О, Русь моя! Жена моя!

Мы с богом повздорили на пике критической эры, но я остался жив и даже испытывал любопытство: собеседование через несколько дней в мегаскрёбе Лямбда-центр, а до тех пор самый насущный вопрос – это то, что я стал бездомным и мне нужно вывезти свои вещи и книги Чтива, но куда – не знает никто, однако снова выручает Арчет, у них с Ирой есть свободная комната, они посовещались и решили, что я могу жить там – съеду, как встану на ноги, перевезти вещи мне помогает одна из разыскивательниц Сергея Иннера, Ада Дакар.

Моё коломяжское сердцестояние некогда прервала Ромашкина, сообщив, что на телефон РД очень уж настоятельно звонят некоторые Ада и Марта, требуют Сергея Иннера, а если такового не имеется – того, кто тут за него, чтобы они помогли организовать поисковую операцию, я разрешил дать свой контакт, подгрузилась соседка Иннера, жившая с ним в прототипе квартиры, где произошла кульминация антиромана «Овердрайв», художник и арт-терапевт с огромными безумными глазами цвета грозового фронта – Марта Дзен, а с ней Ада Дакар, шаман северной традиции, владелец андеграундных баров Niko и Parabellum, создатель этно-фестиваля «Жатва», алчущая, в камуфляже и с дредами, в заносе на ‘Renault Duster’, на руке тату: чёрный пистолет Parabellum – мы трое собрались в фалафельной «У дяди Фади» на Думской, это тайное кафе устроено в одной из жилых квартир, здесь висят дарбуки и гуляют коты, это приют хиппи и странствующих философов, нам самим неизвестно, почему мы именно здесь, некоторые посетители опасливо косятся, мы общаемся детально, однако ценной информации о местонахождении Иннера у всех из нас оказывается по нулям, не говоря о том, что все из нас круглосуточно отдают все силы развитию своих творческих проектов – расследование заходит в тупик, не начавшись.

Иннеровы вещи, хранимые мной для его будущего музея (книги, одежда, магические амулеты, две гитары, педали к ним, микрофонная стойка и прочее), а также весь тираж романа «Архив барона Унгерна» Новокщёнова, Киреева и Горшечникова едва ли поместились бы в моей новой комнатёнке – Ада выручила, предложив взять их на хранение к себе в бар Parabellum – неубиваемую подпольную мекку интеллектуалов от шаманизма и рока, а мне предстояло врубиться в новый интерьер: вайб союзных восьмидесятых, дагерротипы протоарчетов, канделябры, сервизы, книжный шкаф, полный реликвий, абажур из складчатой ткани, механическая швейная машина Singer – приспособив её как стол, я проведу это лето в Чёрном кресле за ней, за окном шипучая многослойная зелень таит спортплощадки, школу, а дальше стоит дом подруги Марины Михайловны Тани Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор, потом метро Беговая и Лямбда-центр, разрывающий в клочья облака.

Всё ещё не могу не писать Марине Михайловне письма:

Бог изнасиловал меня любовью к тебе, Лисий Хвост, но я рад!

Убиваю дни, живя у Арчета и его невесты, хорошо у залива: воздух напитан морем и зеленью, Леночка и Шизофрения были расстроены моим переездом, но приняли его стоически, правда, Шиза, по Леночкиным словам, теперь ночами скребётся в мою дверь, а я не открываю, сама же Леночка, сведав, что я стану жить у Арчета, чуть не выронила глазные яблоки, в её шестнадцать лет, на Урале в её комнате висел его постер, ему об этом, конечно, было приятно узнать – пусть он и большой поэт, но иногда такое слышать полезно – с другой стороны, порядочное ЧСВ Арчету тоже присуще, без этого в нашем деле никак, он поделился наблюдением, сделанным через несколько дней социализации в редакции «Телемахача»: «Оказывается, если ты относишься к людям, которые существенно глупее тебя, как к идиотам, хотя и не показываешь этого, они всё равно это каким-то образом чувствуют!..» – мы с Ирой плакали от смеха.

Ребята меня приняли с почестями, в квартире очень много вещей, идея навести здесь порядок абсурдна по определению, вечерами курим трубки с этими двумя кладезями знаний, они рассказывают о французских королях, об Иване Грозном и опричниках – чтобы не оставаться в долгу, я решил приготовить обед: рис и овощные галеты, атлантический салат из помидоров, лука, сметаны и пармезана, ну и гуакамоле, конечно – ребята восприняли трапезу с настороженностью, сами они заказывают еду или готовят на раз, едят чаще всего прямо за работой или просмотром сериалов, я же свято блюду чинность приёма пищи, в особенности привитую тобой культуру завтрака, Ира часто вздыхает, у неё напряжённый период, а тут ещё долгий гость с устоявшимся в сознании порядком – один раз я при Ире помешал рис на сковороде ложкой и получил совет делать это только специальной лопаткой, чтобы не портить тефлон – я внял.

Арчет – святой человек, а такими людьми охотно пользуются негодяи, его необходимо беречь как зеницу Йоко Оно – впрочем, он также интеллектуальный гигант, так что я не уверен, что негодяи смогут даже подойти к нему близко: дай бог мне самому не оказаться латентным подонком, ибо ко мне Арчет относится слишком хорошо, вчера гостили его мама с папой: чудесные люди, живут через дорогу, принесли тонну мясной продукции, сокрушались, что никто их не предупредил, что я вегетарианец, я сказал, да бросьте, что-нибудь всегда отыщется, но в этот раз не отыскалось, в жизни не видел настолько мясного стола: отбивные, бекон, грудинка, колбаса, нарезки – отец Арчета рассказал, что в Центральной Африке есть племя скотоводов, которое питается исключительно кровью быков и коров, при этом не убивая скот – аккуратно сцеживают и пьют, думаю, я мог бы жить среди них, ты знаешь, я очень жесток и, когда убиваю своими руками, то всегда съедаю, а если можно съесть, не убив, – это и вовсе открывает тьму новых горизонтов.

Мама Арчета работает литературным негром, пишет детективы для популярных издательств, порой редактирует любовные романы коллег – по её словам, пишут как будто пятиклассницы: «Мало того, что порнография, так ещё и нереалистично, я спрашиваю, деточка, а как ты себе вообще это представляешь, он же так и не извернётся никогда, а она говорит, нет, если очень захочет, то обязательно извернётся!..»

Сегодня утром Ира показала мне большую чёрную ложку и сказала, что раз у меня есть необходимость пользоваться именно ложкой при готовке на сковороде, то надо пользоваться именно этой, я удивился, ибо с первого же реприманда стал пользовался лишь специальной лопаткой, как она велела – затем Ира сказала, что рис, который остался в кастрюле с моей первой готовки, надо доесть, я и так его собирался доесть в обед, что ж ещё делать с пищей богов, неужели Ира могла допустить мысль, что я дам пропасть еде – я посвятил Иру в свои планы, лишний раз проявив смирение, это бывает трудно, но в следующий миг, когда видишь, как доволен собеседник, уже легче, а вот что занятно: по-моему, Ире от того, что она делает мне замечания, хорошо не становится, видно, что она после этого чувствует себя агрессором, я не хотел бы, чтобы она себя так чувствовала, так что стараюсь не давать повода.

У ребят кофеварка гейзерного типа, сегодня утром сварил кофе, Ира вошла на кухню, и я решил тут же вымыть кофеварку – вдруг Ира тоже захочет сварить кофе, я открыл воду и направил струю в отсек с кофейным жмыхом, Ира воскликнула: «Что ты делаешь, раковина опять забьётся!» «Но это кофе, он мелкий и не склеивается, им точно не забьётся» «Забьётся, выбрасывай кофе в мусор!» «Я в твоём доме и буду действовать по твоим правилам, но я не верю, что кофе может забить трубу» «Не верь!» – Ира резко вышла из кухни, потом вернулась, достала из холодильника чизкейк и предложила мне, я вежливо отказался, но предложил ей самокрутку, мы покурили и выдохнули, Ира очень хорошая.

Ира феминистка, в гостях у неё была другая феминистка, еврейка Тоня, мы трое пили водку, и я подлил Тоне, а она меня за это отчитала: мол, женщина сама решит, надо ли ей доливать, и дольёт она себе тоже сама, я сказал, да будет так, и сказал, что я тоже феминист, на что Тоня ответила строго, что я, как мужчина, быть феминистом не могу, а могу – лишь профеминистом, я напомнил, что феминизм – это движение за равноправие полов, а если у мужчины нет такого же права на феминизм, как у женщины, то никакого равноправия быть не может, Тоня не согласилась, а я поделился с ней соображениями о лингвистических проблемах феминизма: во-первых, слово «феминизм» мужского рода, и я хотел бы посмотреть в глаза тому, кто это придумал – если разобраться, то чтобы феминизм был возможен, обозначающее его слово должно иметь средний род (как, впрочем, и все остальные слова), во-вторых, слово «она» – пара к слову «он», имеется в виду, что «о́на» принадлежит тому, кто «он», это ответ на вопрос «чья?», и чтобы феминизм был возможен, слово «она», нужно заменить словом «но», или, снова же, всех называть «оно» – Тоня была в непередаваемом бешенстве, воистину прав Григорий Померанц: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело».

Ребята пошли кататься на велосипедах, меня тоже звали, но я как раз готовил рис, который необходимо было доесть: поджарил лук, добавил мелко нарезанных огурцов и помидоров, лимонного перца, чёрного перца, паприки, вышел отличнейший плов – Ира спросила меня, сколько ещё времени мне нужно, чтобы мы смогли выдвинуться, я сказал, минут пятнадцать, она кивнула, посмотрела в окно и сказала, что, похоже, будет дождь, и возможно, лучше нам пойти уже сейчас, и не завернуть ли мне плов в лаваш по типу шавермы и не взять ли его с собой – Ире явно не терпелось выдвинуться, поэтому я сказал, что у меня есть занятия дома и что они могут идти без меня – ребята засобирались, а я стал готовить плов дальше, учтя, что идея про лаваш была великолепна: я положил лаваш на разделочную доску, выложил плов на него, посыпал тёртым эдамом, полил по краям сацебели – вышла шаверма с пловом, Ира зашла на кухню, натягивая кофту, и сказала, что если верить Яндекс. Алисе, то дождя всё же не будет, и может, я всё-таки выйду с ними, раз уж завернул плов в лаваш, я ответил, что это рискованно, поскольку я готовлю такое блюдо впервые, и что у меня есть определённый ритм, который я не хотел бы нарушать, поддаваясь спешке, ведь из этого никогда не выходит ничего хорошего, и они пошли без меня.

Я хочу понять женщину на базовом уровне, Марина Михайловна, чтобы представить, как это сложно, пойми мужчину – однако порой у меня получается, в нашем с Ирой случае я так излишен здесь, что её подсознание регулярно напоминает мне об этом без участия её самой, и я благодарен за это, поскольку мне определённо пора идти дальше, и всё указывает на то, что скоро так и будет, стимул и возможность как будто действуют заодно: чем больше я набираюсь сил для прыжка, тем ближе грозовая туча, я вижу, как она приближается с моря: гигантская, кобальтово-чёрная, величественная, с хищными проблесками молний, едва ли она развеется по ветру или сменит курс, она просто идёт своей дорогой – так уж вышло, что именно мне навстречу, и она не может не идти: она туча, гонимая ветром Атлантики, готовая разродиться ливнем-убийцей, такова её природа, я говорю о том, что женщина в своей природе хочет быть в гнезде наедине с её мужчиной, любящим горячо, безусловно и взаимно: гостеприимство и естественное отторжение, дружба и любовь к приватности – эти полюса мощнейшей батареи заставляют токи любви и страха идти по моему позвоночнику, и я хочу ещё больше этого, и ты, душа моя, тоже пускаешь во мне токи, близко ты или далеко, моя ты женщина или нет – решительно не имеет значения.

Свой ролл с пловом я съел, не поднимая его с разделочной доски, вилкой и ножом: попытайся я его поднять, он бы развалился, и спешка вновь кончилась бы плохо, как я и предрекал, однако я победил спешку, уложил суку на обе лопатки и медленно обоссал ей сиськи – когда я доел, ребята как раз закончили собираться и вышли, я вымыл за собой посуду, заварил чаю, выкурил папиросу, вернулся к себе в комнату и написал тебе – дождь всё ещё не начался.

Когда я наконец стану мультимиллиардером, и если к тому моменту буду всё ещё в тебя влюблён, то испытаю странное чувство: я осозна́ю, что теперь, некогда бездомный, могу снять любую квартиру или дом и отдать тебе ключ вместе с миллионом алых роз и билетами в Амстердам, и теперь можно будет познакомить меня с твоими друзьями, ведь стесняться будет нечего, они меня признают – конечно, не из-за самих денег, а из-за того, что я их заработал, а значит, у меня есть эта проклятая уникальная сила успеха, а значит, я знаю, как жить, а этого не уважает только дурак – тогда выйдет, что и ты не сумасшедшая, раз связалась со мной, и тогда моё влияние на тебя станет так же сильно, как влияние твоих успешных друзей, возможно, даже сильнее, и не будет скуки и тоски, будет тяжёлая, ответственная, интересная работа, перемещения на такси-комфорт и в бизнес-классе самолётов, аренда и покупка недвижимости, инвестиции, акции, криптовалюты, постоянный рост, не дающий задуматься о том, что нечто здесь может быть не так.

И понимая это, представь, до чего же сложно мне будет прийти к тебе, разбогатев, ведь это будет значить, что я верю, что раньше твоя безусловная святая любовь ко мне разбивалась лишь о мой жизненный неуспех, а значит, не такой уж безусловной и святой она была, если вообще была – и конечно, я скажу себе, что дело было в другом, а всё зависит от всего, и что я должен был пройти этот путь в одиночку, и что ты была незрелой, а теперь зрелая, и что дорога ложка к обеду, а всё должно произойти в своё время, и любить богатого и успешного мужчину – это часть женской природы, которой она не может протестовать, в конце концов я уговорю себя и приду к тебе с этим, и если вдруг ты окажешься свободна или, упаси господь, будешь находиться в больных отношениях, нуждающихся в последнем толчке для распада, то как же трудно будет тебе принять меня – по тем же самым причинам.

Ведь для этого и ты должна будешь признать, что если при новых вводных у нас всё сложится, это будет значить, что раньше дело было только в моём неуспехе, и тогда в тебе поселится и будет крепнуть это сомнение в том, что ты на самом деле любишь именно меня, а не то, чем я оброс за годы усердной работы – и ты подумаешь, что, может быть, и раньше любила не меня, а лишь только мой потенциал, и ты подумаешь, что даже когда ты съебала от меня в тридцатый раз, я не потерял этот потенциал и веру в себя, а продолжил идти своим путём, и это вызовет в тебе новую волну любви ко мне, а с тем и презрения к себе – я, конечно, замечу это и скажу, что это лишь женская природа, в таком мире мы живём, может быть, даже умалю твою вину примерами мужской природы: мол, посмотрел бы я на тебя вообще когда-нибудь, будь у тебя одна нога короче другой, – в общем, оба мы будем несчастны какое-то время, а потом разойдёмся или же – заключим контракт с совестью и перестанем об этом думать, – тогда нам придётся полюбить в себе и друг в друге то, что полюбить условной, посредственной любовью невозможно, а только лишь безусловной – включая даже собственные недостатки, слабости и неуверенность друг в друге и в себе, полюбив их, мы пройдём испытание, искупим вину неуспеха и меркантильности.

Спасибо за внимание, ногастая, ты, как и прежде, бьёшься во мне вместо сердца.

Когда я дописал и отправил это письмо, сидя в Чёрном кресле за сложенной швейной машиной Singer, в окна застучало, я увидел, как двор засыпают градины размером с черешню, а то и небольшую сливу, кое-где они били стёкла машин, проминали их крыши, я услышал людские крики, рандомные пешеходы бежали, прикрывая головы руками, сумками, пакетами, возле турника упала мёртвая чайка – закурив, я смотрел, надеялся, что Арчет и Ира в безопасности, и думал о том, до чего же всё-таки хрупки человеческие тела, и вспомнил свою концепцию божественной пули, ведь даже осколок льда размером с вишнёвую косточку, но летящий не из тучи, а из космоса, играючи прошьёт человеческую голову, тело и несколько метров земной мантии – а много позднее мне был ответ Марины Михайловны:

– Если на то пошло, то значительно больше твоего недостатка денег и отсутствия высшего образования мне противна твоя физическая лень – отсутствие у тебя эндогенного стремления двигаться я воспринимаю как опасность – я всё понимаю, умственный труд, не то время, не всё сразу – но это так, к слову – а того, чтобы ты оброс материальными благами, я тебе от души желаю, однако на себя твои блага не примеряю, и вообще мне неинтересны твои душевные метания относительно твоего же ко мне отношения в будущем: я довольно самостоятельная баба – я не обесцениваю твои чувства, но считаю, что ты несколько преувеличиваешь.

– Физическая лень, – удивился я, – малышка, да я мечтаю о физической активности, однако едва ли могу её себе позволить, да и потом, когда я занимался спортом каждый день (не так давно, в Коломягах), я как-то не замечал, чтобы это существенно уменьшало количество наших расставаний навсегда – пиздец, неужели ты до сих пор не представляешь, сколько всего я делаю каждый день, охуеть, блядь, физическая лень – да тебя саму на прогулку хуй вытянешь, и тренировки ты регулярно проёбываешь, чтобы понежиться в постели, а я хотя бы железно соблюдаю график тренировок, когда он есть, – бесишь!

– А у меня, Серёжа, всё в порядке с графиком прогулок и тренировок, когда в постели нет мужика, – сам вопрос твоей физической дисциплины – это дело твоё, но раз уж ты развёл демагогию на тему того, что я зассала и малодушно съебалась, потому что у тебя бабла нет, а как появится, то передумаю, то вот – получи, фашист, гранату-правду, ори теперь сколько хочешь.

– Сука, так может, и у меня всё в порядке с физической активностью, когда я не в постели с девкой?

– Но ты же сам всегда подробно описываешь её уровень.

– Так может, я из постели с девкой описываю!..

Короче, мы друг друга стоили.

В день собеседования в урочный час я был у дверей мегаскрёба Лямбда-центр, бронестёклый лифт домчал меня на высокий этаж, плавно застыл и открыл мне двери в просторную залу, откуда я видел город как на ладони, с парящим над ним альбатросом, солнца звенящего свет отражался от крыльев широких, вдруг я почувствовал странное жженье в ладонях, и лоб мой

Стал напряжён серединой, вливая мне в тело блаженство,

Было решительно ясно, что внутренний город, мой город,

Город святой, что ищу я так долго и страстно, был где-то

Близко, и вход в него чуял я телом, как птица почуять

Может заранее близость весны и попасть на картину,

Где печатлеет художник Саврасов грачей прилетевших,

Стало мне ясно, что будет открыт мне секрет, как возможно,

Чтобы случилась война, а народ ничего не заметил,

«Чтоб провалиться сквозь землю мне, коль это не инфоповод!» —

Так я сказал себе, чувствуя новую плоскость и скорость

Жизни и ритм, в ней проявленный, с жаждою пойманный телом,

Дева ичарная, что назвалась Иорданией – с кем я

Вёл диалог телефонный над чёрной водою Фонтанки,

Быть иль не быть мне, решая, – встречает, и вижу я ясно,

Словно бы это Афина Паллада в земном воплощеньи:

Лик ультракошечки, в блузочке кремовой, перси стянувшей,

С носиком острым и с умным приветливым взглядом и светлым

Локоном, страстно опавшим на лоб её гладкий, высокий,

Я же пред ней в одеяньи стоял простодушном, футбольном:

В джинсах и кофте, в разбитых кроссовках и прочем усталом —

В том, чем побаловал мир отставного солдата без рода,

Телеторговца, что дерзко, бездумно помыслить решился

В город святой отыскать себе путь – но она не смеялась,

«Доброго дня я желаю тебе, славный путник Бедович,

Милости просим, тебя мы приветствовать рады безмерно

В офисе скромном, что занял сверхновый журнал "Современник"», —

Так Иордания молвила мне, и в ответ я сказал ей:

«Нет благодарности выше, чем та, что я выразить должен

Вам за доверие, что мне оказано, и за возможность

Быть здесь и силы пытать в новом деле, однако же я вас

Очень прошу, объясните мне, что это значит и как мне

Нужно понять, что такое сверхновый журнал "Современник"», —

Ласково, просто, мне глядя в глаза, Иордания молвит:

«Центр великой России-страны – в град-столице престольной,

Санкт-Петербург, что столицей был раньше, теперь соизволил

Быть на покое и дальше от международной арены,

Стал для страны он не мозгом, но сердцем вселюбящим, добрым,

Сердцем, открытостоящим пред западным миром державным,

Сердцем, бесстрашно направленным к землям Европы капризной,

Сердце и мозг быть в союзе должны, чтобы тело державы

Благом сочилось, цвело, ограждало себя от заразы —

С тем и открыли наш дивный сверхновый журнал "Современник"», —

Я отвечал Иордании: «Славная дева, мне очень

Радостно знать, что я в сердце великой державы престольной,

В сердце, которое чётко, в содружестве с мозгом премудрым

Меряет время ударами, кровь в организме гигантском

Лихо гоняет, его насыщая любовью и силой,

Если смогу быть полезен тому, чтоб быстрее забилось

Сердце, то можно ль представить для смертного большее счастье», —

Мне Иордания молвила с нежной, чуть строгой улыбкой:

«О достославный Бедович, стремленья твои мне по нраву,

Ритм биения, впрочем, мы без изменений оставим:

Сердце, что делает много сверх меры ударов в минуту,

Быстро износится, вместе с собой обезжизнив державу,

Мы же должны обеспечить ему долголетье и даже

Сделать бессмертным: твой редкий талант в овладении словом

Даст нам достигнуть для сердца здорового ритма биенья», —

Так мне сказав, Иордания жестом учтивым, изящным

С ней предложила идти через дверь из стекла и металла

В залу просторную, где мы с комфортом и толком могли бы

Всё обсудить, что касалось возможностей общих и дела,

Как на духу я ответил на сонмы вопросов известных,

В общих деталях поведал о том, как родился и вырос

В городе милом, что имя имеет едва ли, а только,

Может, порядковый номер, в какие играли мы игры

Раньше с детьми, что равны были мне по сословью и классу,

Как очутился я в школе, затем в институте, а после

Как сапоги потоптал, защищая отечество наше

От чужеземцев монгольских, а после приехал и в город,

Что над Невою-аортою встал, крепкозданный и древний,

Как телезрителям долгое время с зари до заката

Я угождал, продавая товар им широкоэкранный,

Как вырабатывал текстовый стиль и в конечном итоге

В арт-конгрегации стал шеф-редактором Иннера вместо,

Где по сей день я и делаю всё, что возможно, и больше,

И недостаточно этого», – дева внимала мне чутко,

Если вопрос у неё возникал, отвечал я охотно,

После иссякли вопросы, и мне она так говорила:

«О достославный Бедович, слова твои вновь мне по нраву,

В радость мне будет представить тебя руководству проекта,

Прежде, однако, тебя попрошу к нам явиться отдельно,

Чтоб совершить ритуал, без которого се невозможно:

Доблестным воинам нашим, ответственным за безопасность,

Должно проверить тебя и слова твои на полиграфе», —

Тут я подумал впервые про генезис слова «проверить»:

Словно один, захотевший проверить другого, его бы

Насквозь лучом просветил своей веры пречистой и ясной,

Будто бы солнечным ветром, столь ярким, слепящим и сильным,

Что в тот же миг как себе доверять ему начал и присно,

Впрочем, я знал: полиграф по-другому устроен быть должен,

Так я сказал Иордании: «О благородная дева,

Вижу, сверхновый журнал "Современник" достаточно мудро,

Чётко устроен, чтоб в нём безопасность царили и верность,

Скрыть ничего не желаю, так пусть окажусь я проверен», —

Дева ответила нежной и самой прелестной улыбкой,

Срок двухнедельный означила мне до грядущей проверки,

С девой ичарной простившись, высотку я вскоре покинул,

С тем прогулялся по берегу невинноцветного моря,

Важности чувство и тела блаженство со мною остались:

Ритм, потепление лба середины да жженье в ладонях,

Всё было мерным, законченным, благоприятным и чистым,

Жажда и голод, желанье греха притупились стократно,

Нечто подобное я ощущал, если рядом со мною

Доктор Марина Михайловна, соль моих дней, обреталась,

Эта любовь подчистую сжигала во мне ужас смерти,

Пивом с фалафелем я пировал на последние деньги,

Глядя на волны, к которым летела огня колесница,

Глядя на дев молодых, что друг с другом на бреге песчаном

Делают снимки на фоне огромной фаллической башни,

Той, где дотоле я был, – так приятно мой день завершился,

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос,

Я её встретил в покоях, где спал, в доме Арчета с Ирой,

Чувство вчерашнее близким по-прежнему было, но всё же я понял: что-то меняется, в нём самому человеку держаться не можно – только лишь будучи в деле большом: если стану работать в журнале, тремор душевный и мысли благое течение больше в жизни меня не покинут.

