строганова все сбегался народ. Застыли у колодца, окружили кольцом. Общим дыханием задышали.

Удальцов страховал канат. Он и кто-то из его парней. Не было рядом Юры Симакова, друга, помощника во всех делах. Не было. Убили Юру.

Недолгая операция, умелый человек полез в недра земные. Из глубин голос подал дрожащий:

— Потягивайте, осторожненько, тихоходно! — голос его в таком перепуге был, что заикой стал умелец.

Удальцов, а ему помогали его парни, но не было рядом Юры, не было — и это невозможно было понять, принять, — Удальцов легко тянул канат, забывчиво, не думая, а что сейчас вытянет. Что за бумаги, что за карта? Ему безразлично было. Все сгасло в нем. Все не так, все не стоит ничего, никакие алмазы ничего не стоят.

Вытянули землероя. Был он мокрый, был в трепете. В руках, но на отлете, держал какой-то ящичек, обернутый, укутанный, как дитя, вынесенное на мороз. Сразу и с поспешностью передал землерой этот ящичек, куклу вымокшую, Удальцову. А передав, отбежал и нырнул за ствол сосны. От греха подальше.

А Удальцов не убоялся укутанного в тряпки стального вместилища, хранившего тайну. Он пошел к машине, сел рядом с водителем, приказал:

— В парк кати. Откроем перед всеми.

Сорвался «Додж», набирая скорость. Мигом домчался по чавкающей дороге к городу, влетел в улицы, где и совсем легко стало машине. Солнце осветило путь.

Парк был безлюден. Но едва докатил до него «Додж», парк стал заполняться людьми. Сбегались по всем улицам и переулкам, с рынка, от почты, от мэрии.

В самом центре, на площадке, где отцветали белыми свечами каштаны и где щурился на утреннее солнце в кирпичном своем крошеве Ильич, велел Удальцов остановить «Додж». Вышел, неся сверток, с которого еще стекала вода, понес к скамье ближайшей, раскутал. Вывалился на зеленую скамью стальной плоский ящик. До него ни добраться было, ни раскрыть. Со всех сторон обтекал его толстый шов запая.

Но в толпе мигом нашлись умельцы, вскрыватели и потрошители кладов. Это уж такое всегдашнее чудо, что в толпе, если клад нашли, обязательно отыщутся умельцы и вскрыть, и оценить тотчас же. Жаль, что не поделить. Всенародное свершалось действо. Удальцов знал, что делает. Утайка была бы недопустима, город прознал.

Но два умельца, два слесаря-токаря-фрезеровщика, — они все же завозились надолго. При них и инструмент нужный нашелся. А как же? В толпе все есть, когда клад объявляется всенародно. Но все же запаяли ящичек уж очень тщательно. Повозиться пришлось.

Как раз и кстати. Все, кого еще не было тут, все подоспели к открытию ящика.

Прикатила Данута. Сидела за рулем, въехала на пятачок, к своему мужу подкатила. С ней рядом была Ядвига Казимировна. Вышли женщины. Данута подбежала к мужу.

— Живой! Я всю ночь на коленях перед иконой простояла. Господи, живой.

Они прижались друг к другу. Все смотрели на них. Все, весь город. И все, весь город с ними зажил радостью. Со стороны, а радостью обогрелись.

— Что это за ящик? — спросила Ядвига Казимировна.

— В этом ящике лежат документы, карта лежит. Оказывается, в арендованном вами лесе, в озере вашем затаились алмазы, кимберлитовые там где-то угнездились трубки. Это Олега Олеговича Строганова наследственные владения. От, как думаю, семнадцатого века. Все затаивались трубочки, все часа своего ждали. Пробил час.

— Рада за Олега Олеговича, — сказала старуха, поджимая губы. — Мне чужого не надо. А где он, наследник?

— Его убили, Ядвига Казимировна.

— Как?! — старуха обмерла.

— А так. Алмазы…

— Убили Олега Олеговича Строганова? — не поверила, переспросила, но тотчас и поверила, в ужас входя, в свой ужас, в свою долю ужаса, Данута. — Сперва Геннадия, потом…

— И мой Юра убит, — сказал Удальцов.

Ему как раз поднесли раскрытый, взломанный стальной ящик. Из рук в руки передали, тяжестью его наделив. Те, кто взламывали ящик, встали рядом с Удальцовым. Они не посмели дотронуться до чего-то там, в ящике, они доверили это дело Удальцову.

А в ящике была старая, выжелтившаяся бумага, не нынешнего века, и кусок парусины всего лишь. Но это была карта, разрисованная, легко читаемая. Так исполняли карты в старину, в давнюю старину. Почти рисунок, а не карта. На этом рисунке стояли стеной стволы таежные. На этом рисунке синело озеро. Неумелец рисовал и раскрашивал. Но все понятно было, сразу все понятно было в этой карте из былого. Вдоль берега озера сверкали алмазы. Не выцвели, были громадными. Размечтался художник. Или такие и таились в озерной глуби?