Мегаскрёбно громоздились стопки книг вокруг моей постели – и не только лишь изданных в Чтиве: был здесь тираж за авторством Аси Семистоновой, поэтессы и военкора, подруги Иры и Арчета, около трёхсот экземпляров её сборника «Парадокс войны» – Ася гостила здесь до меня, а теперь уехала в приграничный город Данетск, где идут боевые действия, книги остались её дожидаться, Ася Семистонова в Данетске бывает часто, и в соцсетях можно видеть её фото в военной форме и каске, Ася пишет о том, как ополченцы любят, воюют и погибают, о том, как живут прочие местные, как она спасает котов в покинутых населённых пунктах, о чувствах между ней и боевыми товарищами.

Разрывая горячий асфальт колёсами, мы с Адой Дакар везём ко мне тираж «В дороге» Керуака – это вторая печатная книга Чтива, пятьсот экземпляров, теперь они вместе с «Архивом барона Унгерна» Новокщёнова, Киреева и Горшечникова, «Парадоксом войны» Семистоновой и мной наполняют комнатушку – «В дороге» открывает Чтиву многие двери: теперь наши книги даже берут на реализацию «Порядок слов» и «Подписные издания», на сайте Чтива книгу тоже покупают хорошо, в числе прочего нам удаётся связаться с музыкальным критиком Артемием Троицким, он соглашается написать предисловие к изданию, договаривается о его публикации в «Новой газете», и теперь каждый день я упаковываю и отгружаю несколько экземпляров, заворачиваю книги у себя на кровати в крафтовую бумагу, оставляя немного простора в её углах – чтобы не помяли при транспортировке – приклеиваю распечатанный на принтере штрих-код и отношу в Боксберри.

Харчевня «Голый завтрак» находится рядом с отделением Боксберри, там я ем, когда бывают деньги, благо теперь я не плачу за аренду жилья, и деньги появляются чаще, когда я зашёл в «Голый завтрак» впервые, то сказал кассиру: «Будьте добры, самый острый фалафель», – кассир вскинул на меня усмешливый взор, его коллега поднял глаза от ноутбука, с кухни выглянул повар, смерил меня взглядом, все трое смотрели на меня, кассир сказал мне: «Погоди-ка, брат, давай я тебе объясню, у нашей продукции есть пять степеней остроты: первая – это неостро, вторая – немного острее, третья – довольно остро, четвёртая – остро чертовски и пятая – с соусом из перца "Скорпион Тринидада", полтора миллиона сковиллов, верно ли я понимаю: ты хочешь фалафель с ним?»

Бедность научила меня быть осторожным в решениях: если бы я взял фалафель, который не смог бы съесть, то сильно пожалел бы о потраченных деньгах, поэтому я сказал: «Сейчас я возьму четвёртую степень остроты, а к пятой мне нужно будет подготовиться», – услышав это, повар и коллега потеряли ко мне всякий интерес и вернулись к своим делам, а кассир, скрывая разочарование, пробил заказ, вскоре я ел этот фалафель, и он был, мать его, острым – настолько, что я прослезился, однако съел его до крошки, мимоходом изучая вопрос.

Полтора миллиона сковиллов – это почти как перцовый баллончик, помню, у нас в подвале школы таким брызгнул кто-то из учеников – кашляло шестьсот человек, эвакуировали все четыре этажа, ну а теперь я рассматривал возможность положить себе на язык что-то такой же остроты – чёрт, думал я, если я решусь на это, меня должны без прослушивания взять в ‘Red Hot Chili Peppers’.

В следующие дни я готовлюсь к «Скорпиону Тринидада», от рассвета до заката трудясь, вечером снимаю напряжение, играя в игры серии GTA или рисуя Марину Михайловну – теперь с помощью графического планшета, любезно предоставленного Арчетом, завершённые цифровые картины я отправляю Марине Михайловне: например, ту, где летящая во тьме рыжая в одном чокере держит восточный меч – сопровождаю описанием:

Этот диджитал-арт посвящён воинственному аспекту женской сексуальности, познакомься с Катаной Михайловной: потомственная воительница и ниспровергательница первооснов зла – как и обычные люди, она нуждается в любви, свободное от кровавых битв время Катана посвящает сексуальным похождениям: всех мужчин, которые не способны трахнуть её, она без сожаления убивает, а тем, кого она не способна убить, Катана отдаётся (пока девственница).

Марина Михайловна реагирует сдержанной теплотой, чтобы общение со мной чего доброго не вылилось в очередное сближение, а я просто не могу дышать без неё и каждый день пишу ей, чуть реже присылаю картины и стихи – приведу стихотворение, которе написал для Марины Михайловны в Блумсдей две тысячи двадцатого года, работа посвящена ожиданиям и предвкушениям, таящимся в хрупкой девичьей душе, ужасу её столкновения с реальностью, не соответствующей этим ожиданиям, и восторгу нахождения того, что всё же наконец удовлетворяет ожидания сполна.

Огромный член

Огромный член —

Он ни во рту её, ни где-либо ещё,

Как в голове,

Кому принадлежит он,

Чьё тело принесёт его, подаст,

Изысканно словами изощряясь,

Чьё тело зарабатывает вдосталь

И за душой имеет белого коня,

Чьё тело будет мило и галантно,

Найдёт в ней отклик, струны тонкие затронув,

Чьё тело развито сполна и стройно так,

Чтобы она взяла его огромный член

Руками ласковыми, тонкими,

Губами к нему прильнула,

Чувствуя экстаз и запах родниково-свежей плоти,

Чей ум так чист, прекрасен и возвышен,

Чтоб управлять тем сильным телом,

Что принесёт ей наконец

Огромный член,

Тот, о каком она мечтает,

Чтоб мог заполнить все её пустоты,

Чтобы она вскричала:

«Боже, какой огромный сочный вкусный твёрдый член,

Как я хочу его внутри себя везде,

Как жажду диких волн горячей спермы,

Что выстрелят в меня, но не убьют

И что меня накроют, как цунами!»

Марина Михайловна ответно поздравила меня с Блумсдеем и сообщила:

– Это именно тот день, когда твои стихи про хуй впервые ассоциируются у меня со словом «хуйня».

– Спасибо, милая, – отвечал я, – твоя критика сегодня довольно резка, чтобы быть основанной исключительно на впечатлениях от произведения, у тебя всё хорошо?

– Да, у меня всё под контролем, кроме твоих стихов про хуй.

– А с моей точки зрения похоже, будто Луна переместилась в ту фазу, когда тебя перекрывает, и мы расстаёмся навсегда, но теперь, когда мы уже расстались, ты бесишься вдвойне, потому что расстаться не с кем – а я думал, тебе понравится.

– Сюрприз: я не бешусь.

– Если ты не бесишься, милая, то это ещё хуже, потому что спокойные и хорошо воспитанные люди не реагируют так на стихи, которые им не понравились, поэтому я буду верить, что ты всё-таки бесишься, но скрываешь это: так я сохраню твой моральный облик в собственных глазах.

– Серёжа, у тебя сейчас не получится то, что ты хочешь провернуть.

– О, я сегодня злодей с коварным планом?

– И дело не в моём моральном облике в твоих глазах, я его уже давно потеряла и, честно говоря, по нему не скучаю, дело в правде – она не нуждается в конструктиве.

– Мариша, родная, ты сложная, будто конструктор «Лего» для малышей-гениев, надеюсь, что среди них отыщутся способные.

– Серёжа, я вовсе не сложная, тебе ли не знать, но хочу уточнить: эти стихи в свободном доступе или это личное?

– В смысле, можешь ли ты им делиться?

– Да.

– На здоровье, только не забудь указать авторство.

– Я не буду их публиковать, если ты об этом, хочу лишь показать незнакомым с тобой и уважаемым мною людям и узнать их мнение: чтобы знать, это я охуела или это я права.

Много дней я не получал результатов исследований Марины Михайловны, решил запросить сам:

– Мариша, детка, отправила ли ты мой огромный член уважаемым тобой людям, чтобы узнать, насколько он хорош, по их мнению, идёт ли желанный тобой анализ моего огромного члена полным ходом, какие способы и методы ты избрала для исследования моего огромного члена, какие цели и задачи ты ставишь перед собой и наукой, исследуя мой гигантский прибор, а сверхзадачи, планируешь ли ты получить государственные дотации для продолжения экспериментов с моим огромным членом, намерена ли ты привлечь больше высококвалифицированных сексуальных профи для совместного углублённого анализа моего огромного члена, в каких журналах ты планируешь опубликовать результаты исследования моего огромного члена – «Эрекция и жизнь», ‘Dickcovery’, ‘National Pornographic’ (?!) – сделаешь ли ты мой огромный член темой международной повестки снова, или же ты планируешь обработать мой огромный член, используя лишь устный язык, не даётся ли анализ моего огромного члена слишком туго и болезненно твоим лабораторным структурам, не предназначенным для него изначально, ты уже очень хочешь кончить работу, куда ты хотела бы получить конечные результаты работы с моим огромным членом на этот раз – и наконец, главное: как прокомментирует инициированные тобой исследования моего огромного члена твоя глубокоуважаемая узкая пизда?

Марина Михайловна ответствовала:

– Предъявила одному специалисту, оценочных суждений насчёт самого произведения он выносить не стал, однако предварительно уточнил, имею ли я честь вести знакомство с автором, я сказала, что да, он пошевелил усами и ответил лаконично: «Художника обидеть легко, зачем ты это сделала?» – и посмотрел с укором, мгновение мне было стыдно, но ответы я получила и тему с огромным хуем отныне считаю закрытой, не стоило мне выражать свою критику столь откровенно.

– «Тему с огромным хуем отныне считаю закрытой» – это, Мариша, звучит очень грустно, так недолго и «Ночных снайперов» начать слушать, ты художника не обидела, но откуда специалист знал, что ты пыталась, ведь сообщить ему свою оценку прежде, чем услышать его оценку, – значит нарушить чистоту эксперимента, или я что-то путаю, потому что я не научник, сладкая?

– Я свою оценку не сообщала, обида сквозит в самом стихотворении.

– Это где же она сквозит?

– Ты в каждой строчке мне что-то припоминаешь, тонко гнобишь.

– Это если считать художника обиженным, а ты попробуй вместо этого прочитать, считая художника внимательным и стремящимся понять героиню.

– Что конкретно в героине ему непонятно?

– В героине ему непонятно то, как ему сделать её счастливой, и насколько хорош должен быть тот, кому это удастся, точнее, ему понятно, но это становится всё более трудновыполнимо: сначала достаточно было поговорить по душам и заняться любовью, затем понадобились благосостояние, мускулатура и прочее, задача героя постоянно усложняется: чтобы получить немного пиздятинки, ему необходимо постоянно расти над собой, превращаться в живого античного полубога, «Существует ли такой в реальности и возможно ли стать им, чтобы сделать героиню счастливой, или же это просто капризная сука с завышенными требованиями?» – такие вопросы ставит перед собой лирический герой.

– Серёжа, почему ты считаешь, что художественное описание препарирования чувств твоей бывшей после расставания – это то, с чего я хочу начинать день?

– Иногда у меня получается дать тебе то, что тебя радует, иногда нет, ты всегда хочешь нового, мне приходится рисковать, чтобы попасть в яблочко.

– Почему ты считаешь, что весь этот пиздёж – это то, чем ты действительно хочешь и должен заниматься?

– Мне нравится общаться с тобой, а создавая произведение, я нам даю повод – инфоповод, если угодно, – без него ты держишься закрыто, хотя и благосклонно, с незначительными вкраплениями грубости.

– Почему ты считаешь, что месяцами топтаться в «поговорить по душам и заняться любовью» – это то, чем удовлетворится женщина?

– Я так не считаю, мне нравится расти над собой и давать женщине новое.

– Ты получишь столько пиздятинки, сколько и унести не сможешь, только от другой, почему ты этого не хочешь, героине непонятно!

– Дай-то бог поскорее захотеть, родная!

– Серёжа, моя задача – оправиться после распада длительных, бурных, многогранных отношений, моя точка роста – не впадать в многомесячную рефлексию и болтовню с бывшим, как будто мы друзья, я не могу дружить с человеком, с которым я хотела трахаться, рожать детей и преодолевать трудности, да, у нас ничего не вышло, моей вины в этом предостаточно, мне плохо, обидно, грустно, я хочу, чтобы это закончилось, и я смогла идти дальше без оглядки на очередной пиздец, твои сообщения «поиграть», сообщения «большой хуй», сообщения «инфоповод», сообщения «чё кого», сообщения «Мариша, ну блин» и прочие – издевательство, так что я психую, ясно?

– Ясно, Маришамихайловночка, извини, если тебе нелегко даётся наше общение, я пишу тебе лишь потому, что хочу писать, расстаться со мной ты вольна, но ты не можешь запретить любить себя и знаешь, сладкий пельмешек, ранее, чем сегодня, ты ни разу не говорила, что хотела от меня детей, а это пиздец как мило.

– Я спала с тобой без контрацепции, разумеется, я была готова залететь в любой момент, я врач, у меня нет в голове соплей на эту тему.

– Ты вот настолько мне доверяла?

– Себе.

– Это так сексуально, Лисий Хвост, но скажи, тебе ни разу не приходила мысль, что неплохо бы не мне, а тебе всё хоть раз починить, ведь если бы удалось, может, с тех пор ты думала бы трижды прежде, чем снова ломать?

– Ни утренний кофе, ни вечернее шампанское не обходятся без твоих «А не думала ли ты?» – не думала!

– Так подумай.

– Ничего я чинить не намерена.

– Ты ещё не подумала.

Марина Михайловна удалилась думать, несколько дней мы не общались, за это время я понял, что она действительно ничего чинить не станет, и пришёл в крайнюю степень отчаяния, а потому решил предпринять ещё одну попытку всё починить самостоятельно, но весьма экстравагантным способом, я подумал, что если Марина Михайловна так безоглядно любила своего Мастера Сергея Иннера и так презрительна ко мне, то, может быть, мне просто нужно вести себя как он или даже ещё хуже, может быть, это то, чего она хочет от мужчины – как бы необъяснимо это ни казалось, и тогда с тяжёлой печенью я написал ей письмо ко дню медработника, привожу его ниже, это был не эмоциональный порыв, не желание оскорбить Марину Михайловну: я действительно с искренностью предсмертной исповеди полагал, что это может помочь, раз всё остальное я перепробовал.

Ко дню медработника, обожаемый секс-объект, дарю тебе лирическое двустишие «Напоминание» на двух языках.

Русская версия:

Напоминание

Напоминаю, что ты шлюха —

Вагина, анус, рот, два уха.

Английская версия:

Reminder

Reminding you are fucking slut —

The biggest shame of Petrograd.

Лисий Хвост, я наконец поразмыслил трезво и пришёл к однозначному заключению, что ты всё же бесповоротно охуела, по крайней мере, лучше бы это был твой предел охуения, потому что больше ты уже сама вряд ли вывезешь – ты слабая, мелкая, ненадёжная, самовлюблённая, неблагодарная, злобная, бестактная, психованная, горделивая, ведомая, безвольная, скупая на чувства, недалёкая, меркантильная, инфантильная, трусливая, нетерпеливая, капризная, лживая, избалованная пизда – не стоило мне с тобой либеральничать ни секунды, после всего дерьма, которое я от тебя получил за свои доброту и ласку – удивительно, что я вообще так долго с тобой церемонился – по тому, какое отношение к себе ты ценишь со стороны других (и открыто об этом заявляешь), мне уже давно стоило бы догадаться: ты просто тряпка и счастлива, только когда об тебя вытирают ноги, хватают на работе за жопу, осмеивают твои лучшие начинания, используют в своих интересах, ты рождена для этого, и больше ничего тебя не вставляет – до такой степени, что ты просто требуешь подобного отношения к себе всем своим поведением и никакой меры в этом не знаешь, а за добро платишь лишь презрением – чинить то, что ты ломаешь, я больше не стану, и никому оно нахуй не нужно, но если вдруг, пока будет ещё не слишком поздно, ты каким-то чудом образумишься, то сама приползёшь ко мне пыльной раненой змеёй в надежде, что мне это почему-то будет интересно (хотя шансов мало) и что я тебя исцелю, а не добью твоим же ядом (а теперь он весь мой), так или иначе, никакой человеческой солидарности и ласковых вменяемых отношений больше не жди, а вот пачку сочных целебных пиздюлей – возможно, получишь, если будешь прямо ну очень послушной сукой, если будешь мне ноги даже не целовать, а мыть своими волосами и слезами, если будешь молить о прощении (отныне ты нихуя не прощена автоматом за красивые глаза, потому что ты меня заебала хуже горькой редьки, ты была так плоха, что и сам я запаршивел и наделал тонну глупостей), будешь страдать либо со мной и так, как я захочу (если вообще захочу), либо без меня и так, как ты и сама никогда не захочешь, и как никто в мире никогда бы не захотел (а тебе до этого уже недалеко), теперь я вижу, что всё это время в кое-что не то верил: смех да и только, в одном ты была права: я относился к тебе попустительски, наконец-то я понял, что ты имела в виду под этим, вот и нахуй это говно – весёлого праздника, сука.

– Ясно, – ответила Марина Михайловна некоторое время спустя, – не думала, что доведу тебя до такого – а это уже никак не отработать?

– Непоправима только смерть, прочее – вопрос усердия, – отвечал я, ещё не понимая, довольствоваться мне произведённым эффектом или, наоборот, бить тревогу, и потому уточнил осторожно: – по твоему вопросу у меня даже нет ощущения, что ты внимательно прочитала моё сообщение.

– Ты ошибаешься, я прочитала очень внимательно, а теперь ходи сюда, расскажу, что будет дальше: то, что ты называешь «я поразмыслил трезво» – большое заблуждение, свойственное людям без внутреннего благородства, достойного воспитания или хотя бы высшего образования, у меня нет более к тебе вопросов, я уже сегодня тебя сотру из своей жизни, будто и не было никогда – уёбывая, прихвати своё хуёвое творчество, если вздумаешь ещё хоть раз мне написать, переломай себе все пальцы и засунь их в мясорубку, а хуй свари в кипятке, всего хорошего, пидорасина.

С этим Марина Михайловна заблокировала меня в соцсетях и мессенджерах, а я, осознав, что совершил ужасную ошибку, возненавидел себя настолько яро, что тут же встал, оделся и пошёл за смертоносным фалафелем – теперь я был к нему готов.

В «Голом завтраке» дежурил тот же кассир, он выстрелил глазами в мои глаза, а я выстрелил словами: «Один фалафель, заправленный "Скорпионом Тринидада"!» – кассир молвил: «Ну что ж, уважаемый, пожалуйста», – и зачеканил, оформляя заказ:

– Перец «Скорпион Тринидада» выращивают с применением костюмов химзащиты и противогазов, используют в военной промышленности для производства слезоточивого газа, а полученным из него капсаицином покрывают днища кораблей, чтобы уберечь их от моллюсков».

– Я это знаю, – ответил я, – как и то, что капсаицин действует на митохондрии, обеспечивающие клетки энергией, и вызывает гибель злокачественных клеток, тем снижая риск появления раковых опухолей.

Видя, что я готов, кассир солидарно кивнул, повар надел противогаз и стал на моих глазах готовить смертоносный фалафель, осторожно, из микропипетки, добавляя «Скорпион Тринидада» – мне подали фалафель с молитвой и стаканом коровьего молока (оно расщепляет капсаицин), я закатал рукава, продышался и сделал первый укус – тотчас я оказался в Индии.

Никогда до того момента я не бывал даже близко к Индии, но тогда сразу понял, что я в Индии, о странствиях по которой мне в деталях рассказывал Сергей Иннер:

«Ты приходишь в ресторан не для местных, а для туристов, где всё не такое острое, находишь в меню раздел "Неострая пища", выбираешь там наименее острое блюдо, подходит официант, ты ему говоришь: "Мне, пожалуйста, это, только очень прошу, пусть его сделают ещё менее острым", – он отвечает: "Конечно, сэр, острота будет минимальной", – возвращается, приносит еду, и ты кончиком вилки пробуешь очень маленький кусочек, официант говорит "Ну как?", а ты, повернувшись к нему, открываешь рот и сжигаешь поганца дыханием».

Я звал маму, и она слышала – так остр был этот фалафель, я пожирал его и обливался слезами, они тотчас испарялись с кожи, я запивал молоком, но оно не работало, оно вскипало у меня во рту, становясь раскалённым сыром, бурля, стекало мне в глотку, персонал столпился за стойкой, они сняли головные уборы, смотрели дрожащими глазными яблоками, снимали на видео, как я ел, о, я ел, и я был не в харчевне «Голый завтрак» – я был в Индии, я вспоминал прочее, рассказанное о ней Сергеем Иннером.

Сергей и актриса театра и кино Ниёле Мейлуте были в Арамболе и решили поехать и навестить бабу́ – это в Индии значит «отец», а ещё так называют уважаемых старожилов, и Сергей с Ниёле узнали, что один баба каждый день сидит под баньяном в лесу близ соседнего города, и люди и звери приходят к нему воздать дань уважения и – тусануться.

Сергей и Ниёле купили даров: овощей, фруктов, хлеба, чая, сели на мотороллер, который Сергей как водитель освоил только накануне – при левостороннем движении, в жизни раньше не сидев за рулём – и поехали в другой город.

Солнце лишь начинало свой медленный путь к закату, когда, добравшись до города, Сергей и Ниёле его объехали, припарковали мотороллер у загородного кафе на берегу океана и пошли вдоль берега к лесу.

Шли, может быть, полчаса – достигнув нужного места, свернули в лес и отправились по узкой тропе в гору, навстречу постоянно шли люди: один или два человека с интервалом примерно в минуту, разные цвета кож, разрезы глаз – по всей видимости, все шли от бабы, многие здоровались, Сергей и Ниёле отвечали тем же.

Наконец Сергей и Ниёле достигли места назначения и увидели на возвышении под гигантским баньяном площадку, обложенную булыжниками, в центре её – потухшее кострище, рядом сложены дары, у ствола баньяна – алтарь с цветами, чашами и статуэтками богов, вокруг на земле сидели несколько человек разных национальностей, возрастов, полов, они передавали из рук в руки чилим, курили его, смеялись, а при входе стояли трое местных юношей в простой одежде – Сергей с Ниёле спросили их, где, собственно, баба, местные оглядели их и сказали: «Баба в больнице, но вы можете войти».

Перед входом в круг из камней нужно было разуться, Сергей и Ниёле разулись, вошли, оставили дары у костра, сели с другими, стали говорить с ними и курить чилим, и основной темой разговоров было местонахождение бабы, всех очень интересовал этот вопрос, ибо они пришли именно к бабе, а бабы не было – однако место несмотря на это жило своей жизнью, люди постоянно менялись: одни приходили, другие уходили, все спрашивали, где баба, все отвечали друг другу, и вскоре Сергей и Ниёле заметили, что все ответы были разные: кто-то говорил про больницу, другие – что бабу вчера увезли полицейские, иные – что баба уехал странствовать…

Прошло около часа, люди сменялись людьми, слухи о бабе множились и претерпевали метаморфозы, и вдруг Сергей кое-что смекнул и от этого засмеялся сильно, как никогда раньше, а затем поделился своим откровением с Ниёле, он сказал ей: «Я понял: нет никакого бабы-человека, баба – это и есть это место, его атмосфера, круговорот людей и легенд о бабе, которого в действительности не существует», – и Ниёле поняла и засмеялась тоже, и они продолжили курить чилим, и делать незнакомцев знакомцами, и рассказывать им легенды о бабе, дополняя их новыми деталями – теперь уже не стесняясь, понимая, что это не ложь, а легендарный художественный вымысел.

Индийцы, русские, немцы, китайцы, американцы – все разувались, входили в круг, приветствовали других, знакомились, спрашивали и рассказывали, откуда они и чем занимаются, курили чилим, кто-то уходил, кто-то оставался, громкокипящая хаотическая энергия била через это место бурным потоком, и людям это нравилось, но были и невосторженные – например, грузная телезрительница с фотоаппаратом-мыльницей на груди, с хилым обгорелым мужем и детьми, откуда-то из глубинки страны России, может быть, даже из моего города, она не стала разуваться и входить в круг и семье не позволила, она стояла, глядела осуждающе, делала фотоснимки, и по её гром-камневому выражению лица можно было догадаться, что где-то в ЖЖ вскоре появится материал об индийском лесном наркопритоне, однако таких посетителей было мало и они быстро уходили.

В какой-то момент Сергей, будучи высоко, как подъёмный кран, боковым зрением углядел, что по его правое плечо сидит индийский Христос: смуглый юноша с длинными волосами, из одежды у него только набедренная повязка, Сергей повернул голову и убедился, что это действительно так: красивый, улыбающийся, его персональный индийский Джисус, только его набедренная повязка на деле – рваные шорты из светлой джинсы, Сергей повернулся к Ниёле и шепнул ей: «Смотри, индийский Христос!» – и велика была их радость.

Сергей обратился к Христу по-английски: ‘Hi, what’s your name?’[2] – и тот отвечал: «Да вообще-то, можно и по-русски», – и восхитились Сергей и Ниёле, Сергей сказал: «Ты русский?» – Иисусе ответил: «Да вообще-то я армянин», – и снова восхитились Сергей и Ниёле, Сергей сказал: «Ты из Еревана?» – а индийский Христос посмотрел на него с доброй печальной улыбкой, как на неразумное чадо, и молвил: «Да вообще-то я в Москве живу», – и все они несколько помолчали, а затем смеялись до слёз.

Веселье утихомирил одним своим вхождением в круг Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками – именно так назвал этого персонажа Иннер: «Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками» – он вошёл в круг, статный, как священный бык – высокий, нордической внешности, с крепкой мускулатурой, с волосами золотого бога, с цветными тату на руках, в килте, с наплечной сумкой, в ожерельях и браслетах, выражение его красивого лица передавало благородную величественную тоску, и все уста смолкли, и все глаза были прикованы к нему, он же устремился к алтарю и принялся наводить там порядок: он знал, что делает, он был частью этого места.

Кто-то должен был спросить – эта мысль витала над кругом, но люди не решались, – и тогда Сергей это сделал, он нарушил всеобщее молчание, обратившись к Печальному Шаману с Клёвыми Татуировками: ‘Hi, we all wondering, maybe you know: where is baba?’[3]

И тогда Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками сделал паузу в своих делах и повернулся к кругу, где все теперь ждали ответа, и его лицо было столь магически печальным, будто говорило, что баба оказался в беде, так что даже Сергей, к тому моменту глубоко уверовавший, что бабы-человека не существует, подумал, что баба попал в беду и нужно прийти ему на помощь – и тогда Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками чуть улыбнулся и с доброй насмешкой ответил лишь одно слово:

‘Everywhere’[4].

Круг разразился возгласом экстаза – теперь все это увидели: ну, конечно, нет никакого бабы, кроме того, что есть сам космос, выражающийся в каждом сидящем здесь, в каждом отсутствующем здесь, в Печальном Шамане с Клёвыми Татуировками, в индийском Христе и в телезрительнице с фотоаппаратом, баба – есть всё, сразу и везде, он в каждом из нас, а люди, глупцы, ищут его снаружи, как же это смешно, и как прекрасно, что наконец они нашли его и осознали!..

И люди прибывали, и к вечеру их стало больше, и по густеющему кругу ходил чилим, и все смеялись и наслаждались другими, и к Печальному Шаману с Клёвыми Татуировками присоединились двое: белокожий старик с перебинтованной стопой и бойкий смуглый юноша – старик начал разводить костёр, а юноша звонко, приветливо обратился к присутствующим: ‘Cosmos is a home for all of us, so please don’t leave garbage here, in forest!’[5], – а старик добавил: ‘And don’t drink alcohol here, look at my foot, yesterday one drunk man get angry, grab the stick from the fire and hit me in the foot!’[6]

И все согласно загомонили, они все были космосом и бабой, они были домом и тем, кто живёт в доме, они были и лесом, и Вселенной, и Сергеем Иннером, и Ниёле Мейлуте, и Печальным Шаманом с Клёвыми Татуировками, и индийским Христом, и телезрительницей с фотоаппаратом, но и каждый собой, и всё было кристально ясно, и бойкий юноша схватил барабан, и стал в него бить, и к нему подтянулись другие музыканты, около десяти человек, и было громко, здорово и вечно, а старик с перебинтованной стопой разжёг костёр, и всё тонуло в живом ускоряющемся ритме, и люди смеялись и танцевали, и курили чилим, и ели принесённые дары, и встречали новых людей, и уже никто не уходил.

Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками взял топор и пошёл куда-то на холм, а вскоре оттуда раздалось уханье совы, и старик с перебинтованной ногой посмотрел вверх, туда, куда ушёл шаман, – видно, то был условный сигнал – и старик остановил музыкантов жестом и в повисшей тишине обратился ко всем, сказал, что нужны три добровольца, которые отправятся на холм к Печальному Шаману с Клёвыми Татуировками и помогут ему спустить брёвна для костра, вызвались какой-то чувак, Сергей Иннер да индийский Христос.

Они трое поднялись на холм и увидели: Печальный Шаман с Клёвыми Татуировками вырубил два бревна: малое и большое, и тогда какой-то чувак взял малое бревно и поволок его вниз, а Сергей и Иисус Христос взвалили на плечи большое – Сергей впереди, а Христос сзади.

Сергей Иннер говорил: «Представь, высоко, как пассажирский лайнер, в состоянии религиозного экстаза, я волоку эту огромную дровеняку вниз с холма, а когда оборачиваюсь, вижу, как позади меня на своём плече её тащит Иисус Христос!»

От брёвен костёр запылал с новой силой, и музыка ударила громче, и люди воскурили чилим, и вечер был поздним и тёмным, точнее, была уже ночь, все давно потеряли счёт времени, и вот тут-то – пришёл баба.

Сухенького весёлого старика в набедренной повязке сразу посадили на главное место – он беспрерывно смеялся и подыгрывал музыкантам на манджире – инструменте, похожем на очень маленькие оркестровые тарелки – и очередное неожиданное осознание прошло сквозь всех, кто это видел: им было смешно, поскольку теперь было ясно: поначалу они представляли бабу человеком из плоти и крови, затем полностью отринули эту мысль и сосредоточились на мистике и всеединстве, а когда окончательно поверили, что бабы-человека не существует, он оказался именно тем, что они представляли изначально: человеком, таким же, как и они, а совсем не космосом, выражавшимся через всех из них – то есть космос-то, конечно, выражался через всех из них, только в бабе он выражался не хуже, чем в прочих: у него было тело с волосами, зубами, сосками, подмышками, были личность, память, как и у каждого, кто увлёкся всеединством и забыл бабу-человека, бабу – сына всеединого, брата любого из всех.

В разгаре веселья Сергей почувствовал опасность: небо стало острым, Сергей понял, что это место настолько совершенно, что если они останутся здесь ещё хотя бы на пять минут, то оно их больше не отпустит, здесь было всё: люди, музыка, еда, вода, огонь, бесконечный чилим, духовные откровения, уходить просто не имело смысла, Иннер сообщил об этом Ниёле, она поняла его, они встали и ушли из круга, обулись и поспешили через лес – теперь уже тёмный, неприветливый, тропинка ускользала в заросли, а навстречу им больше никто не шёл и не приветствовал их.

С великим трудом Сергей и Ниёле выбрались из чащи на безлюдный полуночный океанский берег и обнаружили, что береговой путь к городу, где их ждёт мотороллер, теперь скрыт высоким приливом, и добраться туда можно, лишь карабкаясь по отвесным скалам и продираясь сквозь заросли на их вершинах – так они и поступили, и путь был далёк и опасен, высота была огромной, внизу о скалы с гулом и шипением разбивались гигантские чёрные языки океана, вверху летали хищные ночные птицы, сновали большие шустрые кровососущие насекомые, а за каждым первым кустом таились шестнадцатирукие индийские демоны и светящие красными глазами звероящеры.

Израненные тёрном, но живые, Сергей и Ниёле выбрались на берег и увидели перед собой огни города – отдышались, лёжа на песке, искупались в океане, занялись любовью под жирными звёздами, перевели дух и отправились в путь: Сергей вёл мотороллер, будучи высоко, как орбитальный спутник, и только вчера он впервые сел за руль мотороллера и вообще чего-либо, и движение было левосторонним, и сквозь лихой встречный пассат мириадами тонких живых организмов стрекотала древняя святая ночь.

Проезжая мимо одной деревушки, Сергей и Ниёле обратили внимание, что в ней идёт большое шумное празднество: метрах в двадцати от шоссе стоит что-то вроде большой – человек на сто – беседки, и она заполнена людьми, и толпа выходит далеко за пределы беседки и частично перекрывает шоссе – но что же это там в самом центре, вокруг чего гремят все барабаны и пылают факелы?

В центре празднества Сергей разглядел огромного, в два человеческих роста, великана: синекожий, с длинными чёрными волосами, красным ртом, шестью руками, в правой верхней руке он держал гонг, а в левой верхней сжимал колотушку – и Сергей, поглощённый этим зрелищем, не мог оторвать от него глаз, и синий великан резко повернул голову и посмотрел гипнотическими зеницами прямо Сергею в глаза – из всей толпы в несколько сотен, в глаза именно Сергею Иннеру, ведущему мотороллер, и в тот миг, когда их глаза встретились, синий монстр ударил в гонг, отчего Сергей мигом очнулся и повернул голову на дорогу, куда ему и следовало бы глядеть, потому что он как раз мчался прямо на трёх маленьких индийских детей, уже начинавших кричать – в самый последний момент Сергею удалось вывернуть руль и чудом объехать детей, мотороллер ушёл в кювет и помчался отвесным склоном, через траву и кусты, тогда Сергей вывернул руль назад и невероятным усилием сумел избежать гибели и вытащить мотороллер обратно на трассу – остаток пути Сергей и Ниёле ехали молча.

Возвратясь в арендованное прибрежное бунгало в Арамболе, Сергей и Ниёле улеглись спать – но среди ночи Сергей проснулся, чувствуя, будто весь он изнутри состоит изо льда: его колошматило от холода, зуб не попадал на зуб, а в ушах гудели барабаны синего великана, очевидно, наславшего на Сергея лихорадку, Сергей разбудил Ниёле и с трудом, глотая слова, рассказал ей, что с ним, Ниёле вытряхнула на постель аптечку, отыскала цитрамон или что-то в таком духе, дала его Сергею, и конечно же, это не помогло от древнего проклятья, Сергея чудовищно лихорадило, и он понял, что если так пойдёт дальше, то вскоре он умрёт, и тогда эта чудесная Ниёле произнесла очень строго: «Значит так, если в течение пяти минут тебе не станет лучше, то я вызову тебе индийскую скорую помощь».

Индийская скорая помощь – Сергей представил, как она, запряжённая лошадьми, вздымая пески, с разворотом въезжает на ночной пляж, вспыхивают цветные прожекторы, гремят барабаны, поёт волшебный ситар, задние двери скорой распахиваются, оттуда выскакивает бригада врачей и медсестёр, и все они начинают танцевать, откуда-то появляются два слона и балансируют на задних ногах и трубят, врачи и медсёстры крутят бёдрами, танцуют и поют: «Если хочешь быть здоро-о-ов, не ходи до докторо-о-ов…» – и Сергей от этого так сильно захохотал, что злой лихорадочный дух вмиг улетучился, и Сергею вновь стало тепло, и Ниёле тоже засмеялась, и они обнялись и уснули – на этот раз до утра.

Во мне всё сделано из огня – я не могу доесть смертоносный фалафель, я сделал лишь четыре укуса и под смех и улюлюканье персонала, рыдая, бреду к выходу, я даже не могу говорить, мне и дышать больно, мне существовать больно, зато мне легче в контексте ситуации с Мариной Михайловной – лучше съесть этот фалафель, чем снова разбить о бетон руки, без сомнений, это было самое жестокое наше с Мариной Михайловной расставание навсегда – теперь уже действительно навсегда, после тех моих слов я уже не могу её вернуть, мне остаётся лишь смириться, и я смиряюсь, дыханием сжигая тополя вдоль дороги к дому Арчета – а это инфоповод?

Всё, что меня не убивает, делает меня Сергеем – не без труда восстановив когнитивные функции, через несколько дней я пришёл в Лямбда-центр, на этот раз не в саму башню, а в одну из четырёхэтажных построек у её подножья, меня встретил человек из службы безопасности, он проводил меня в кабинет без окон, где ждал его коллега в очках и с моржовьими седыми усами, он сидел за столом с ноутбуком и стальным, размером с лазерный принтер, агрегатом с надписью: «Полифем-семь».

Полиграфист встал, пожал мне руку, предложил сесть и с учтивой дотошностью начал рассказывать о том, что меня ждёт: «Уважаемый, к вашему телу я присоединю этот прибор, а потом вам задам пять вопросов – цикл вопросов я повторю трижды, чтобы исключить ошибку, вам предстоит ответить, а Полифем считает и запишет реакцию вашего тела на эти ответы: если вы солжёте, ваше тело вас наверняка выдаст с потрохами, но прежде, в самом начале, я задам вам один вопрос, на который вы ответите заведомо ложно: я назову ваше имя и спрошу, ваше ли это имя, вам нужно будет сказать «нет» – так мы поймём, не относитесь ли вы к тому редчайшему типу людей, чью ложь Полифем не распознаёт – всё ли вам понятно, уважаемый?»

Мне всё было понятно, и усач соединил нас с Полифемом – присоски на грудь и лоб, особая прищепка на указательный палец – сел за компьютер, дал мне время освоиться и спросил: «Сергей – это ваше имя?», а я, ещё узнав о первом вопросе, подумал: отчего бы мне не попробовать обмануть Полифема, ведь для этого мне всего-навсего нужно поверить в то, что моё имя не Сергей, а потом сказать «нет» – он засчитает это как правду, я мыслил так: «Какой же я Сергей, если на самом деле я вечная танцующая пустота, выражающая себя в разных формах бытия, и если здесь меня называют Сергей, и в паспорте именно так, разве это моё настоящее имя – совсем нет, у меня нет имени», и я сказал: «Нет», – а усач, глядя на монитор, кивнул и ответил: «Ваше тело реагирует на ложь довольно живо – начнём».

Моё тело не поверило, что я не Сергей, вопреки моим основательным доводам, я ничего не мог с этим поделать, так что усач стал задавать мне вопросы, а я – на них отвечать:

– Вы лгали в своём резюме?

– Нет.

– Вы когда-нибудь участвовали в митингах в поддержку Алексея Нахального?

– Нет.

– Вы принимали наркотики в последний год?

– Нет.

– Вы когда-нибудь совершали уголовные преступления?

– Нет.

– У вас есть скрытые мотивы устройства на работу?

– Нет.

Усач повторил цикл вопросов, я ответил аналогично, он начал третий круг, и, когда я вновь отвечал на вопрос о наркотиках, то вспомнил маленькую оранжевую таблеточку с лицом Иисуса, подарок Сергея Иннера, благодаря которому я врубился в пресвятую Богоматерь – ведь я заглотил её меньше года назад, что если то был наркотик?

– Как думаете, – спросил усач, когда мы закончили круг вопросов, – какой вопрос у вашего тела вызывает наиболее бурную реакцию?

– Про наркотики? – предположил я.

– Совершенно верно.

– Вы знаете, так вышло, что я уже после третьего ответа вспомнил про одну небольшую таблеточку, и неужели моё тело знало ответ лучше меня?

– А вы полюбуйтесь сами.

Усач показал экран компьютера, я увидел три диаграммы, отображавшие мои реакции на три круга вопросов, и реакция на вопрос про наркотики действительно в каждом случае была заметно интенсивнее прочих.

– И что теперь, – спросил я, – меня не возьмут?

– Не знаю, моя задача – снять показания и передать руководству, там решат.

Мы сделали ещё два круга вопросов, попрощались, и я пошёл оттуда.

– Нормандия, Лен?

– Нормандия.

Трансцендевка моей жизни Марина Михайловна была отсутственна, и я не мог сосредоточиться на чём-либо – раньше, когда я был волен в любой момент написать ей и получить ответ, я мог жить с этим, даже зная, что между нами больше не будет физической близости, но когда и эта маленькая возможность пропала, мне вдруг стало тяжело, не говоря о том, что я испытывал невыносимое чувство вины за своё финальное послание – я опасался, что мог им слишком травмировать Марину Михайловну.

– Я сделал кое-что, чего не следовало бы, – говорю я Знаменосице Ире, раскуривающей трубку за ноутом на кухне.

– Что же?

– Я пару дней назад отправил Марине Михайловне письмо, большую часть которого составляли негативные и оскорбительные прилагательные, которые я собирал и записывал несколько дней подряд, а затем увенчал их анфиладу крайне оскорбительным существительным, – Ира поморщилась, я продолжал: – да, трудно объяснить, почему, но я думал, что так будет лучше, однако Марина Михайловна закономерно всюду меня заблокировала, и я её понимаю, чёрт возьми, но переживаю о том, каково сейчас ей, не сделал ли я ей слишком больно, закончив наши отношения таким образом, не сломал ли в ней что-нибудь важное.

– Не переживай, – сквозь дымную завесу успокаивает знающая дело Ира, – прямо сейчас её подруги уже вовсю рассказывают ей, какая она львица-тигрица – всё с ней будет нормально.

Да потому что насколько разбито твоё сердце – я собрал вечно последние деньги, купил и отправил Марине Михайловне букет пионов – в сущности, теперь это было единственной возможностью связаться с ней, однако курьер позвонил мне и сообщил, что получатель отказывается от цветов, а я ответил, что пусть не отказывается, и вообще это анонимное отправление, с чего бы ему отказываться, и повесил трубку, но курьер позвонил снова минуты через три и сообщил, что получатель отказывается категорически, я ответил, что меня это не волнует – я заплатил деньги, выполняйте свою работу как хотите, сошлись на том, что курьер оставит цветы у двери Марины Михайловны, так он и сделал, и, к моему огромному удивлению, через некоторое время Марина Михайловна написала мне СМС: «Цветы прекрасные, но не стоило», – что значило как минимум, что всё не так плохо, как я думал: «Непоправима только смерть» – всё ещё.

С тех пор каждое воскресенье, и в градобой и в бурелом, я отправлял Марине Михайловне цветы: считал каждый рубль всю неделю, занимал деньги, заказывал самый роскошный букет, который мог себе позволить, и каждый раз Марина Михайловна благодарила меня по СМС, да, по СМС, люди, вы слышите, а ведь это были не девяностые, не нулевые и даже не десятые, это был две тысячи двадцатый, мать его, год от Рождества Христова!