Удальцов осторожно, сперва поставив ящик на скамейку, развернул выжелтившийся лист. На нем стародавние, с выкрутасами и завитушками заглавных букв, возникли слова, их было совсем немного. Краткое распоряжение. Да, это было распоряжение, указание наследникам, приказ строгий: «ВРЕМЯ НЕ ПРИШЛО. ХРАНИТЬ ДЛЯ ПОТОМКОВ». И все! Вот и все бумаги. Весь объем их. Две фразы на древнем листке. Но фразы обязывающие, как заклятие: «Время не пришло! Хранить для потомков!»

— Тысяча шестьсот десятый год, — прочитала, заглянула в бумагу Данута. Она громче прочла: — День июля двенадцатого… от Рождества Христова.

Все услышали в толпе, сдвинув головы, подавшись вперед.

— Семнадцатый век! Смутное время! — сказала для всех вокруг Ядвига Казимировна. — А сейчас разве время пришло? — Она спрашивала, всматриваясь в лица.

Какой-то настырный звук заполнил пространство над парком. А, это большой вертолет взлетел над городом. Низко еще шел, набирая высоту.

Все подняли головы. Вертолет летел не сам-один. На тросе у него повисла ярко-красная легковая машина. Солнце эту машину высвечивало во всю. Странная все же ноша была у могучего вертолета.

— Сбегают! — сказал Удальцов. — Землю хотели тут прибрать к рукам. Алмазы. И вот, сбегают… Но убиты люди. Достанем, не сомневайтесь.

— Это смесь с помесью бежит, — сказала Ядвига Казимировна. — Его экипаж. Так вот в чем дело… Алмазы… Нет и нет, и сейчас еще время не пришло! Нет и нет! Смутное время!

15.

Хмурый тут был лес, таежный и притаенный, куда и солнце не часто могло заглянуть. Тесно обступали мшистые стволы свинцовой воды озеро. Невелико было. А все же — озеро, водная, обширная гладь.

На берегу, где не ожидались люди, сейчас много людей толпилось. Собрались у двух могильных холмов. Совсем недавние могилы. Молодые кресты, еще только вставшие на двух холмах. Еще не было на могилах плит устойчивых, лишь из фанеры стояли щиты. На них под старинную вязь были начертаны слова ниже имени усопшего, загадочные отчасти слова. На щите, где была могила Строганова, начертаны были вот такие слова: «СВОЙ, НО ПРИШЛЫЙ». На щите, где была могила Симакова, начертаны были вот такие слова: «ПРИШЛЫЙ, НО СВОЙ».

Много было цветов у могил. Клавдия укутывала сейчас ими могилы. Строго делила, поровну делила. Это были свои тут, родные! СВОЙ, НО ПРИШЛЫЙ… ПРИШЛЫЙ, НО СВОЙ…

Близко у могил стояли Удальцов и Данута. Рядом стояла во всем черном, в черной с широкими полями шляпе Ядвига Казимировна. Рядом стоял с рукой на перевязи, с гипсовым хомутом на шее Серго Феодосьевич. Смотрели, как Клавдия делит, поровну укладывает цветы. Принесли горожане к этим могилам в тайге много цветов. Иные были лесные, не нарядные, не яркие, свои были цветы, этой земли.

Серго Феодосьевич, прокурор из Москвы, напоровшийся тут на пули, шагнул к Удальцову, зашептал строго:

— Вам тут остаться надлежит, Вадим Иванович. Алмазы…

— Они не наши, государевы, — сказал Удальцов. — Да и время не пришло их добывать. Тут дороги надо проводить, мосты строить, работы на годы. Алмазный карьер уходит в глубину до пятисот метров. Это пока кладовая России.

— Вот и постерегите кладовую России, — строго сказал Серго Феодосьевич. — Придет же время, нагрянет. Но я не об алмазах в заботе. Я про город этот, за порогами, в заботе. А кому еще? Хвала Господу, вы из сильных сынов России. Несите крест!

— Он останется, — сказала Данута. — Никуда не отпущу…

Хмурые вокруг стояли стволы, хмурым свинцом переливалось озеро. Но это была Родина. И люди, столпившиеся у могил, с надеждой поглядывали на Удальцова, ибо людям нужен сильный и смелый, опора нужна, некий алмаз надежды им подавай.

Кучка стариков с помятыми медными трубами затрубила что-то печальное. Знакомая мелодия. Но в слишком простом, бесхитростном исполнении. Или такая в тайге и надобна музыка? Трубили трубы по-лосиному.

Новая почудилась музыка.