Мы выбрали новое издание Чтива: поэму «Люцифер» Алексея Михайлова, альтернативную историю падшего ангела, и о да, автор разрубил этим текстом реальность пополам: выпусти издательство-монополист такую книгу, земля бы содрогнулась, люди выбегали бы из домов с криками, падали на колени под начавшимся тёплым дождём, смешивающимся с их слезами, глядели бы в неприступные мутные небеса, чувствовали нечто до того настоящее, будто родились вчера, и каждый вздох – диковинка, но монополист не издавал, лишь мы издавали, а кое-кто нас и чтил.

В одно из воскресений я заказал цветы не к квартире, а к парадной Марины Михайловны, одолжил у Арчета костюм-тройку, облачился в него, приехал заранее, принял букет у курьера, проник с кем-то из соседей в парадную, да, чёрт возьми, я любил крошку-неотложку как умалишённый, я просто кричал от любви, и она бросала меня не меньше тридцати раз, а я, вместо того, чтобы позвонить в книгу Гиннеса, всё чинил, она ломала, я чинил, поступаясь данными себе обещаниями, находя в них лазейки, снова и снова, вот настолько любил, задыхался без неё, столь мала была моя самодостаточность.

Я пришёл к её двери, понимая, что она может не открыть вовсе, а может открыть, но, увидев меня, сразу захлопнуть дверь, мне нужно было предельно краткое и ёмкое послание, я много дней работал над его формулировкой и в итоге остановился на такой версии: «Я буду чинить до тех пор, пока тебе не удастся сломать», – разработал я и другие реплики для всевозможных ситуаций, в какие мог попасть, например, если бы я застал Марину Михайловну в постели с другим мужчиной, то сказал бы ему строго: «Ублюдок, да как ты смеешь ебать мою девку, у тебя ровно тридцать секунд, чтоб убраться, время пошло!» – чувство вины и цейтнот не дали бы ему успеть смекнуть, что, может, девка-то и не моя – короче, опять я всё предусмотрел.

Марины Михайловны не было дома, это значило, что она на дежурстве, я стал ждать её, глядя с балкона парадной, и дождался, она шагала усталая, тонкая, желанная, я пошёл и встал у квартиры, Марина Михайловна поднялась на этаж, увидела меня, я протянул ей букет и сказал, как планировал: «Я буду чинить до тех пор, пока тебе не удастся сломать», она ахнула, впустила меня, мы поговорили, я рассказал, что со мной приключалось, а она – о том, что хотя была зла на меня, но всё же частенько думала, что, возможно, избавившись от меня, совершила главную ошибку в своей жизни, а потому отправилась к Таинственной Инставедьме (секта запрещена на территории страны России).

Таинственная Инставедьма, чекнув расклады, ясно дала Марине Михайловне понять, что ей, чтобы быть счастливой, необходимо расстаться с прошлым, которое её от этого удерживает, и Марина Михайловна немедленно смекнула, что ей нужно делать: она вернулась домой, откопала свои дневники, что хранила со школьных лет, в безлюдную предрабочую рань понесла их на озеро, сложила там на берегу в стопку и подожгла – стояла и наблюдала, как дневники горят, а потом услышала крики и увидела, что к ней бегут пятеро кавказцев, машут руками, кричат абракадабру – ей стало очень страшно, она потушила дневники, схватила, убежала – и точка.

А вчера Марина Михайловна взяла недожжённые дневники к себе на дежурство, чтобы после ночной смены досуществить задуманное, что и сделала тем самым утром: берег встретил нежным ветром, который помог раздуть пламя, дневники мягко и без эксцессов стали золой, спокойная Марина Михайловна отправилась в ЖК «Маэстро» – а там её поджидал Бедович и его коронная фраза – короче, ебля в тот раз была просто сказочной, и лишь когда мы переводили от неё дух, Марина Михайловна спросила:

– А в чём был смысл твоих слов о том, что ты будешь чинить до тех пор, пока я снова не сломаю?

Это меня удивило.

– Я не так сказал, я сказал, что буду чинить до тех самых пор, когда тебе не удастся сломать.

– Ну да, – сказала она, – чинить, пока не удастся сломать, значит, чинить, пока не сломаю.

– Да нет же, родная, это значит: я буду чинить до тех пор, пока не станет так крепко, что ты сломать не сумеешь!

– А, да?!

– Да!

Оба мы засмеялись: с месяц я готовил сверхкраткую и ёмкую формулировку, ужимал в неё абзацы, выражающие мой сложный изысканный комплекс чувств, и вот явился, представил на суд Марины Михайловны эту блестящую лаконикой фразу, а она, девка с именем отчеством, поняла её неверно, с диаметрально противоположным смыслом, но – это всё равно не помешало нам воссоединиться, потому что когда любовь есть, ты под прикрытием, пусть любая белиберда летит из твоих уст, а вот когда её нет – берегись.

Утром мне позвонила Иордания, сообщила, что меня ждёт собеседование с непосредственным руководителем, через пять дней я прибыл в урочный час к вратам Лямбда-центра, лифт бронестёклый домчал меня, плавно застыл и открыл мне

Дверь на высокий этаж, где я ранее не был, и встречен

Был Иорданией с доброй улыбкой, а также с охраной,

Рамы магнитной вблизи, что держала металлоискатель,

«О достославный Бедович, – рекла мне ичарная дева, —

Рады приветствовать вновь тебя здесь, в цитадели высокой,

Ты, многохитростный муж, полиграф наш прошёл, и успешно,

Значит, настала пора с руководством свести вам знакомство,

Лишь попрошу об одном прежде этого: будь столь любезен,

Выложи здесь весь металл свой, включая и средства мобильной

Связи – таков наш порядок, его мы блюдём очень строго,

В путь же обратный когда соберёшься, к тебе возвратятся

В целости полной вещицы твои надлежащим манером», —

Так я и сделал: достал из карманов бумажник звенящий,

Ключ от квартиры, что Арчетом был предоставлен любезно,

Верный усталый мобильный с немало побитым экраном —

Всё положил на поднос серебристый, что дал мне охранник,

После магнитную раму прошёл, и осталась безмолвной

Рама, охранник вплотную приблизил металлоискатель,

Тело моё сверху донизу им прозвонил, и остался

Ровным сигнал звуковой, от него исходящий, тогда же

Молвила мне Иордания: «Просто чудесно, проследуй

Вместе со мной в кабинет руководства, о славный Бедович», —

С этим ичарная дева, стуча каблучками о мрамор,

Стала идти, за собою меня увлекая, к роскошным

Тонкой работы дверям из морёного дуба резного,

Створку высокую мне растворив, пригласительным жестом

Путь указала мне в зал, тот, что занял без малого полный

Весь цитадельный этаж, а когда через двери прошёл я,

Створку высокую плавно за мной затворила, оставшись

С той стороны, мягко щёлкнув замком электронным,

Мне же открылась такая картина: высокие стены,

Что представляют собою гигантские окна, за ними —

Неба лазурь, и лучи заходящего солнца, и город

Крошечный виден, как будто макет или детский конструктор,

Мраморный пол в середине разрезан дорожкой ковровой

Алого цвета, в одном из концов её в кедах подратых

Ноги мои, что меня проявляют заметно тем самым,

Против меня, на другом конце зала – старинный широкий

Письменный стол чернолаковый, в кресле за ним можно видеть

В пёстрой футболке мужчину, широк он плечами и статен,

Выше его на стене барельеф, из гром-камня сечёный:

Грозная острокогтистая птица крыла распахнула,

Тело её увенчали три шеи с тремя головами,

Вид этой птицы меня повергает в экстаз и смятенье,

Шагу ступить не могу к ней, но чувствую силу такую,

Будто могу цитадель лишь движением мысли разрушить,

После чего воссоздать за мгновенье обратно, как было,

Видя меня, поднимается в кресле сидящий и, быстро

Стол обойдя, мне навстречу шагает дорожкою алой,

Чтоб не стоять дураком, начинаю движение тоже,

Вскоре становятся мне различимы такие детали:

Волосом тёмен, улыбчив, меня несущественно старше,

Принт на футболке становится виден кислотный и надпись

‘Creedence Clearwater Revival’ со знаком пацифик огромным,

Ниже под ней разглядел я дырявые синие джинсы,

Ну а под ними – разбитые, марки известной мне кеды,

Обувь была ненамного свежее моей или старше,

Надо, читатель, признать, я тогда прихуел дюже знатно,

Так говорил, протянувши мне руку, мужчина: «Бедович,

Будь моим гостем, и тем мне немалую честь ты окажешь,

Имя моё – Писистрат, я начальник той скромной конторы,

Что называть мы решили «Сверхновый журнал "Современник"», —

Руку пожав Писистрату, сказал я: «Мне очень приятно

Быть здесь, берлога что надо, я должен заметить», – с улыбкой

Мне Писистрат указал на один из диванов, что были

Перед столом, и вернулся под крылья трёхглавой пернатой,

Был ноутбук перед ним, две электролампады зелёных,

Лихо итожило вид пресс-папье – малахитовый череп,

В кресле воссев, Писистрат меня ласковым взором огладил,

Молвил: «Я рад тебя видеть, о славный Бедович, призна́юсь:

В письменном слове немало твои впечатляют успехи»,

«Ты про "Кунжут"?» – с удивленьем я молвил, волнуясь изрядно,

Он улыбнулся: «"Кунжут" восхитителен, я же, однако,

Всею системою был впечатлён: Сергей Иннер и Чтиво,

И динозавр, обитающий в нашей стране превосходной —

Нечто!» – ответствовал я: «Ты, конечно же, прав, и заслуги

Иннера неоценимы, мои же – пока ещё меньше,

Трудно без Иннера – впрочем, стараюсь и верю: меня он

Лучшему, сам что умел, научил», Писистрат улыбнулся

Шире, с приятною скромностью жеста и молвил: «Ну что же,

Если б не Иннер, то вряд ли мы выйти смогли бы в исканьях

И на тебя, достославный Бедович, предвижу, что будет

Дело совместное радостным и плодотворным», – на что я

Кратко ответил, что весь я внимание, он же сказал мне:

«В общих чертах Иордания суть изложила, не так ли?» —

Я отвечал: «Так и было, но в общих предельно: сказала,

Вам современный писатель здесь нужен – писать современность», —

С прежней улыбкою молвил на то Писистрат благородный:

«Я с удовольствием больше подробностей выдам по делу:

Нужно, чтоб ты для нас создал роман, достославный Бедович,

Впрочем, быть может, и серию, если он будет сработан

Как подобает, в чём я сомневаться не стал бы нисколько», —

«Что за роман?» – я спросил, отвечал Писистрат: «На реальных

Общеизвестных событиях книгу основывать должно», —

Я отвечал: «Этот жанр горячо мной любим», – Писистрат мне,

Скромно ликуя, руками всплеснув, говорил: «Это чу́дно,

Нами он тоже излюблен давно, и в романе нам должно

Взять за основу, что в мире сейчас, но создать то, что будет,

Это тебе будет сложно едва ли, не так ли, Бедович, —

Он произнёс с интонацией без вопросительных знаков, —

В творчестве будет свобода в малейших деталях, мы только

Будем тебе выдавать прототипы героев, однако

Это не значит, что можно писать лишь о них, а напротив —

Прочих героев включать в этот текст можно также – и нужно», —

Слушал внимательно я Писистрата, не смея вмешаться,

Он продолжал, и в нём не было тени сомнений: «Я знаю,

Думаешь, я говорю о свободе, а сразу же после

О несвободе, и, может, сейчас ты гадаешь, насколько

Будет она велика, это так?» – я ответил: «Конечно», —

Молвил тогда Писистрат: «Как ты видишь, о славный Бедович,

Я откровенен с тобой, и у нас есть большие задачи,

Мы, как журнал, выполнять их обязаны беспрекословно,

Если не будем – нас ждут лишь банкротство с глубоким забвеньем».

Я отвечал: «Писистрат, я ценю откровенность и знаю:

Тот вид работы, где я буду делать лишь то, что хотел бы,

Вряд ли мне кто-то предложит», – он молвил, кивнув мне почтенно:

«С тем, кто умён, говорить и трудиться приятно, Бедович», —

Я попросил мне поведать о сроках, объёмах, он молвил:

«В месяц главу, а объём на твоё усмотрение – важно,

Чтобы наполненность смыслом и чёткий задел к продолженью

Были везде, ну а самое главное в этом романе —

Чтобы герои всегда, постоянно и люто страдали,

Чтобы в основе страданий неопределённость лежала», —

Я попросил разъяснить, отвечал Писистрат благородный:

«Нужно описывать действия так, чтобы не было ясно,

Что в самом деле случилось – к примеру, семейная драма:

Муж и жена подрались – это то, что случилось по факту,

В тексте романа нам нужно иначе – жена утверждает:

Милый супруг вдруг избил её, – муж изложил по-другому:

Молвит, что так защищался, поскольку супруга напала

С хлебным ножом, а она заявляет позднее, что это

Было, поскольку супруг изнасиловать сделал попытку,

Он говорит, что жену угрожал изнасиловать только

В свете того, что она ему стала в усладах постельных

Напрочь отказывать, не объясняя причин, а ребёнок

Вдруг заявляет, что нож был не хлебный, а рыбный, а после

В фокусе будет свекровь и расскажет, что тонкие стены

Выдали ей, что супруги изрядно, прегромко и яро

Третьего дня как любили друг друга средь ночи – в итоге

В ходе проверки блюстители наших законов вскрывают:

Муж и супруга три года не платят налоговых сборов,

Их неуплата так дерзка и так колоссальна, что вся их

Ссора выходит на новый порядок страданий – понятно?»

Я отвечал: «Непонятного мало, всего-то мне нужно

Жизнь показать с двух сторон через квантовый случай отдельный,

Эхо оттенков создать, чтобы каждый читатель достойный

Мог со своей колокольни смотреть, а интрига осталась», —

С радостью мне отвечал Писистрат: «Это верно – как быстро

Ты меня понял и суть изложил так искусно и кратко,

О, я уверен, Бедович, с тобой расцветёт "Современник",

Будет достойной оплата труда, можешь в этом мне верить», —

Я попросил сообщить мне, насколько та будет достойной,

Молвил в ответ Писистрат: «Дай мне сумму», – и сумму назвал я,

Он без малейших раздумий сказал: «Нам подходит», – я молвил:

«Это достойно», – подумав: «Я зря не назвал сумму больше», —

Он мне сказал: «Вот и чудно, тогда начинать можешь завтра,

Первой главы черновик будем ждать, как окончится месяц», —

Я отвечал: «Писистрат, черновик подготовлю, но как мы

Сможем построить работу, когда весь сюжет разовьётся,

Как чистовик создадим, ведь конец на начало влияет», —

Мне Писистрат улыбнулся, и в странной улыбке скользило

Что-то отцовское: «Нет беспокойства об этом, Бедович,

Наши корректоры всё на лету сопоставят, до блеска

Всё доведут, от тебя нужен только раз в месяц, стабильно

Текст черновой», – я на это хотел ему молвить сначала

«Так не работаю», только, подумав, озвучил догадку:

«Книга ведь будет с другою фамилией автора, верно?» —

Так отвечал Писистрат мне: «О, авторство – это святое,

Автор себя не продаст, это мы понимаем и платим

Только за текст, не за имя его на обложке», – и чудно —

Так я подумал, уж коль наконец повернулась Фортуна

Милым лицом, приведя меня в авторы-негры за деньги

Очень достойные, нужные сверх всякой меры, так что же

Буду стыдиться, раз именем не отвечаю за книгу,

Если хотят черновик, так его и получат – я молвил:

«Пусть будет так, что ещё мне знать должно?» – и рёк Писистрат мне:

«Сказано всё, и я рад, что ты с нами, о славный Бедович,

Ныне в разгаре июль, мы его засчитаем как полный

Месяц», – я молвил: «А что с именами – могу ли я людям,

Фирмам, структурам и прочим их вымыслить, как пожелаю?» —

Молвил в ответ Писистрат: «Это сколько угодно, ты пишешь

Книгу художеств больших, а уж мы разберёмся по ходу», —

Это звучало тревожаще, неоднозначно, однако

Я от себя это скрыл, чтоб беседу от лишних вопросов

Нашу сберечь – ведь работа была до зарезу нужна мне,

Молвил лишь: «Где подписать?» – Писитрат улыбнулся: «За дверью

Встретит тебя Иордания с этим – остались вопросы?» —

Тут я не смог удержаться: «А что за трёхглавая птица?» —

Бережно мне Писистрат улыбнулся и снежно-жемчужно,

Было ответом его: «Птица счастья», – но я не унялся:

«Счастье так ценно, но всё же зачем она здесь и откуда?» —

Мне отвечал Писистрат: «Не всё сразу, Бедович – терпенье», —

Шесть или восемь секунд тишина нас ласкала блаженством,

Я собирался проститься, но тут Писистрат спохватился:

«Чуть не забыл кое-что!» – умогласно я молвил: «Конечно», —

Он же добавил: «Никто в целом мире не должен о нашем

Деле совместном узнать, что в контракте прописано также,

Ты, я уверен, меня понимаешь, Бедович», – и что же

Там не понять, с Писистратом мы встали и руки пожали,

Выйдя, я снова прелестную встретил ичарку, немедля

В залу для переговоров ушли мы, и там предложила

Толстый контракт Иордания мне, я читал его долго,

Дева смиренно ждала и глядела на ясное небо,

Текст говорил мне о том, что уже обсудили, и было

Сказано в нём, что лишь только в одном экземпляре быть должен

Выпущен сей документ и он будет лежать в этой башне,

Подпись оставив, контракт я вернул, а взамен мне закрытый

Белый конверт Иордания выдала, с ней я простился

Нежно и, башню покинув, ушёл восвояси, в квартиру

Арчета, где рассказал, свой восторг укрывая, о том, как

Снова не взяли меня на работу, и мы покурили, и он мне посострадал, мы вернулись к делам повседневным – Арчет к своей журналистике, я – к чатам Чтива с РД, однако аванс от «Современника» не заставил себя долго ждать, и я тайно принялся за работу – в конверте, данном мне Иорданией, я обнаружил такой документ:

Техническое задание

Создать главу художественного романа, взяв за основу следующие прототипы:

Лидер оппозиции страны России Алексей Нахальный.

Президент страны Беларуси Александр Лукошейко.

Популярный актёр страны России Михаил Ехремов.

Все три персонажа были мне знакомы, однако, когда я начал работу, задача, поначалу казавшаяся элементарной, довольно скоро представилась мне непосильной: я не понимал, с чего начать, причиной тому было моё полное незнание актуальной повестки, и мне пришлось звать на помощь Арчета, я сказал ему, что теперь интересуюсь новостями, и попросил отгрузить мне ссылок на все основные локальные, федеральные и мировые СМИ, Арчет выдал мне увесистую пачку, конец недели я потратил на изучение материалов, за выходные отдохнул и собрался с мыслями, а в понедельник набросал синопсис романа, а потом и текст первой главы, которую должен был написать до конца месяца.

Теперь каждую первую часть дня я занимался делами Чтива и РД, а после обеда писал художественный роман «Сверхдержава», действие которого разворачивалось на планете БДСМ – это такая планета, где большинство людей хотят быть либо господами, либо рабами, а те немногие, кто не хочет быть ни теми не другими, пытаются выжить между этих двух жерновов.

На планете БДСМ свирепствует главвирус (так я назвал царь-вирус), у власти много лет президент Казимир Сутин (так я назвал Паутина), чем крайне недовольна оппозиция во главе с Алексеем Нормальным (так я назвал Алексея Нахального), которому необходимо было посвятить одну из трёх главных сюжетных линий – я не стал мелочиться и при таинственных обстоятельствах отравил Алексея Нормального ядом «Салага».

В Белорусской части планеты БДСМ тем временем стартует волна митингов против власти президента Ракошейко (так я назвал Лукошейко), к чему приковано внимание телезрителей наряду с судебным разбирательством по делу Рефренова (так я назвал Ехремова), известного актёра, который, будучи пьяным за рулём, насмерть сбил пешехода.

Полицейские на планете БДСМ по таинственным причинам оказываются более восприимчивы к главвирусу, чем гражданские – заразившись им, они начинают плавно выходить из-под контроля, объединяться с инфицированными коллегами в группы, а потом кошмарить тот народ, которому должны служить – постепенно блюстители закона превращаются в главзомби: покрытые трупными пятнами, с гнойными ушами и глазами, в несвежей форме они врываются в дома, разрушают семьи, избивают женщин, насилуют мужчин швабрами и бутылками на глазах жён, детей и родителей – но есть и незаражённые полицейские, оставшиеся людьми, они видят, что происходит, и начинают бороться с зомби, и битвы эти кровавы.

Эпизоды «Сверхдержавы» я инкрустировал сценами из жизни простых людей: отставных солдат, вернувшихся в свои города и не отыскавших там желанную новую жизнь, кем-то аккуратно похищенную, а оттого вынужденных пить и разрушать себя, вымещая боль в домашнем насилии, провинциалов без достаточного культурного уровня, на почве ревности убивающих любимых и их новых любовников, жителей окраин мегаполисов, предающихся разврату и пьянству, кладущих себе на языки то, от чего взвывают сирены, гибнущих от передоза, СПИДа или в барных драках, жителей центров мегаполисов, которые могли бы и выдержать, но переполненный жестокостью и бездуховностью мир захлёстывает их большими волнами со всех сторон, каждый день толкая к краю, – выживут только любовники: ты и страна Россия.

Были на планете БДСМ и наши с Мариной Михайловной герои – я назвал их Марина Михайловна (любые, даже однобуквенные перемены её имени-отчества счёл кощунственными) и Ледович («лёд» вместо «беды» – твёрдо, холодно, северно, первобытно), Ледович с Мариной Михайловной расходились и сходились часто и болезненно, со всеми изощрёнными переписками и грязными постельными сценами, только сверхдержавная Марина Михайловна была куда более жестокой и изощрённой, чем моя (для этого мне пришлось использовать всю свою фантазию: однажды книжная Марина Михайловна ни с того ни с сего бросила Ледовича прямо посреди минета: за мгновение до того, как он кончил, внезапно перестала сосать, врезала кулачком ему по яйцам и, пока он корчился от боли, встала с колен, вытерла лицо и грудь краем простыни, оделась и, ничего не сказав, ушла навсегда), я должен был насыщать текст страданиями, и я всыпа́л героям по муниципальной программе.

Каждый страдал по-своему: поддерживающих Алексея Нормального граждан я регулярно выгонял на улицы и площади, чтобы они требовали отставки правительства, честных выборов, снижения пенсионного возраста, лучшего отношения к бездомным животным, уменьшения газовых выбросов в атмосферу, свободы эротического самовыражения, а их там встречали лишь холод, непогода, дубинки главзомби да наручники и электрошокеры СТРАПОМОНа (Силовой Точечного Реагирования Агрегатор Подчинения Особо Митингующих Особей Народа – одна из структур Министерства боли).

Текст приняли без правок, на будущий же день я получил сумму, о которой мы договаривались с Писистратом, и впервые за долгое время почувствовал себя человеком, «Отлично, – сказал я себе, – необходимо заработать кучу денег, чтобы доказать, что если человек богат, то это ещё не значит, что он не сумасшедший», я начал раздавать долги Иннера и собственные (пока без кредитов), и у меня даже оставались деньги, чтобы снять отдельную квартиру – Марина Михайловна помогла мне её выбрать, прискользила тоненькой лисонькой с маленьким рюкзачком, с румяным личиком в вихре огненных косм, мы с ней пришли условленным вечером на Литейный, пятьдесят один, близ сквера Анны Ахматовой, где дворик театра на Литейном, а в нём на трансформаторной будке изображена стоящая на коленях покорная рыжая, нас встретили неприметный риелтор и хозяин квартиры Вадим – долговязый сухощавый дед с маленькими, запрятанными глубоко в морщинах глазами, с большим, горбатым, что у той птицы о трёх головах, носом – хрупким, едва не пропускающим свет.

Раньше Вадим продавал картины в Европе, а потом разочаровался в своих хапугах-партнёрах и стал рантье: ему принадлежит большая квартира, он разделил её на три квартиры-студии, в двух из них сделал ремонт (в третьей – в процессе) и теперь сдаёт, в моей студии просторно, сорок квадратов, высокий потолок с лепниной, неплохая ванная комната, хотя пол в ней почему-то и покрыт линолеумом – видно, Соколиный Нос сэкономил, очень уж он любит деньги, это слышно уже по тому, как он произносит слово «деньги», все слова он произносит обычно, но слово «деньги» – с каким-то сладостным придыханием, с улыбкой вожделения, беря звук из самого нутра, вибрируя телом, сам он этого, вероятно, не замечает, квартира хороша, и мы с Вадимом бьём по рукам, подписываем договор и рассчитываемся наличными – завтра могу заезжать.

– Должна заметить, что квартира, которую ты арендовал, имеет массу достоинств, – щебечет довольная Марина Михайловна, когда мы остаёмся одни и садимся в такси, сегодня мы будем ночевать у неё, сегодня я её впечатлил, – там паркет такой хороший, высокие потолки… ванная только не очень… – всё это её действительно интересует.

Мы у неё дома, мы пьём вино и целуемся, я на порнодиване, Марина Михайловна передо мной, роняет наряд, вознаграждает меня всеми ласками, каких бы я ни пожелал, а жизнь научила меня в те редкие моменты, когда можно всё, делать всё незамедлительно – и точка.

– Ты маньяк, насильник, – с отрешённой серьёзностью лепечут губки Марины Михайловны, когда я с неё слезаю, кончив двухчасовую баталию, и мне не по себе от этого её выражения чувств, но всё же оно мне больше приятно, чем нет, пусть маньяк, пусть насильник, сама такого выбрала, сама привела сюда, моя прекрасная Гюльбахар, пока я засыпаю, мне в голову приходит двустишие, и я успеваю его записать:

Жук упал, но встать он смог,

Видно, бог ему помог.

Утром, пока Марина Михайловна спит, я просыпаюсь и, любуясь ей, обращаю внимание на документы, лежащие на её прикроватной тумбе: это паспорт страны России – его выдали ей спустя восемь лет, которые она прожила здесь с казахским, для неё это было событием, – а рядом ещё кое-что: военный билет страны России, такой же, как у меня, цвета запёкшейся крови, с именем, фото и данными Марины Михайловны, про него она мне не рассказывала, и мне кажется, что это сон, но я не могу проснуться, так что бужу Марину Михайловну:

– Милая, откуда у тебя военник?

– Что происходит, – молвит она недовольно, не открывая глаз, – ты кто такой?

– Мариша, откуда военник?

– Я медик, нам их выдают, обоим полам.

– А если будет война?

– Значит, поеду на войну, чего пристал, выходной, дай поспать!

– Получается, вместе поедем, будем как в том романе: я солдатом, а ты медсестричкой…

Тут Марина Михайловна наконец распахивает глаза и строго молвит:

– С чего это медсестричкой – я врач, значит, буду врачом.

– Ну да, – я понимаю, что сглупил, – конечно, ты будешь военным доктором… то есть надеюсь, что не будешь…

После завтрака Марина Михайловна, сидя у меня на коленях, показывает мне видео медийного учёного, приговаривая: «Вот так должен выглядеть мужчина, за которого я согласилась бы выйти замуж», – перед нами красивый молодой армянин в рубашке и пиджаке, хорошо постриженный, на фоне тридэ-графики тренированным голосом рассказывает: «Суперземля пятьдесят пять CNS E состоит из графита и алмазов, на которые приходится до трети вещества планеты…»

– То есть тебе нравятся мужчины в офисных шмотках, рассказывающие об алмазных планетах?

– Очень сильно, и, кстати, мало кому везёт узнать, как должен выглядеть мужчина, за которого я согласилась бы выйти замуж.

– Большая честь, милая, а он из какого института?

– Институт развития космоса.

– Ты не шутишь?

– Отнюдь.

– Матерь божья, а Институт развития времени уже есть?

– Очень смешно.

– То, о чём он говорит, – это реально целая планета, на треть состоящая из алмаза?

– Иногда даже больше, это ледяные планеты-гиганты с высоким атмосферным давлением и высоким содержанием углерода в атмосфере, поэтому там идут алмазные дожди, а по итогу и планетарная кора постепенно становится алмазной.

– Представляю, что бы началось, если бы наши деятели узнали, что такая есть поблизости.

– А что бы началось?

– Они бы сперва передрались за право собственности, потом начали бы звёздные войны за право добычи, а потом настроили экспорт алмазов на Землю, тем самым обесценив алмаз и превратив его просто в очень крепкую стекляшку.

– Да ладно тебе занудствовать, ну круто же, алмазная планета!

– Да круче некуда, милая, я тебе такую на годовщину нашей свадьбы подарю.

Возвращаюсь к Арчету с Ирой, начинаю собираться в путь, передвигаюсь в свою новую редакцию на Литейном, здесь я чувствую себя хорошо, я чувствую себя дома, у меня теперь есть большой телевизор, который я приспосабливаю как второй монитор, пара раскладных диванов, кухня с электрокофеваркой, мягкое вечернее освещение, я продолжаю заниматься делами Чтива и РД и писать уже вторую главу «Сверхдержавы».

Новоселье приходит незамедлительно: малочисленные друзья и коллеги, соседи с Фонтанки и Марина Михайловна, вино и хинкали, выходим через окно на ремонтные леса и забираемся по ним на крышу, и звёзды чуть видны через смог, и кто-то урывает для личного пользования фрагмент лепнины, оставленный реставраторами, а когда гости расходятся, мы с Мариной Михайловной остаёмся наедине в полутёмной редакции, я лежу на диване, она на мне, она шепчет:

– Какие у тебя хорошие друзья.

– О да.

– Они такие хорошие, что это говорит больше о тебе, чем о них.

– Однако.

– Знаешь, ты как доброкачественная раковая клетка.

– Что, прости?

– Раковая клетка – это по сути клетка обычная, но у которой из-за изменений ДНК отключена смерть…

– Да ладно – как диктатор, который не хочет сменяться?

– …Так возникает опухоль – иногда злокачественная, это когда рак и всему организму грозит смертельная опасность…

– Из-за бессмертия одной клетки смерть всему организму, надо же…

– …А иногда доброкачественная – это когда опухоль можно легко удалить, так вот: ты и то движение, какое ты наводишь вокруг себя, напоминаете мне доброкачественную раковую клетку и опухоль.

– Погоди, но ведь доброкачественная опухоль – это тоже плохо для организма?

– Да, не очень хорошо.

– Такая ты, Мариша, у меня, конечно, метафористочка, – глажу её волосы.

– Однако до чего же мне всё это чуждо! – восклицает она неожиданно.

– Что именно, милая?

– Ну вот это всё, я не знаю – непонятно, что ли?

– Непонятно.

– Вот эта дружба с бывшими – это я прямо не знаю.

Среди гостей была моя бывшая, с которой мы сохранили хорошие отношения, – причём она пришла со своим женихом.

– А что такого, милая?

– А ты не понимаешь?

– Не понимаю, объясни.

– Да что тут объяснять, – морщит носик Марина Михайловна.

Я встаю, ссадив Марину Михайловну, раскладываю второй диван, стелю постель, ложусь туда и говорю:

– Иди ко мне.

Она раздевается, идёт и ложится ко мне в постель, хрупкая, чего-то недоговаривающая, за окном, через дорогу и немного к югу – Мариинская больница, туда Марина Михайловна ездит на повышение квалификации, она постоянно учится и вписывается в образовательные мероприятия, она всегда должна быть самым-самым лучшим на планете врачом, я уже давно смирился с тем, что она никогда не полюбит меня так же сильно, как свою профессию.

– Представляешь, – говорит Марина Михайловна, кутаясь в одеяло, – я вчера пришла в Мариинку, нас там стали распределять по руководителям, а я хотела к Брагину, это же чудо-мужик, легендарный профи, и вот я к нему в кабинет пришла и говорю: «Возьмите меня, я умелая очень, ну вы меня уже знаете, и вот у меня есть сертификаты, и такие есть, и такой…» – а он мне: «Не возьму», – а я: «Почему?» – а он: «А потому что у меня на тебя хуй стоит!»

Я горько-сладко рассмеялся: конечно, у него на тебя хуй стоит, у всех, у кого есть хуй, он стоит на мою тугую маленькую девочку, все хотят ебать мою крошку, даже если не признаются, да вы бы видели её, малышечку-профессионалочку, дерзкая, нежная, кулачки сжимает, щёчки полыхают, телоспасительница, хуеублажительница, когда моя лихорадочная звезда мне делает минет, я как никогда кончаю, мне кажется, я умру, каждый раз, в этих губах – я удивляюсь, что остаюсь жив – конечно, у Брагина на неё хуй стоит, он у всех на неё стоит, просто они не признаются, а он – да, он мужик, ведь мог бы взять её на практику, выебать у себя в кабинете раз пять-семь – и всё: семья его разрушена, Марина Михайловна в лёгком смятении, я тоже в некотором смертельном негодовании, но он не такой, он не взял, пусть хуй и стоит, – моё уважение.

Так я ей и сказал, она что-то ответила, мол, я думаю только о сексе, а я что-то ей о том, что и ей стоило бы о нём думать чаще, и я почувствовал, как мы скользим куда-то, куда не хотим, но было поздно, Марина Михайловна вскочила из постели, быстро оделась, вызвала такси и, хлопнув дверью, ушла, а мне было не похуй, мне было очень сильно не похуй в тот раз, именно в тот, особенно в него, потому что я уже было подумал, что всё кончилось, и раз у меня появились деньги, то Марина Михайловна, почуяв силу, от меня уходить навсегда больше не станет, однако хуй там пел: станет, да ещё как, всё моё ей противоречит, засыпаю, изнеженный болью.

Да потому что насколько опасно твоё сердце – невыносимо без Марины Михайловны, однако дел предостаточно, недели летят как пули, и лишь на выходных, наедине с одиночеством, мне трудно, в одну из суббот я не выдерживаю, иду в магазин для художников, покупаю там голову музы из гипса, простым карандашом пишу мелко-мелко внизу, на основании: «Ты – шлюха», еду с головой музы к дому Марины Михайловны, поднимаюсь к ней этаж, ставлю голову музы на пожарный щиток среди гераней и монстер, уезжаю, и мне становится легче, и может быть, это её позабавит, а может быть, насмешит, если она поймёт, что это от меня, а она, конечно, поймёт, от кого же ещё, и она возьмёт голову музы к себе домой, а потом обратит внимание на маленькую надпись «Ты – шлюха» внизу, вот это будет потеха, однако проходит неделя, другая – реакции ноль.

Пьём сидр с Леночкой в редакции, я рассказываю ей про Марину Михайловну и про то, как она вновь ушла навсегда, а я ей голову музы, а Леночка, ах Леночка, скромный гуттаперчевый ангел, ведь могла бы сказать: «Брось ты нахуй эту Марину Михайловну, Бедович, ну что ты валандаешься с этой сукой блядской, ну ты же красивый, умный мужчина, а она тебя изводит, уничтожает, не уважает, ты достоин совершенно другого», – но Леночка никогда такого не скажет, потому что ей самой Марина Михайловна очень нравится и потому что всё Леночка понимает: мы сами вправе собственную боль выбирать, и моей боли имя – Марина Михайловна.

– А мне знаешь какой сон приснился, – весело говорит Леночка, – мне приснился такой сон, где ты и Сергей Иннер занимались сексом.

– Ну приехали, Лен.

– Приснится же такое, да?

– Ага.

– Хочешь знать, кто был сверху?

– Я и так знаю, а ты знай: смотреть такие сны незаконно.

– Вроде нет такого закона.

– Не переживай, скоро и не такие напишут.

– Надо тебя в президенты, Бедович.

– Баллотируюсь от партии «Экзистенциальная страна Россия» под слоганом: «Ничто, нигде, никогда».

– То что нужно, а ты, кстати, уже слышал про отравление Нахального?

Секунд на пять я зависаю, потом задаю Леночке уточняющие вопросы, из ответов понимаю, что ей неизвестно про «Сверхдержаву» (да и откуда могло бы быть?), но Алексей Нахальный действительно несколько дней назад был отравлен, я открываю каналы СМИ и проверяю информацию, всё в них именно так, как я написал про Алексея Нормального: прямо сейчас идёт стадия, когда обсуждают, что предположительно его отравили ядом «Пионер», который я назвал «Салага», затем нахожу новости о протестах в Беларуси и о человеке, которого насмерть сбил актёр Ехремов, и челюсть моя отвисает, а передо мной сидит Леночка и мирно цедит свой сидр, для неё всё примерно как обычно, какие-то подруги звонят ей, они рядом, они приходят, они пьяные, они фотографируются со всем в редакции, они ничего не хотят, и хуй с ними, мне не до них, они уходят, и Лену я провожаю, необходимо побыть менее чем одному.

На экране передо мной темнеет вторая глава «Сверхдержавы», и мыслимо ли, что первую, которую я сдал в конце прошлого месяца, они расчленили, причесали и теперь реализуют в новостях, выдавая каждый день одну порцию сюжета: здесь сообщили, тут заявили, там не ответили, а теперь ответили, эти прокомментировали, и тут стало ясно следующее, значит, снова тут сообщают, тут начинают проверку, тут заводят дело, тут резко критикуют, а здесь высказывают очередную неожиданную альтернативную точку зрения – но как это возможно, неужели они действительно отравили Нахального, руководствуясь моим текстом, или же он сам в сговоре и они просто создают информационный вихрь, а на деле никакого отравления не было, и как быть с протестами в Беларуси, ведь есть видео столкновений народа с полицией, и что же, получается, всё это тоже по моему сценарию, и как быть с актёром Ехремовым, он же сбил человека насмерть, значит, должно быть тело, не могут же целый суд построить на фикции трупа – или могут?..

Звонкое ощущение ирреальности уносит меня, у меня нет контакта Писистрата, есть только имейлы немногословных коллег, принимающих мою работу, неуместно обсуждать это с ними, я прошу их устроить мне аудиенцию с руководством, мне отвечают, что посоветуются с коллегами, проходит несколько дней, но ответа всё нет, поделиться мне не с кем, и нет Марины Михайловны, да и как бы она в такое поверила, вспоминаю, как она говорила:

– Я когда на работу устраивалась в одну больницу, там среди прочего спрашивали: «Вы случайно не за Нахального?» я им сказала: «Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!» – а они меня спрашивают: «Точно?» – я отвечаю: «То-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-очно!» – а они: «Точно-точно?» – а я им: «Точно-преточно, точненько!» – посовещались и взяли!..

Но теперь нет Марины Михайловны, и я стараюсь себя отвлечь повседневностью: физзарядка, кофе, завтрак, работа, а вот уже и вечер, можно выпить несколько, потому что да кто я такой, чтобы не выпить, давайте обойдёмся без экстремизма, мне нужно отвлечься, выписываю к себе критически прекрасную грузинку Талико, из читательниц.

– Когда мне приехать, сегодня? – пишет она.

– Сейчас, Литейный, пятьдесят один.

– Мне приехать на адрес и кричать снизу или дашь номер домофона?

– Я бы предложил тебя встретить, но раз ты сама так хочешь, я не против, чтоб ты кричала.

Талико приезжает, кричит «Бедович!», я встречаю, мы в редакции пьём кварели, рада мне Талико, а грустит немного, с мужем разошлись пару месяцев как, но по документам она всё ещё замужем, и он не даёт ей развод, а документы – я уже знаю – это очень важно для некоторых людей, они в них верят: документы для них святыня – документыня, получается.

Вот мы с Талико в ванной комнате, на седьмой волне куража, музыка горячей воды, искристые пенные хлопья, Дженис Джоплин в портативной колонке, но её необходимо поставить на зарядку, я тянусь к розетке и задеваю открытый пузырёк фукорцина, вы знаете, это неотмываемый пурпурный медикамент, я прижигал им стоматит, и вот наши с Талико ноги в фукорцине и линолеумный пол в нём, да кто вообще стелет в ванной линолеум – только Вадим Соколиный Нос, плевать, я раздеваюсь, Талико раздевается, пьяная, хохочет, волосы вьются каштаново, чуть скрывая тяжёлую грудь с почти коричневыми мурашчатыми сосцами, плечи её – свежие хлеба́, бёдра крепкие, губы весёлые, пухлые, а в зелёных глазах тиха печаль – ничто в Талико не напоминает Марину Михайловну, великолепно, просто великолепно, одной ногой я ступаю в горячую воду, приглашаю туда Талико, она молвит, садясь на край ванной:

– Что-то мне подсказывает, что если мы войдём в эту ванну, то друзьями из неё уже не выберемся.

– Факт, – протягиваю ей руку, она берёт её, мы в ванной, я целую Талико, шершавым от вина языком лижу её губы, уши, груди, она, погружаясь, стонет, в густых подводных зарослях начинаю ласкать её, Талико просит чуть нежнее, я ласкаю чуть нежнее, теперь ей нравится, она расслабляется, я веду Талико к оргазму пальцами, целуя грудь, плечи, шею: да!.. да!.. да!.. да!.. нет, ещё нежнее!.. да!.. да!!!.. сложносочинённо кончает Талико, кричит, глаза её закрыты, язык степенно благодарит меня, мы лежим ещё немного в ванной, потом выбираемся, обтираемся полотенцем, идём в постель, немного лежим к друг другу лицом, беру руку Талико и кладу её себе на член, пусть делает с ним что хочет, она и делает с ним что хочет, она хочет, чтобы я кончил от её руки, пусть так и будет, Талико, пальчики нежные, чувствует меня хорошо, учитывая, что мы первый раз видимся, добрая пульсация, я совсем не сдерживаю оргазм, кончаю на пальчики Талико, на её бёдра, в постель, целую Талико в губы, в груди, шепчу: «Боже, это были лучшие двадцать минут за последние двадцать минут», – Талико смеётся, обтирает нас краем простыни, устраиваемся так, чтобы семя не холодило, обнявшись, засыпаем – а это инфоповод?

Утром Талико куда-то исчезает, оставив меня в пышном тёплом чувстве, которое быстро сменяется прежней необходимостью узнать, что за чертовщина происходит, я разбираю почту, ответа от «Современника» так и нет, я хожу по редакции из угла в угол, это не помогает, я собираюсь и еду в башню.

Меня там, как и надо было полагать, с распростёртыми объятиями не ждали: к Писистрату охрана меня не пустила, я спустился на этаж, где было первое интервью с Иорданией, кудлатый ресепшионист, выслушав, сообщил, что не может помочь, Иордании в здании нет, и я могу оставить для неё сообщение, что я и сделал на предложенном блокнотном листе: «Иордания, нам нужно обсудить современность, позвоните, Бедович».

Это было похоже на идиотский розыгрыш, я смотрел в новостные каналы и находил мои же сюжетные твисты – не слишком искусные, черновые, как и желал заказчик, но идеально подходящие для заголовков СМИ, например, «Телемахач» писал: «Организация против химического оружия выразила серьёзную озабоченность из-за отравления Алексея Нахального химическим оружием», господь, да я же сам придумал эту организацию для смеха, а здесь ссылка на их сайт, довольно содержательный, с фотографиями, а на Википедии есть статья о том, что организация существует с тысяча девятьсот девяносто седьмого года, ряд открытых источников это подтверждает, они что, просто на ходу плетут реальность по моему лекалу?

«Телемахач» – ну конечно, Арчет должен что-то знать, очевидно, что он замешан, я отправляюсь домой к Арчету, он дома, он всегда работает из дома, Иры нет, Ира преподаёт в школе, мы на кухне, давай покурим, Арчет, давай подумаем, с чего нам здесь начать обсуждение, учитывая, что про свою работу я всё ещё никому рассказывать не могу.

– Вот скажи, пожалуйста, дорогой Арчет, откуда берутся новости?

– В каком смысле? – с вроде бы искренним недопониманием интересуется он.

– Ну, прежде чем вы их публикуете, откуда вы их берёте, не сами же вы их выдумываете?

– Не сами, конечно, – отвечает Арчет с прежней эмоцией, – новости все СМИ обычно берут друг у друга.

– Вот, – цепляюсь за соломинку я, – а откуда берутся новости у первого СМИ, у которого их потом берут остальные?

– От информационных агентств и пресс-служб, ну то есть специальные отделы той или иной организации или представитель какой-то персоны могут нам эту новость прислать.

– Так-так, а они её откуда берут, эту новость?

– А они нам пишут то, что у них там происходит, ну да, иногда ерунду, конечно, пишут, но мы же факты проверяем.

– И ничего тебе в этой схеме не кажется странным, Арчет?

– Да вроде нет, а что?

– А то… – я подбираю слова, – что почему всё время что-то происходит, чего оно не уймётся никак, хотя бы на пару недель, чтобы все СМИ помолчали, почему не бывает информационного штиля?

– Потому что многим нужно быть на слуху для достижения своих целей, – жмёт плечами Арчет.

– Каких таких целей?

– Кто-то хочет продать новый продукт, кто-то хочет, чтобы его любили и мэром выбрали, а кто-то – чтобы его боялись и на площади не выходили, а откуда вопросы такие, Бедович?

– Да я всё разгадку ищу, как так вышло, что была целая война с Монголией, и никто про неё ни сном ни духом, а тут, допустим, Нахального отравили, так все об этом знают, почему так, и какие он цели, кстати, преследует этим своим отравлением?

Арчет засмеялся и сказал:

– Не сам же он себя отравил, – а потом добавил: – впрочем, исключать мы и этого не можем, но тут уж о целях можно догадаться: раз отравили и выжил, то предать это широкой огласке, чтобы настроить общественность против своих политических оппонентов.

– А если бы его не отравили, а, например, избили?

– Было бы то же самое, только другими словами.

– А как вы проверяете информацию?

– Звоним, берём комментарии у причастных лиц.

– Но вы же не можете знать, что лица не ангажированы?

– Не можем, поэтому сравниваем показания разных людей.

– А если они все ангажированы?

– А если они все ангажированы, – несколько секунд Арчет молчит, тушит сигарету в пепельнице, – значит, их, мать его, круто ангажировали.

– В смысле?

– В смысле, что если что-то выглядит как лягушка, прыгает как лягушка и квакает как лягушка, скорее всего, это лягушка.

Покинув здание, я обнаружил за первым же углом большую чёрную машину, приспустив стекло, Писистрат задорно мне подмигнул и кивнул: мол, садись – я сел в просторный салон, заполненный ароматом кожи новых сидений, бессловесный наголо бритый водитель в белой сорочке мягко тронул, Писистрат оглядел меня, а я его: он был одет в бежевые пиджак и шляпу с длинным тёмно-синим пером, а меж его ног, обтянутых полосатыми брюками, покоилась лакированная чёрная трость с серебряным набалдашником в форме головы Дэвида Линча.

– Бедович, что ты ему рассказал? – спросил Писистрат с такой юношеской усмешливой простотой, что все мои треволнения стихли и захотелось отвечать как на духу.

– Ничего, только вопросы задавал.

– Это очень хорошо для тебя, ну и как, выведал чего?

– Да не знает он нихуя.

– Факт.

– Куда мы едем?

– Отвезу тебя в твою редакцию.

– А откуда ты знаешь, где она, и откуда знаешь про Арчета?

– Такая работа – вообще всё знаю.

– А вот это очень кстати, Писистрат, объясни тогда, пожалуй, будь ласков, что тут, нахуй, происходит?

– Происходит то, что каждый раз, когда новый автор обнаруживает свои опусы сбывшимися, он приходит ко мне с закономерным вопросом – он же думал, что мир устроен так-то, и как же это может быть, что он устроен иначе, и кто же мы такие, вот это всё.

– Очень интересно, что ты ему отвечаешь в этой ситуации?

– Что любые совпадения – воля случая.

– После чего, автор, конечно, шлёт тебя с этим подальше, и ты рассказываешь ему правду, и она какова?

– Такова, как я уже сказал, никакой другой правды у меня нет.

– Кто-нибудь поверил?

– Пока нет.

– И как тебе с этим?

– Во что верить – личное дело каждого, главное, чтобы делали своё дело.

– Кому передают мой текст?

– Конфиденциально.

– Что обычно происходит, когда ты отвечаешь автору подобным образом?

– Два варианта – первый и, безусловно, предпочтительный таков: автор возвращается к делу, не задавая себе и другим вопросов, к ответам на которые не готов.

На этом Писистрат замолчал и глядел мне в глаза до тех пор, когда не стало ясно, что он не озвучит вариант два, если я дополнительно не изъявлю желания услышать его.

– Как насчёт второго, Писистрат? – скрывая раздражение, молвил я.

– Автор уходит в закат.

– В смысле его убивают?

– Это слишком хлопотно, – Писистрат улыбнулся, однако не засмеялся, что мне совсем не понравилось, – просто уходит в закат.

– А если он кому-то расскажет?

– В лучшем случае подумают, что он лжёт ради славы, в худшем – отправят лечиться, но авторы обычно умные и так глупо не поступают, хотя я видел, конечно, всякое.

– И что, это всё?

– А что тут добавить?

– Скажи тогда вот что, – я подумал, что момент настал, да и тему сменить не мешало, – ты слышал что-нибудь о войне страны России с Монголией?

– Татаро-Монгольское иго?

– Две тысячи одиннадцатый год.

– Нет, – повёл бровью Писистрат, – про такую войну я не слышал.

– Я был её солдатом, а когда вернулся, узнал, что никто из гражданских не знает об этом блицкриге, и теперь мне необходимо понять, как так может быть.

– Это любопытно, Бедович, – как мне показалось, с некоторым безразличием и, вероятно, думая, что я этого не замечаю, отвечал Писистрат, – я поговорю кое с кем.

– Было бы здорово, – сказал я, – поскольку существенно уменьшило бы мои шансы уйти в закат в ближайшее время.

Писистрат кивнул понимающе, мы помолчали, и я спросил:

– Могу я теперь хотя бы знать, что это за трёхглавая птица?

– Да, – улыбнулся Писистрат, – это символ недуальности.

– Как это?

– Вот смотри, на гербе страны России двуглавая птица, одна голова смотрит влево, другая вправо, и если у них будет какое-то разногласие, то никак им не договориться – это и есть дуальность, то есть вроде и есть баланс, но болезненный для обеих сторон, так?

– Так.

– Теперь посмотрим на герб Нешуточных Штатов Америки – там птица с одной головой, что хотя и уводит от дуальности, однако ведёт к эгоцентризму, когда решения принимаются единолично, так возникает тирания.

– Ясно.

– А вот наша трёхглавая птица совмещает в себе плюсы двух и одной головы: получается, что эгоцентризма здесь быть не может, а если две головы в чём-то несогласны, то их третья рассудит.

– Триединство! – воскликнул я.

Писистрат мне ответил:

– Таков будет герб величайшей державы.

– Это ведь «Колыбель для кошки», да? – спросил я.

– Извини?

– «Колыбель для кошки» Воннегута, где император и лидер сопротивления Боконон сговорились, чтобы бороться напоказ, тем самым давая народу смысл жизни?

– А, я понял, – снова заулыбался Писистрат, – ты думаешь, Нахальный и Паутин заодно?

– Я не думаю, я спрашиваю.

– Бедович, – просто отвечал Писистрат, – ты бы выспался, отдохнул, посмотрел концерт ‘Fleetwood Mac’, погулял, купил себе что-нибудь – и что тогда?

– Что?

– Сосна зелёная, а снег белый, – медленно, с расстановкой сказал Писистрат, давая понять, что это утверждение исчерпывает разговор.

Меня не вывезли в лес и не грохнули, а довезли до редакции, на прощание Писистрат вручил мне визитку – белую, с одной лишь строкой, его контактом – отныне я мог писать ему напрямую.

– Помни, Бедович, – сказал Писистрат на прощание, – конец близок как никогда раньше.

– Так можно сказать в любое время и о чём угодно, – сказал я.

– Вот именно, – свежо улыбнулся он.

Редакция встречала тёплым полумраком, я допил остатки вина и лёг на диван, раздираемый думами о мироздании, я не пошёл гулять и покупать себе что-нибудь, а вот в лайвы ‘Fleetwood Mac’ поврубался, и привело это к тому, что я придумал радио Овердрайв – конгрегантов вдохновила эта идея, и уже через неделю вещание началось: мы ребрендировали в радио Оведрайв бывший авторский паблик Сергея Иннера, стали писать текстовые посты, которые начинали фразой «Это радио Овердрайв, и мы вещаем до последнего», и сопровождали их музыкой, мне помогал Никита Нефёдов, писатель с глазами, полными будущего, отъядлый южный дикарь, похожий на молодого Аллена Гинзберга, вышедший на РД через прозу Сергея Иннера, как и многие.

Другой талант, с кем свела меня судьба – Александр Шилякин, тоже южанин, смысловой паук снов, любитель Джойса и Сэлинджера, вдумчивый толкователь литературы, его рассказ «Прекрасное далёко» я впервые прочитал в журнале «Внеклассовое чтение» и был поражён изяществом слога и многомерностью смыслового пространства, затем мы получили от Александра заявку для публикации в литжурнале Русского Динозавра, опубликовали его и предложили быть ведущим подкаста Чтива «Совесть», он согласился, затем Сашина жена Катя Яковлева стала нашим дизайнером, а потом и нашим первым ведущим дизайнером, они жили в Москве, и мы сотрудничали, ни разу не видев друг друга вживую, но вот, спустя полгода, они приехали в редакцию: он – кудрявый великан с руками-ветвями, с улыбкой настольного убийцы, в наэлектризованной клетчатой одежде, она – гладкая деятельная блонди на стиле французского бомонда, имеющая особый взгляд на вещи, редко долго остающийся невысказанным, – короче, по этим двоим рыдал Жан Люк Годар.

К их приезду мы снова были вместе с Мариной Михайловной: я устал быть один, я устал от горемычных тиндерных девок, испорченных, самонадеянных, не использующих знаки препинания, находящихся в полном восторге от себя, но лишённых элементарного чувства юмора, одна такая пришла на свидание, после него – в редакцию, ходила кругами, всё обнюхивала, спрашивала, что зачем, а надо сказать, что когда оба дивана были сложены, редакция моя действительно выглядела как редакция, то есть не место, где спят, и в конце второго свидания я позвал ту девку к себе ночевать, а она говорит: «Не поеду» «Почему?» «Ты живёшь в редакции!» – для неё это было отталкивающе (!), и я лишний раз убедился: могущественны слова – называя квартиру редакцией, понимай: ты живёшь в редакции, а она есть далеко не в каждой сексуальной фантазии.

В другой раз я совершил одновременно самый великолепный и самый неудачный подкат в истории человечества.

– Что для тебя женщина? – спросила моя новая знакомая, ведьмочка с шестью фазами луны, вытатуированными на груди.

– Женщина – река, – ответил я, – мужчина – русло.

– То есть мужчина задаёт направление женщине?

– Да, если река не выходит из берегов.

– А если выходит?

– Тогда нужно эвакуировать близлежащие деревни, – сказал я.

– А если это дикая река, значит, никого эвакуировать не нужно?

– А как же рыбы, кто позаботится о них?

– Рыбы уплывут или умрут, мы же говорим метафорически.

– Да, конечно, мы говорим метафорически, рыбы – это тоже метафора, надеюсь, не надо объяснять, чего.

– Метафорой чего выступают рыбы? – спросила она.

Я не знал, но подумал и сказал:

– Рыбы – это твои чувства.

– Как красиво, – сказала она, – но какова твоя цель от коммуникации со мной?

Вот именно так и сказала, а я подумал и ответил:

– Мне нужно, чтобы ты текла.

На этом всё кончилось, и стоило ли оно того – тысячу ёбаных раз да.

Истинно, я устал от контрафактных девок и бросил все силы на то, чтобы выписать Марину Михайловну в Let It Bar на Фонтанке, рассказал ей там, что она особенная, ни полслова тем не солгав, мы пошли в редакцию и она, пьяная, глядя мне в глаза, повторяла: «Я тебя не боюсь, просто знай, я тебя не боюсь…» – и мне было смешно и горько: она думала, я играю, пугаю её, а я просто хотел быть собой, хотел любви и покоя, и она вновь стала моей, и мы снова в ЖК «Маэстро», и когда мы выходим из лифта, я замечаю, что головы музы нет на пожарном щитке, наверное, Марина Михайловна забрала её домой, но и дома у Марины Михайловны головы музы не видно, я спрашиваю, где она, «Не знаю, наверное, кто-то из соседей утащил» «Ты же поняла, что это от меня тебе?» «Конечно, сразу же» «Ну хорошо, надеюсь, вор прочитает моё послание на основании статуэтки» «А что там написано?» «"Я люблю тебя" другими словами».

Так что когда Александр Шилякин и Катя Яковлева впервые шагнули в редакцию, там была Марина Михайловна – позаимствовав реплику Животного из «Овердрайва» Сергея Иннера, я колко представил её как «свою основную девушку», понадеялся, что все поймут шутку, хотя было ли это шуткой в чистом виде, уже не знал: наши постоянные развалы-схождения истрепали мою душу, и я не понимал, что именно чувствую к Марине Михайловне и что я чувствую вообще, просто рядом с ней мне было хотя и трудно, но всё же легче, чем без неё.

Мы четверо дегустировали пинотаж в хумусии «Мамэлэ» на улице Некрасова, и с каждой секундой очевиднело: Марина Михайловна понимает комплексного велеречивого Шилякина ещё хуже, чем меня, и это непонимание взаимно: писатель и доктор, они слышат друг от друга слова, значение каждого из которых им известно, но они не могут применить цельную картину услышанного к собственному опыту, и головоломка не сходится, и я вижу, как они постепенно звереют внутри, осознавая, что сложить её нереально, Марина Михайловна – субъект иного мира, и мне сложно – а я люблю, когда сложно.

Поэтому я начал платить Альфа-банку, как мы и договорились с их ласковой звонильщицей, без процентов, через полгода, и каково же было моё удивление, когда вскоре я зашёл в личный кабинет и обнаружил, что должен им в два раза больше, чем было, – ласковая звонильщица меня обманула и от души навешала комиссионных, а когда я стал искать правду, суку умело покрыли её коллеги, и я поклялся, что прежде, чем отдам богу душу, обязательно сравняю с землёй их дремучую шарашку, когда твой враг организация, а не один человек, божественная пуля не поможет: если крохотный метеорит убьёт главу корпорации, ничего принципиально не изменится, а большая серия метеоритных убийств выдаст расследующим спецслужбам, что бог существует, но бог так не работает, это слишком толсто для него, здесь потребуется долгая последовательная филигранная война, и мне это по душе – Карфаген должен быть разрушен.

И как будто этого мало, одним восхитительным утром я обнаруживаю на своих яйцах что-то похожее на угри, но выдавить их не получается – с научным интересом отправляю дикпик Марине Михайловне, это не её специализация, поэтому ей, чтобы поставить мне диагноз, придётся ехать к Тане Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор, и пока Тани нет дома, а Мариша присматривает за её котами, она станет изучать её Большую Книгу Дерматологии – это Танина специализация, однако нельзя спрашивать Таню напрямую, ведь тогда станет ясно, что речь обо мне, и Таня не преминет высмеять мои половые органы, меня, наши с Мариной Михайловной отношения, её саму – так устроен мир телезрителей.

Пока Марина Михайловна искала возможность провернуть всё это, я посетил КВД, там мне не сказали ничего конкретного, но убедили, что мне не мешало бы вырвать эти штуки, в тот же день я выпил соточку бурбона, сел на край ванной и попробовал выдрать одну болячку щипцами для ногтей – было чудовищно больно, и я бросил это дело.

Каждый белый день вызывал меня на бой, а мир не просто шёл на меня войной, но и вручал мне всё своё оружие, требуя себя наказать, и я не отказывал ему в этом, я продолжал развивать начатые эпизоды «Сверхдержавы», но кроме того начал экспериментировать, ведь это не возбранялось: я написал большой сбой в приложении Альфа-банка, запустил новую волну царь-вируса, чтобы он скорей прошёл, а ещё создал душераздирающую историю о самосожжении главреда регионального СМИ у здания МВД с табличкой: «В моей смерти прошу винить правительство страны России».

Написанное сбывалось с поразительной точностью, хотя и не всё – думаю, там, где несколько авторов предлагали разные сюжетные повороты для одной и той же истории, заказчик, кто бы он ни был, выбирал наиболее интересный ему вариант.

По объёму выходящих в СМИ новостей я прикинул, что кроме меня над федеральной повесткой работают ещё тридцать или сорок писателей, вероятно, некоторые из них концентрируются на социальных историях вроде тех, когда подрались два водителя или голый наспидованный маньяк ломился в дверь вебкамщицы, другие сосредоточены на вопросах политики, культуры, науки, шоу-бизнеса, третьи усердно ткут полотно вооружённых конфликтов в сопредельных державах – никто не скучает.

Презрев недостаток информации, я делал своё дело, постепенно осознавая тонкие вкусовые оттенки происходящего: организация наняла подрядчиков вроде меня для создания текста, другая организация получает результаты этих работ, проводит редактуру, сводит в историях концы с концами, превращает черновики в чистовики – затем, возможно, передаёт третьей организации, о которой в первой организации могут даже не догадываться, и эта третья организация экспортирует материал в СМИ или – кто знает – сама устраивает описанные события в реальности, чтобы они в итоге попали в СМИ.

Но это были лишь догадки, я не знал, так это работает или нет, у меня не было никаких данных и возможности получить эти данные, я находился в неведении относительно того, как мой текст становится реальностью (вернее, новостями, которые мы привыкли принимать за реальность), и в этом было своё изящество, ведь так с меня снимали ответственность и позволяли писать искренне, никого не жалея – система как бы говорила: «Да, события в СМИ очень похожи на те, что ты описал, но ты не знаешь, как это работает, может быть, мы переписываем твой роман в новости, может быть, разыгрываем сцены с актёрами и записываем это на видео, может быть, опускаем текст в чан с волшебным зельем, поэтому тебе остаётся только выполнять свою часть дела, а другие выполнят свои, а может быть, это всё просто череда совпадений».

Я помню, как это случилось: работая над созданием новой главы «Сверхдержавы», я вдруг стал чувствовать океан – не имеющую личности, но живую, самодефрагментирующую, космического порядка систему, бескрайний тёмный океан хаоса, разбивающий волны о корабли и берега, разбивающий волнами корабли и берега, океан, у которого нет цели, он лишь исполняет свой танец, и он приглашает меня на танец, давая возможность проникнуть в себя усилием осознания того, как он, океан, существует – это был танец веры, нечто вроде прыжка веры, но в отличие от него не имеющее начала, конца и направления: танец начинался и захватывал меня, ввергая в экстаз, стоило мне поверить, что немыслящий океан приводит всё в движение – однако танец, а с ним и эйфория, прекращались, как только я начинал верить в то, что океана нет, а миропорядком управляют личности – заказчики моих заказчиков, группа влиятельных людей, может, даже не управляют, а просто развлекают себя, выбирая сюжеты из предложенных, поскольку все другие развлечения в мире уже просто не вызывают у них минимального эндорфинового выброса.

Когда танец прекращался, я начинал чувствовать себя исполнителем чужой воли, продавцом собственного таланта неизвестным, у которых неясные цели, но когда танец возобновлялся, меня преисполняло истинное блаженство: я ощущал себя частицей вечного целого, существующего вне жизни и смерти, времени и пространства, социума и природы, частицей, которая и является этим целым, той не раз воспетой в разнокультурных писаниях каплей океана, что стала осознавать себя не каплей, а самим океаном.

Поэтому в конечном итоге я выбирал океан – если поначалу мои сомнения то и дело вырывали меня из океана и возвращали на мелководье неприглядной реальности, то через один или два месяца я плавал в его исполинских глубинах уже практически беспрерывно, а мои сомнения лишь создавали на его поверхности лёгкую рябь, максимум – чуть заметные волны, освоившись в океане и в качестве океана, я стал думать о том, так ли уж необходимы моим героям постоянные страдания.

– Писистрат, – написал я, – могу я попробовать что-то более жизнеутверждающее?

– Такой вопрос мне тоже не в диковинку, – отвечал Писистрат, – попробовать тебе, конечно, никто мешать не будет, однако держись.

– Держаться?

– Да, скоро поймёшь, о чём я.

Это было зловеще, но мне понравилось, что меня действительно не ограничивают в творчестве, и я приступил: начал снижать количество страданий героев «Сверхдержавы», и результат эксперимента быстро привёл меня в ошеломление, выходила следующая картина: оппозиционер Нормальный выздоравливает после отравления ядом, президент страны Беларуси Ракошейко мягко, но эффективно подавляет все народные восстания, актёр Рефренов оказывается переведён под домашний арест за примерное поведение, и вроде бы всё гладко, однако неумолимо разворачивалась обратная сторона.

Отравленный Нормальный и, как следствие, реально существующий Нахальный – это большой инфоповод, с которым может работать масса людей и организаций, они могут обсуждать это, обвинять друг дружку, создавать новые и новые эмоциональные волны, задоря сознание телезрителей, долго, качественно, оригинально, ну а выздоровевший оппозиционер – это точка, за которой может быть только лишь новое предложение, которое продолжит историю с отравлением, или – новый абзац, где должно происходить уже новое событие, не менее интересное, запускающее цепочку последствий, а значит – новые страдания, в обратном случае я не могу добавить к тексту ни слова.

Подавивший восстания Ракошейко, а в реальности Лукошейко – тоже не прекращение страданий, а усиление их для всего народа страны Беларуси, в то время как прекращением страданий народа стала бы смена власти, которая может произойти только после смерти диктатора – но имею ли я право убить одного из своих героев, что об этом скажут заказчики, да и вообще, этично ли это – тут, читатель, ты можешь вспомнить главреда регионального СМИ, которую я отправил на самосожжение, и спросить меня, как же это так: главреда, да ещё и женщину, ты можешь вот так запросто убить, а обсуждая убийство диктатора, сдаёшь назад, – отвечу: главред регионального СМИ для меня просто не существовала, она была персонажем, которого я придумал, – конечно, потом, когда я увидел в новостях фото её тела, мне стало изрядно не по себе, но – лишь до тех пор, когда океан вновь меня не успокоил.

Что может быть проще, чем убить персонажа своего произведения, ведь любые совпадения случайны, гарантия два года, однако же вызвать с помощью этой семантической куклы Вуду, этой Тетради смерти, гибель персоны, которую, пусть и не лично, в одностороннем порядке, ты знаешь, оказывается гораздо сложнее – несмотря даже на то, что понимаешь: огромное количество людей выдохнет от этого с облегчением – однако выдохнет совсем ненадолго, ведь следующим в президентское кресло современные писатели едва ли посадят малоинтересного персонажа, так что скучать аудитории всё равно не придётся, а вот страдать – безусловно, да.

Отправленный под домашний арест Рефренов, а с ним и Ехремов – тоже удовольствие сомнительное, поскольку так актёр перестанет ощущать внешнюю тяжесть наказания, и совесть станет грызть его изнутри, что едва ли принесёт ему меньше страданий, уж скорее – гораздо больше, а если он совестливый человек, то и до суицида недалеко, в то же время массовая аудитория телезрителей станет недовольна решением суда, они посчитают реальной причиной смягчения наказания актёра взятки и кумовство – опять все страдают.

Я пробую так и эдак, вгрызаюсь в электронную белизну страницы, замаранную утлым чёрным текстом, которым я, наивец, пытался остановить колесо Сансары, и по моим щекам, впервые с тех пор, как я увидел поседевшего Татарина, катятся горячие слёзы, я плачу высокооктановым бензином, когда эта простая, но столь трудно постижимая максима восстаёт передо мной в первородной неумолимости: конец страданий – это конец всего.

Мне осталось признать: зло может исчезнуть с лица Земли только вместе с жизнью, а пока жизнь идёт, зло невозможно победить, оно всегда будет неотъемлемой частью яви, и всё, что ты можешь – это не дать злу уйти дальше себя, если достаточно расторопен, ты можешь обыграть зло и уберечь от него себя и близких, а если достаточно бессовестен – с выгодой и удовольствием покачаться на его тёмных волнах, сполна, впрочем, позже за то расплатившись, а в конце постараться унести побольше зла с собой в могилу.

Похмельной зарёй возвратясь в тело, я ещё раз перечитал написанное, сопоставил с жизнью и понял, что не могу сдавать такой непрофессиональный материал заказчику – это была моя безоговорочная капитуляция: интегрированная в явь, литература стала не панацеей, но орудием массового поражения, и я держал его в руках, не желая применять, но ещё меньше желая отдать его кому-то другому, ведь едва ли кто-то поступит с моими героями вернее, чем я: они мои дети, и я буду заботиться о них, истязая и лелея до конца.

– Спасибо, – написал я Писистрату, – теперь понятно.

– Надеюсь, ты в порядке, – ответил он. – Напиши, когда будешь готов продолжать.

– Я в порядке и готов продолжать.

– Хорошо, и получи у Иордании новые прототипы – необходим свежий взгляд кое на какие процессы, а твоих героев пусть теперь покрутит кто-нибудь другой.

– Договорились.

Вскоре я получил новые прототипы:

Военный корреспондент и писатель Макар Телевин.

Бизнесмен Евгений Прихожин.

Президент страны России Вдалимир Паутин.

Макар Телевин мне был понятен как персонаж: ведомый мной ранее актёр Михаил Ехремов некогда играл высокопоставленного халдея (которого потом задушили) в экранизации романа «Поколение Би» Виктора Белевина, одного из главных литераторов современности, а писатель Макар Телевин, судя по всему, был создан кем-то из моих коллег в качестве семантического злого близнеца, эдакий «Белевин телезрителя», «Теле Win» – военный корреспондент, выпускающий с регулярностью, достойной лучшего применения, серийные художественные книги на реальных событиях, восхваляющие культ смертельной битвы – и действительно телезрители, которые в целом читают крайне редко, читали книги Телевина с восторгом – я ввёл его в «Сверхдержаву» под именем Анвар Триленин.

Евгений Прихожин был не только предположительным владельцем ЧВК «Бах», но и владельцем холдинга, который построил и держал в управлении мегаскрёб Лямбда-центр, где находилась редакция «Современника» – это ещё не говорило о том, что «Современник» принадлежал к холдингу Прихожина, однако было вероятно, что непосредственное отношение к нему Прихожин всё же имеет, возможно, даже является одним из заказчиков текста, поэтому здесь предстояло действовать аккуратно – я ввёл его в «Сверхдержаву» под именем Арсений Похожин.

А вот идея писать о президенте страны России Вдалимире Паутине не вызвала у меня большого энтузиазма, зато вызвала много вопросов, сводящихся в итоге к одному: «В рамках какого абсурда возможно происходящее?», я задал его Писистрату и получил ответ: «Бедович, дорогой, не тушуйся, пиши, там разберутся», я спросил, не слишком ли велика ответственность для писателя, который и в журнале-то совсем недавно, а Писистрат ответил: «Если бы мы не были в тебе уверены, ты бы и Нахального с Лукошейко едва ли получил бы в первый же месяц работы, пиши, родной».

Президент Вдалимир Паутин уже был у меня в «Сверхдержаве» под именем Казимир Сутин, но детально я этого персонажа не прорабатывал, а теперь начал: Сутин у меня вышел человеком жёстким, большой внутренней крепости и опыта, а его трагедия (ведь без неё обойтись не мог даже он) заключалась в том, что окружение Сутина настолько опекало его, что в конце концов поместило в информационный пузырь, внутрь которого доходили только хорошие известия – в них, искажаясь, превращались даже известия очень плохие, и Сутин постепенно терял связь с реальностью, при этом имея непосредственную власть над львиной её долей, что делало его трагедию всеобщей.

Я выстроил между Сутиным и страной без преувеличения сексуальные отношения: царь-жрец, пришедший из глубинного народа, он удерживал власть ласковой железной хваткой, насиловал толпы выходящих на площади людей СТРАПОМОНом – однако массовых убийств и расстрелов не было, лишь чугунно-жёсткий, муниципально-гражданский секс, кончавшийся, впрочем, для иных тюрьмой, пытками или смертью по неосторожности – конечно же, сексуальные отношения президента и страны были метафорой отношений Ледовича и Марины Михайловны, которая отвергала Ледовича, раз за разом прогоняла его, но он любил её так сильно, что находил силы, чтобы, подобно президенту Сутину, с наглой ласковостью стоять на своём, опять и опять увлекал её красивыми словами и наконец, когда она доверялась ему и оказывалась на расстоянии прыжка, брал её, наматывал рыжие волосы на кулак и насиловал максимально жёстко, отыгрываясь за все предыдущие обиды и расставания навсегда, за все причинённые несправедливость и боль – изнежив, уничтожал, а ей это поначалу каждый раз нравилось, а потом снова надоедало – тогда она вновь прогоняла его, и цикл начинался заново под многотысячеголосый рёв народа и сирен на площадях сверхдержавы.

«Мир хижинам, война дворцам!» – скандировали зацелованные плетьми толпы, и книга получалась страшной и красивой, подчас я даже жалел, что роман выходит в свет не под моим именем и не в виде издания, а в виде новостной повестки, за которой едва ли кто-то, кроме посвящённых, мог видеть возможность авторства, и конечно, я как мог подливал в историю мёда: удивлял посетителей зоопарков размножением панд в неволе, давал спектакль «Горбачёв» в Театре наций, прекращал огонь между Азербайджаном и Арменией, но я не мог перестать вращать маховик Сансары: жительница Урала морила голодом новорождённую дочь и полгода держала её в шкафу, новосибирский полицейский задушил трансгендерную женщину на почве ревности, Азербайджан и Армения обвинили друг друга в нарушении перемирия и возобновили огонь.

Наблюдая за мировой новостной повесткой, я гадал, создаётся ли она, как и федеральная, писателями, и существуют ли международные организации, выбирающие лучшие произведения для мировой арены, вновь и вновь я вглядывался в эту бездну, но она лишь отвечала мне чем-нибудь вроде: «В возрасте шестидесяти пяти лет умер Эдди Ван Хален».

Скорбная осень две тысячи двадцатого сменялась беспощадием остроконечной федеральной зимы, шквал боли в новостях не утихал, в СМИ MZDA писали: «Ну ничего, в будущем году всё точно будет хорошо», – и я печально хохотал, усыпая пеплом очередной вечер, застывающий в форме Литейного проспекта – но вот является моя целительница, девочка-панацея, чем она меня порадует, как облагодетельствует – скинув одежду, но лишь верхнюю, Марина Михайловна сообщает с недовольством:

– Контагиозный моллюск!

– Если ты об ужине, то я не ем живых существ, ты же знаешь.

– Я о пупырышках у тебя на яйцах.

– Бля.

– Да.

– И что с ним делать?

– Пока не могу сказать, посоветуюсь с коллегами.

– Хорошо, я подожду.

– Половая гигиена очень важна для меня.

– Конечно, милая.

– Нет, я имею в виду – очень.

В эту ночь близости не бывать, Марина Михайловна – девочка-чистота, малышка-санитария в каждой мелочи, особенно когда речь о её теле: её лоно благоухает, как свежайший пион, все её дырочки чисты, как у дочери министра гигиены, она совершенная форма жизни, созданная господом для того, чтобы я мог забыть обо всём, что в мире ненавижу, чтобы, кончая, я получил несколько мгновений истинной пустоты, стоящие всех каждодневых мытарств.

Конечно, сама мысль о том, что я мог передать Марине Михайловне какую-то земную половую инфекцию, была для неё оскорбительна, но я решил быть с ней честным, и она это оценила, не стала устраивать драм, а стала помогать разобраться – это было добрым знаком, но так продлилось недолго, Марина Михайловна написала мне:

– Выяснила несколько моментов, первый: контагиозный моллюск – заразное контактное заболевание, отсюда закономерный вопрос, от кого ты его подхватил, второй: прилагаю ниже [к сообщению прилагается документ с подробнейшими методами деструкции заболевания], третий: в районном КВД по ОМС тебе гипотетически должны его убрать, четвёртый: меня пронесло, и я пока не знаю, как, но рисковать больше не стану, мне хватает других проблем, займись этим, пожалуйста, это не шутки – и ты бы не хотел немножко прокомментировать ситуацию?

– Маришамихайловночка, – отвечаю я, – рад, что ты не заболела, знай, что я уже был в КВД, хотя тебе и не говорил, и доктор сообщил, что это лечится, но вообще ничего не сказал о том, что это венерическое заболевание и что мне стоит оповестить партнёра, и я подумал, что если доктор об этом не говорит, то и спрашивать его глупо, разве нет?

– У меня есть довольно чёткое мнение, подкреплённое словами знакомых дерматологов, что моллюска этого ты поймал в чужих постелях, и хуй бы с ними, с чужими постелями, но я так много раз говорила тебе о рисках, которых опасаюсь в своей постели, что вся картина не укладывается в моей голове, я не злюсь и не обижена – я как-то жутко разочарована в нас обоих.

– Милая, я не знаю, почему врач не сказал мне об этом, здесь, похоже, могут быть разночтения, и в том документе, что ты мне прислала, – я уже ознакомился – написано, что это заболевание передаётся в первую очередь половым путём, а «в первую очередь» – значит, не только им, так какими ещё путями может передаться одиозный кальмар?

– Контагиозный моллюск!

– Да похуй!

– Мне неинтересно воображать, что ты попал именно в тот ничтожный процент людей, кто мог подхватить моллюска не через секс, и мне кажется очевидным, что встречаться нам явно больше не стоит, однако на всякий случай уточню это, чтобы не было неловких ситуаций: мы расстались навсегда.

– Это несправедливо, ведь если даже ты, будучи врачом и узнав от меня про мой недуг (а ты, конечно, о нём узнала первой), не задумалась о том, что он может вируситься половым путём, то почему ты считаешь, что я, не будучи врачом, должен был об этом задуматься, тем более после того, как мне об этом не сказал врач КВД, выходит, мы расстаёмся навсегда из-за твоих домыслов относительно моей половой жизни и моего отношения к этому вопросу – давай, пока не поздно, засчитаем это как слишком резкое движение, потому что оно слишком резкое даже для тебя.

– Я переживаю из-за того, что ты принёс заразу в нашу постель, меня не интересует, с кем и когда ты мог переспать, меня волнует, что ты мог переспать с кем-то без контрацепции, а потом – и не единожды – со мной и не сказать мне о том, что у тебя были другие половые партнёры.

– Так, погоди, родная, откуда ты знаешь, что я с кем-то спал без контрацепции, откуда эти сведения, не считая домыслов?

– С твоих слов и с твоих яиц!

– Как это с моих слов, если я не подтверждаю, что у меня были другие женщины, и ещё раз акцентирую твоё внимание на том, что кальмар передаётся «в том числе» через секс, так почему ты сконцентрировалась именно на этой версии?

– Сколько раз ты мне говорил, что не пользуешься контрацепцией, хочешь сказать, что ты, взрослый здоровый мужик, потёр бёдра чужим полотенцем, и всё?

– Не пользуюсь, именно поэтому я крайне разборчив в выборе половых партнёров, но дело не в этом: если уж ты заводишь такую беседу, то стоило бы спросить, когда и с кем я спал.

– Мне неинтересно, с кем ты спал, я тебе просто не верю.

– Так дело именно в этом, интересная ты морковочка: я тебе просто не верю, потому что придумала себе причину не верить, поэтому я тебе предлагаю несколько дней передохнуть и не говорить мне слов, после которых будет сложно возвращаться назад, а потом мы встретимся и поговорим как взрослые люди, пожалуйста, давай хотя бы под Новый год не будем расставаться навсегда, давай уже в январе – вот в январе, если захочешь, расстанемся навсегда, я уверен, найдётся какая-нибудь хорошая причина.

– У меня есть чем заняться и без выяснения твоего полового анамнеза, а домыслов у меня нет, зато есть дерматологи, знакомые с моллюском и статистикой его распространения, и я сегодня в групповой чат, где все а) врачи, б) мои знакомые, в) взрослые люди, написала сообщение про твоего грёбаного моллюска – без имён и оценочных суждений, с конкретными вопросами, что это, откуда это, как быть – они же А и Б связали моментально, я даже не смогла бы солгать, я подверглась такому жёсткому прессингу, что каток, трамбующий асфальт, покажется массажным роликом с силиконовыми пупырышками, мне подробнейше объяснили, что моллюск – это заболевание шлюх и их любителей, что мужик меня наебал, ни во что не поставил, вытер об меня ноги, нассал мне на голову, насрал мне в рот, что я идиотка, имбецилка, дура петая, тупая овца, что я неизвестно чем напичкана, что я теперь чуть ли не прокажённая и нерукопожатая, без справки со мной из одного бокала никто не выпьет и сдохну я в рыданиях где-нибудь в углу бюджетного отделения вспомогательных репродуктивных технологий, потому что сама не смогу зачать и выносить ребёнка из-за хронических венерических заболеваний, на фоне чего я начну сходить с ума и разрушать свою карьеру и жизнь, уж они таких немало видали.

Так устроен их мир.

– Блядь, милая!

– Что?!

– Теперь понятно, в чём дело, ну хорошо, тогда скажи, что бы ты ответила, если бы узнала, что я не спал ни с одной женщиной, кроме тебя, до того момента, как у меня появился моллюск.

Знаю, конфидент, ты думаешь о Талико, но если ты читал внимательно, то знаешь, что я не входил в неё – да, мы лежали в одной ванне, и мы вытерлись одним полотенцем, и занимались петтингом, и тем не менее я думаю, что эта славная, рассудительная, а главное, долгое время состоявшая в браке и верная мужу женщина не могла преподнести мне такой подарок.

– А ничего бы я не ответила, Бедович, нет у меня ни сил, ни желания ещё хоть минуту этого дня, этой недели и этой жизни тратить на вот это всё, так что прощай.

– Милая, а представь себя в моём положении: я тебе сообщаю, что все мои коллеги говорят, что я величайший мудак из когда-либо живших, потому что тебе верю, и я тебя начинаю упрекать в том, что ты ебёшься с тучей других мужиков и принесла венерическую болячку, в то время как ты не ебёшься с тучей других мужиков, а потом я тебя начинаю обвинять в том, что ты не только ебёшься с тучей мужиков, но ещё и пиздишь мне, что не ебёшься с тучей мужиков, потому что мои коллеги говорят, что ты насрала мне в рот – как ты себя при этом почувствуешь?

– Отъебись!

– Нет, не отъебусь, а твои коллеги, которые так о тебе отзываются, – приведи меня к этим коллегам или их ко мне, давай я покажу им свой хуй и мы потолкуем с ними о том, с кем я спал, а с кем нет, у меня совесть чиста, как родниковая вода: перед собой, перед тобой и уж точно перед твоими ёбнутыми коллегами!

– Как мне это остопиздело – всё, прощай!

– Мариша, – я не мог уняться, – может быть, тебе пора начать вести дневник, потому что, по-моему, то, что происходит между нами каждый раз, у тебя в памяти не откладывается: ты меня бросала с причиной, ты меня бросала без причины, сейчас причина якобы веская, ты снова говоришь обидные слова, веришь, что я тебя наёбываю, что я пошёл ебать шлюх, не предохраняясь, а раз не признаю этого, то я ещё и лжец, и каждый раз на протяжении двух лет я возвращаю тебя невообразимыми усилиями, чтобы просто ещё раз, например, заразить моллюском (и всё никак!) либо чтобы дать тебе причину быть осмеянной коллегами (здесь я преуспел!), что же я выдумаю дальше – невероятно!

– Да ты лучше всех: умный, осознанный, адекватный, терпеливый – не возвращай меня больше, пожалуйста.

– Мариша, детка, спи, прошу, сегодня уже ничего лучше ты мне не скажешь, напиши, как выйдешь из противофазы.

– Хорошо, – к моему удивлению, ответила Марина Михайловна.

Я изучил документ с планом деструкции болезни, смирился с неизбежным, пошёл, сел на край ванны и стал выдирать у себя кальмаров ногтевыми кусачками – на удивление, в этот раз было куда легче, потому что я знал, что других вариантов нет: я просто выдрал уёбков и полирнул фукорцином – причинять боль своим яйцам таким образом было странно, зато отвратительно, было много крови, она капала и капала на линолеум, а я сидел и продолжал крушить свой пах металлом.

Почти через сутки Марина Михайловна прислала весть:

– Я хочу извиниться за то, что необоснованно обвинила тебя в безответственности, это было в высшей степени грубо, и когда утихли страсти, я осознала это в полной мере, о своих словах не жалею, но по отношению к тебе я повела себя необдуманно, меня придавило плитой социального осуждения, под которой я больше времени и сил потратила на то, чтобы разораться, вместо того чтобы холодно оценить ситуацию и понять, что там каждый кричал про свою боль, ко мне и тем более к тебе всё это не имело отношения, извини, что я поставила тебя в такое положение.

Это было одно из лучших сообщений, что я получал от Марины Михайловны, это был просто прорыв – я понял: что-то теперь может быть иначе, я ответил:

– Извинения приняты, рад, что у тебя заняло довольно мало времени то, чтобы выйти из противофазы.

– Я не вышла из противофазы, я просто не люблю невоспитанных истеричных людей и не хочу ими быть.

Я рассказал Марине Михайловне, как победил кальмара.

– Рада, что ты расправился с недугом, тем более таким стильным дедовским способом, и спасибо, что в очередной раз проявил великодушие, и это не сарказм, очень устала, доброй ночи.

– Спасибо, Маришамихайловночка, я надеюсь, что тебя недуг действительно не коснулся, как этот, так и какой-либо ещё, желаю тебе приятных сновидений, и напиши, пожалуйста, когда выйдешь из противофазы.

Марина Михайловна вышла из противофазы на будущее утро, мы тепло пообщались и не расстались навсегда, я чувствовал, что наконец понял, как жить, а уже через несколько минут я понял ещё кое-что, а именно – что потерял обоняние: кофе, виски, мандарины – всё перестало пахнуть: меня настиг царь-вирус.

– Пока не получишь отрицательный результат, не дыши на пожилых людей, – сказала Марина Михайловна, – есть рекомендации оставаться в самоизоляции, но опыт говорит о том, что не все заболевают после контакта с инфицированным, даже если спать с ним в одной постели.

– Я не могу рисковать здоровьем своих шлюх, – ответил я, – особенно пожилых.

– Это похвально.

Я вызвал врача, докторка пришла сексапильная, может быть, Маринамихайловнина однокурсница, пока мы были одни, мне хотелось её изнасиловать, но я не стал, потому что любил Марину Михайловну и болел, так что сдал мазок, царь-вирус подтвердили, выписали мне всеразличных лекарствий, и я стал лечиться, а Марина Михайловна – закрывать сессию, мне приходилось работать каждый день, я подыхал, но работал в постели, чтобы всё не ёбнулось, мне нельзя было отходить от компьютера, нельзя было видеть Марину Михайловну и людей вообще, у меня было ощущение, что я сижу в карцере или ШИЗО, я больше не мог набирать текст пальцами, они меня не слушались, у правой руки появился туннельный синдром, я отправил Марине Михайловне голосовое сообщение, желая доброго утра, и получил ответ:

– А что у тебя такой голос, как будто ты кончаешь и умираешь одновременно?

– Мне плохо, я стараюсь расслабиться, чтобы мне не стало еще хуже.

– А тебе плохо, потому что у тебя в горле першит, температура и ты неважно чувствуешь себя физически или потому что тебя накрыло?

– Всё в кучу и заправлено предновогодной апатией.

– Закинься на ночь двумя таблетками ибупрофена, спать будешь как убитый, утром не сразу вспомнишь, кто ты такой.

Меся грязный снег Литейного, я пошёл в аптеку и купил, что велела Марина Михайловна, заодно попросил витамин С, важная аптекарка на это сказала: «О этот витамин C, вы знаете, у нас есть новый витамин C, подороже, в шипучих таблетках, вот этот витамин С – это всем витаминам C витамин C», – а я сказал: «А вот этот витамин С, который я хочу купить, – он что, не витамин С?», – а она: «Ну витамин C, конечно, но там в пачке дай бог суточная доза», – а я ей: «Вот и славно, дайте пять, буду трескать пачку в день».

Ночами я метался в жаровом бреду, лечь спать – значило вступить в схватку с царь-вирусом не в материально-телесном срезе, где мы с ним были далеко проэволюционировавшими обезьяной и одноклеточным, а на территории мира идей, где из нас, бесплотных, побеждал не сильнейший, а обладающий совершенством концепции, царь-вирус стремился превратить меня в себя, распространить себя через меня, для этого ему необходимо было хитростью и ужасом подавить мою волю и подчинить себе моё сознание, заставить меня поверить, что это конец для меня и мой единственный способ выжить – это стать царь-вирусом, он был дьявольски опасен и натренирован, этот ебучий пришелец из другого измерения, но и я был не промах и в конце концов, изучив его тактику и смекнув, где его слабые места, вооружился пылающим мечом любви к Марине Михайловне и навалял им мутанту как следовало.

Я убил царь-вирус – и точка.

Заболеваемость царь-вирусом в стране России на будущий же день начала падать, согласно всем СМИ, – если бы царь-вирус убил меня, то страны России и человечества вскоре бы не стало, а так – Саша Шилякин и Катя Яковлева объявили о том, что переезжают в Петербург, чтобы делать Русский Динозавр вместе со мной офлайн, и я почувствовал долгожданный вкус нового уровня, когда-то тогда мы и выпустили новую книгу Эриха фон Неффа «Горячие агентессы французской полиции Фрида и Гитта распутывают пять дел».

Близился Новый год, и мы с Мариной Михайловной наконец могли встречать его вместе, поскольку не расстались навсегда, и впервые с того момента, как я заболел царь-вирусом, Марина Михайловна пришла ко мне после кухонных посиделок с «мальчишками» – её наставником и коллегами – это было католическое Рождество, я как раз досмотрел фильм «Счастливого рождества, Мистер Лоуренс» с Дэвидом Боуи и себя чувствовал соответственно, «Марина Михайловна, – сказал я, – давай будем встречать этот Новый год вместе?» «К сожалению, не могу, – отвечала доктор, потупив взор, – я ангажирована», конечно, она была ангажирована своей второй семьёй, конечно, они поедут на их машинах далеко за город, на заснеженную двухэтажную дачу, будут там готовить и есть прекрасную еду и угощаться хорошими винами, конечно, Марина Михайловна будет на третий день рыдать на полу кухни в роскошном бело-голубом платье, словно героиня романа «Текущая в изгнании», обнимая бутылку просекко, рыдать от одиночества, скуки и проблем в наших отношениях, которые мы на этом фоне разовьём, а Таня Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор увидит это, подойдёт, сядет рядом с ней, обнимет и скажет: «Ну-ну, Мариша, всё будет хорошо, у тебя ведь есть я», – и Танина мама увидит это и скажет: «У тебя есть все мы, Мариша, не переживай, всё будет хорошо», – или другую подобную бессмысленную еботню, а потом они зашлифуют всё это как раз подоспевшим английским кексом, и, конечно, отец семейства позовёт Марину Михайловну в свой отделанный дубом кабинет с сигарами в глобусе и станет поить её бренди и рассказывать, как он добился успеха: сначала у него были одни штаны и две рубашки, потом он взял кредит (а времечко было – мама не горюй!) и вложился в небольшие морские перевозки, а потом в средние морские перевозки, а потом в крупные морские перевозки, а потом в очень крупные морские перевозки, а потом в охуеть до чего, мать его, крупные морские перевозки – и всего этого могло бы не быть, если бы Марина Михайловна просто отказалась туда ехать или взяла бы меня туда с собой на правах своего мужчины, но она не могла отказаться туда ехать, потому что любила эту семью и этот мир гораздо больше, чем меня, и она не могла взять меня туда с собой на правах своего мужчины, потому что считала меня недостойным этой семейки целестиалов: слишком бедным, слишком непредсказуемым, слишком Бедовичем, «Я люблю в тебе те качества, – говорила она, – что были в моём деде: ты несгибаемый, уверенный в себе, никогда не сдаёшься, не боишься трудностей», но это ничего не меняло, потому что в конечном итоге я был в огне, я полыхал в неистовом гигантическом пламени сбывшейся мечты Сергея Иннера: Русский Динозавр в крепнущем исполинстве с хрустом расправлял молодые хрящи своих шей и крыльев, и я должен был отдавать все свои время, силы и деньги этому сверхъестественному явлению, не ожидая ничего взамен, жертвуя каждым днём, лёгкостью общения и простотой отношений с Мариной Михайловной, о чём она была осведомлена и даже говорила, что гордится мной, но осознать суть явления всё же была не в силах, ей был понятен только язык спокойствия, достаточности и счастья здесь и сейчас, и я не мог упрекать её в этом, ведь она была достойна всего самого лучшего, «Ладно, – сказал я, – позволь мне прямо сейчас ангажировать тебя на будущий Новый год» «Почему нет», – с приятной лёгкостью согласилась Марина Михайловна, и мне стало лучше, но я всё же плеснул себе полстакана бурбона и выпил, чтобы унять остатки горечи, а потом достал и вручил Марине Михайловне подарок: тонкие пальчики срывают алые банты, вскрывают пастельно-розовую упаковку, извлекают раритетную нотную книгу произведений Сергея Рахманинова, Марина Михайловна в восторге: «Боже, где ты её достал?!» «Ну я знаю людей, которые знают людей…» «Боже, это лучшее, что мне дарили в жизни!» – такого эффекта я не ожидал, ну хорошо, что-то я сделал правильно, я тушу свет и ложусь в постель с Мариной Михайловной, стараюсь заснуть, но вижу, как она долго-долго лежит и смотрит на меня глазами, блестящими отсветом ёлочной гирлянды, чистыми, грустными и будто что-то узнавшими о любви, никакие мои самые искренние слова так не действовали, но раритетный, поддерживающий её увлечение фортепиано, материальный предмет, который я подарил ей, что-то меняет – так устроен их мир – однако на решение Марины Михайловны встречать Новый год с её второй семьёй и без меня никакие подарки влиять не могут, это и так понятно, «Счастливого рождества, мистер Бедович».

Порнографически вымотанный, отверженный, в пьяном делирии я до последних часов декабря писал новую главу «Сверхдержавы», Новый год встретил в одиночку с бутылкой виски и завещанным Сергеем Иннером к ежегодному просмотру фильмом «Рок-волна» Ричарда Кёртиса, оставался всего год до того года, который мы с Мариной Михайловной должны были встретить совместно, Земля вращалась в космическом мороке с достоинством, степенно, бесшумно, Литейный проспект утопал в снегах, рандомные люди и машины превращали их в слякоть, машины снегоуборки выгребали слякоть и волокли бог знает куда, я, чтобы не видеть этого, перечитывал роман «Это я, Эдичка» Лимонова, страшнейшую книгу об огромной разрывной любви, и мне легко было представить её героиней Марину Михайловну, а себя Эдичкой, брошенным ей, пока она втирается в жаждущее её высшее общество и ебётся с богатенькими мальчиками, и пока она нюхает с ними кокаин, я нюхаю её трусики и мастурбирую, с отчаяния делаю минет бездомному афроамериканцу, до последнего верю в любовь, не просто верю в неё, но испытываю её постоянно, изо всех покидающих меня сил, дышу любовью, как единственным сущим, отдаюсь на её волю сквозь весь ужас, ставлю на кон ради неё всё, что у меня осталось, и больше – и до чего же далеко этот опасный танец с любовью к женщинам завёл самого Лимонова: в конечном итоге он полюбил как женщину страну Россию и с упоением сошёл с ума, как поезд с рельсов, от этой федерального масштаба страсти – как и многие, бросившие свои жизни мелким жемчугом к ногам великой злой красотки.

Невредимой Марина Михайловна возвращается с дачи, мы видимся в редакции на христианское Рождество, лепим пельмени, приходят гости, в том числе Арчет со Знаменосицей, но гости быстро расходятся, и когда мы с Мариной Михайловной остаёмся вдвоём, мы смотрим фильм «С широко закрытыми глазами» Стенли Кубрика, и до чего божественна Николь Кидман, почти как Марина Михайловна, которая, впрочем, цокает и вздыхает весь фильм: «Какая тягомотина, неужели нельзя быстрее», – она не привыкла к искусству медленного темпа, ей всегда завтра рано вставать, её скорость жизни задана каким-нибудь графиком муниципарного депуталитета, мы засыпаем, слегка рассорившись, меня спасает чтение романа «Школа для дураков» Саши Соколова.

Пушкин, в озёрах прохлаждаются лебеди и кряквы, трещит под весом собственного величия Екатерининский дворец, отель с баней, в которой только мы вдвоём с Мариной Михайловной да в предбаннике зачем-то плазменный экран с концертом Ольги Арбузовой в Олимпийском, в едва заметном сценическом нижнем белье Арбузова делает минет своему микрофону, публика в царь-вирусных масках, они смотрят на Арбузову, пританцовывают и хлопают в такт, но глаза над их масками настолько пусты, что я начинаю проваливаться в эти глаза через телеэкран, и я бы погиб в вакууме этих глаз, если бы Марина Михайловна не привела меня в чувства нежнейшей фелляцией, мы уже у нас в номере, и спинка нашей кровати обита нетёсаными сосновыми досками, в которые я вколачиваю Марину Михайловну, и у нас есть выход на крышу, чтобы там по колено в снегу полуголыми курить, врубаясь в Пушкинскую ночь, а перед сном «Экзистенция» Дэвида Кроненберга и, как следствие, разговоры о вечном самоубийстве бога – Марина Михайловна растёт в понимании киношедевров медленно, но верно.

Зубробизонов и лошадей кормим в заповеднике яблоками и морковью, ищем тропы в морозно-солнечном лесу, и Марина Михайловна так незабываема с уютным термоском африканского шираза, и вокруг ни души, и под её ножками мягко поскрипывает волшебная неспешная зима, а в городе тем временем снегоуборочную технику и ментов в тяжёлой амуниции уже выгоняют в центр и перекрывают Невский проспект, чтобы даже подумать невозможно было о выходе на митинг в поддержку Нахального, которого волей очередного писателя (возможного, нового, ещё не знающего, что его текст станет реальностью) только что посадили в тюрьму – что творилось в Москве, даже представить трудно, я слышал, большинство москвичей даже окончательно забыли, что жизнь – это сон во сне.

Топча метельные крутни, мы с Мариной Михайловной гуляли в центре Петербурга и захотели попасть в Армянскую Апостольскую церковь на Невском проспекте, но выход на проспект был перекрыт чёрными космонавтами, а близ заграждения стояли полицейские в земной форме: в бушлатах и шапках – это были те полицейские, которым полицейские наборы от Деда Морозного понравились, и они захотели быть полицейскими всю жизнь, я пошёл к ним, чтобы спросить одного, надолго ли перекрыли, а Марина Михайловна начала тянуть меня за рукав, чтобы я не подходил, и вот что меня удивляло: много лет она работала государственным врачом и при этом боялась других служащих государства, может, думала, что мент дубинкой меня огреет за вопрос или что нас повяжут обоих как повстанцев, а я на государство никогда не работал, но считал, что вполне могу поговорить с ментом, потому что ничто не мешает мне как гражданину задать ему вопрос, а ему мне ответить: к любому как к равному – кто не считает себя равным, тот сам себя выдаст и о том пожалеет.

В стране России одни боятся государства на всякий случай и обходят ментов стороной, а другие не боятся его настолько, что их в итоге увозят в обезьянник или острог – те, что обходят ментов стороной, боятся стать нарушителями, чтобы не потерять свободу, нарушители же, напротив, боятся стать теми, кто обходит ментов стороной, чтобы не стать безучастными, чтобы иметь гражданскую позицию – в итоге все они не живут: ни боящиеся ментов, ни боящиеся убояться ментов, ни сами менты – все они в ловушке ума, в смежных камерах Чёрной Железной Тюрьмы, и мне кажется, я начинаю понимать, как всё работает, как устроена страна Россия в частности и мир в целом, только мне очень сложно передать это понимание кому-либо и объяснить, что гражданской позиции мало – чтобы жить в стране России, необходима, прямо как в квантовой механике, гражданская суперпозиция.

Очень важно, что Марина Михайловна доктор, это научило меня пересмотреть концепцию отношений с миром вообще: когда ты воин, ты борешься и обязательно порождаешь зеркальный ответ, такого же воина, банду, ополчение, армию – чтобы увидеть, как это происходит, просто упрись одним своим кулаком в другой и дави ими друг в друга или подойди к зеркалу и упрись в него руками, постарайся одолеть своё отражение, посмотрим, кто кого, но быть доктором – это другое, это значит не бороться с проблемой, а лечить болезнь, не искать и создавать врагов, а оздоравливать друзей, оздоравливать врагов в друзей, не пытаться изменить мир борьбой и борьбой с борьбой, а исцелить его, избавить от древней и тяжёлой духовной эпидемии, по сравнению с которой царь-вирус – всплеск заболевания ветрянкой в детском саду.

Я вижу, как самолёт пишет белым следом на всё небо слова: «Враг моего врага – не обязательно мой друг», наблюдаю, прикуривая сигарету о сигарету, как эти слова безвозвратно растворяются в небесных хлябях, думаю о тех немногих, кто успел прочитать их и понять, и насколько сильно эти слова повлияют на их жизни, и я думаю о том, что если пилот, завершив эту фигуру, спикирует и погибнет, то эти слова прочитают на порядок больше людей – потому что это инфоповод.

Если пилот будет в смешном капюшоне – то на два порядка.

Пилот знает: если в твоём районе делят власть две банды, очерняют друг друга, средь бела дня устраивают перестрелки, ты можешь примкнуть к одной из банд и сражаться против другой, можешь уехать, а можешь остаться и позаботиться о том, чтобы их разборки тебя не касались – не все живут здесь, чтобы сражаться в банде, хотя бандитам этого и хотелось бы, такова их реальность, но ты можешь жить в своей реальности, той жизнью, какой хочешь и способен, а не той, которую хотят выбрать для тебя бандиты, даже если они утверждают, что их реальность единственная, что они имеют власть над тобой и что быть вне банды постыдно.

Думая так, одним утром я делаю зарядку в редакции с чрезмерным усердием – у меня заклинивает спину в районе лопатки, и я падаю где стоял, это какой-то новый уровень боли, я не кричу, а пою – должно быть, топор в спине ощущается именно так, и ещё – это самое дикое – когда я пою от боли, меня прорывает на смех, и чем сильнее я пою, тем сильнее одновременно смеюсь, будто у меня повреждён некий смеховой нерв, я с трудом добираюсь до стола и пишу об этом спасительнице.

Марина Михайловна наказывает не лезть в горячую ванну, чтобы воспаление, если это оно, не растащило, и сообщает, что после работы приедет ко мне и привезёт мне снадобий, еды и пива, и это так приятно знать, и она приезжает и делает это, и она делает мне укол чего-то спасительного в задницу, становится легче.

Марина Михайловна настолько поверила в нас, что наконец согласилась познакомить меня с Таней Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор и её мужем – заново, как будто того вечера не было, и поехать куда-нибудь с ними вместе: на базу отдыха или горнолыжный курорт, и это может быть прорывом для меня, наконец-то у меня будет шанс показать, что я не тот парень с одной жухлой розой, которому нужно поссать, а толковый человек, однако за неделю до поездки всё отменяется, что-то у них там не срослось, помню, как Марина Михайловна сказала мне:

– Таня считает, что я для тебя – удобный вариант.

– Разумеется, – отвечаю, – ты самая удобная девка, какую я знаю, поэтому я и люблю тебя, я думаю, люди вообще сходятся только в том случае, если они обоюдоудобны.

– Вот у тебя вечно на всё есть ответ!

– Это плохо?

– Хорошо, но ты передёргиваешь.

– Да нисколько!

– Как я устала от этого всего!

– От чего, милая, от того, что, когда у нас всё хорошо, тебя это начинает злить?

– От твоих вечных слов, в которых ты всегда прав.

– Но что поделать, если я обычно прав, не могу же я ошибаться нарочно.

– Мне не это нужно, понимаешь?

– А что, милая, что тебе нужно, скажи хоть раз, я уже всё перепробовал, скажи, а то я вот-вот поверю, что ты сама не знаешь, что тебе нужно.

– Я знаю, что мне нужно, и говорю, просто ты меня не слышишь.

– Скажи, может, теперь услышу.

– Хочу, чтобы всё было просто.

– Так всё просто.

– Нет, не просто.

– А что не просто?

– Да то, что мы выясняем отношения вместо того, чтобы быть в них.

– Так давай перестанем выяснять.

– Как перестанем, так и начнём.

– Так давай больше не начнём.

– Так просто у тебя всё, прямо не могу!

– Ну ты же хотела, чтобы всё было просто!

– А мне не нужно, чтобы ты делал всё, как я хочу!

– А что тебе нужно?

– Чтобы кто-то из нас был мужиком!..

Весной в Петербург наконец переезжают Саша Шилякин и Катя Яковлева, они снимают трёхкомнатную квартиру в укрытом зеленью районе сталинок близ Новочеркасской, Катя теперь каждое буднее утро приезжает в редакцию на велосипеде, а Саша появляется ближе к вечеру, мы проводим вместе много времени – гуляем, посещаем бары, я люблю их двоих и бело завидую им как одной из самых гармоничных и влюблённых друг в друга пар, которые я знаю.

В то же время в Чтиво приходит социальный инвестор из подписчиков – Михаил, айтишиник из Москвы, он читает буквально все наши книги, с основания издательства, он увидел наше предложение (вложись в Чтиво, получи назад вклад с процентом и новыми изданиями в подарок) и тут же отреагировал, мы договариваемся, что он приедет в редакцию познакомиться и привезёт наличными сто тысяч, вместо этого он привозит двести тысяч, это молодой человек с пытливым искренним взглядом и убранными в хвост волосами, я впервые вижу его, а он просто кладёт мне на стол эту кипу наличности, мы подписываем символический договор и немедленно запускаем в печать одну из первых культовых книг Чтива, мистический роман «Белый цветок» Николая Старообрядцева.

Марина Михайловна пару дней гостит у своей сестры в Москве, и вечером, когда я должен встретить её на вокзале, я пишу ей:

– Козка-стрекозка, буду тебя обнимать, пока не скажешь номер поезда и вагона.

– Семьсот восемьдесят, семь, – мне сразу же ответ.

– Ты что, наобнималась? – удивляюсь я.

– Это чтобы отнять у тебя минимум времени, оно ведь самый ценный ресурс.

– Это что, киска-шипучка? – так я называю её, когда понимаю, что она не в настроении.

– У меня тут кисок нет, может, у тебя?

– У меня есть, ты.

– Может, тебе не стоит меня сегодня встречать, а то поцарапаешься ещё.

– Мариша, напомню три главных слова: ты чё блядь?

– Хуй через плечо.

– Ты у меня, Мариша, такая Белоснежечка.

– Нравится меня нервировать?

– О чём ты?

– Наслаждаешься?

– Нет, правда, я должен понимать, о чём речь?..

Да потому что насколько бесстыже твоё сердце – я не понимаю, что происходит, и не иду встречать Марину Михайловну, а остаюсь в редакции сочинять дальше страну Россию и пить бурбон, мы не видимся и не общаемся несколько дней, и только в следующую субботу я понимаю, что нужно что-то делать, иду и покупаю доктору Марине подарков – топовой косметики для кожи, она такое любит, я еду к ней, открываю парадную домофонным ключом – ключи от квартиры Марины Михайловны остались у меня с прошлой нашей встречи, когда она рано уехала на работу, а я спал, – я звоню в дверь, Марина Михайловна не открывает, звоню ей на телефон, ответа нет, остаётся лишь открыть дверь ключами Марины Михайловны, но я предчувствую, что она дома и сейчас она зла на меня, она в противофазе, и если сейчас я открою дверь её ключами, будет взрыв, она сочтёт это посягательством на личное пространство в критический момент, однако ничего не поделаешь, я вставляю ключ в скважину и начинаю медленно поворачивать, за дверью быстрые шаги, Марина Михайловна распахивает дверь, она завёрнута в полотенце, мокрые волосы, лазерная ярость глаз, поднимаю руки вверх в примирительном жесте.

– Дай ключи! – она выбрасывает вперёд тонкую руку, я даю, она выхватывает их, швыряет на полку, едва не сбив её со стены.

– Могу я войти?

После долгой паузы кивает, садимся на кухне, достаю и вручаю Марине Михайловне подарки, она принимает их с усталой сухой благодарностью, мы оба стараемся что-то сделать, но внутри всё изломано, выжжено и лежит в руинах, оба мы это знаем, несколько минут сидим молча, невыносимо: каждый раз мы оба делаем всё, что можем, тянемся друг к другу немыслимыми усилиями, и всё срастается, но потом, зацепившись лишь за малый сучок, оно вспарывается, ломается, выворачивается наизнанку, и каждый раз страшнее, ведь с каждым разом вероятность, что всё повторится, растёт – с чего бы ему не повториться, мы оба понимаем, все слова тысячу раз сказаны, добавить уже решительно нечего, мы измотаны вусмерть.

– У меня есть решение, – наконец говорю я.

– Какое?

– Давай жить вместе.

– Ты ёбнулся?

– Нет, я серьёзно, это может помочь.

– Как?

– Может быть, у нас ничего не выходит, потому что мы уже должны быть на другом уровне, а мы всё боимся на него перейти, вот перейдём, и всё сразу засоответствует, соглашайся, мы будем жить у меня, на Литейном, потом снимем что-то посерьёзней.

«Серьёзней, – звучит во мне эхом, – серьёз, серьёз, серьёз, серьёз, серьёз, серьёз, Сергей Сергеевич».

В кристальной трепещущей стерильной тишине своей кухни Марина Михайловна долго сомневается и наконец говорит:

– Хорошо.

Немедленно мы занимаемся любовью, а после решаем, что она переедет ко мне через две недели, чудесным апрельским днём сразу после своего дня рождения, мы начинаем готовиться к переезду, соображать, как будем жить, что ей нужно взять с собой, что докупить, поскольку без этого она не может (я-то могу без всего), и она докупает и в одну из наших будущих встреч передаёт мне пакет с кухонным ножом, салатницей, другими бытовыми приборами, и я везу всё это в редакцию, мы сильно воодушевлены, но всему есть цена – втихомолку даю себе обещание: если Марина Михайловна ещё раз расстанется со мной навсегда, то я больше не верну её, потому что теперь, когда я предложил ей жить вместе, а она сказала «Да», я пошёл ва-банк, и если она снова передумает, то у меня не останется ровным счётом ничего, ни йоты, чтобы дать ей, ничего, чтобы начать сначала, и мне снятся дети, играющие весенним днём во дворе, и один из них начинает кричать:

– Серьёз, выходи!

Он обращается ко мне, я дома, я ребёнок.

– Серьёз, Серьёз, Серьёз!..

Я забираюсь под кресло и затыкаю уши, но всё равно слышу:

– Серьёз, Серьёз, Серьёз!..

Прочие дети подключаются, тоже кричат:

– Серьёз, Серьёз, Серьёз!..

Я слышу, как их голоса быстро становятся взрослыми, басовитыми, требовательными, опытными, надменными, прокуренными, монотонными, скучными, раздражёнными, недовольными:

– Серьёз, Серьёз, Серьёз!..

Голоса превращаются в старческие, усталые, больные, жадные, сиплые, задыхающиеся, хрипящие, стонущие, еле слышные:

– Серьёз, Серьёз, Серьёз!..

Голоса утихают совершенно, я вылезаю из-под кресла, выхожу на балкон и вижу бескрайнюю голую снежную равнину, посреди которой стоит Дед Морозный с мешком, и вот его лицо совсем близко, он говорит голосом Вдалимира Паутина:

– Всё это очень серьёзно, дорогие росомахи.

Он хватает меня и бросает в свой бездонный мешок серьёзности, я просыпаюсь и вижу, что мне написал Вадим Соболев, основатель АХУЛИ и других культовых худших пабликов, он предлагает мне быть худшим редактором в АХУЛИ – мы никогда не общались с Вадимом прежде, но в АХУЛИ публиковали «Кунжут» и другие мои рассказы и стихи, а потом Вадим увидел, что я причастен к Чтиву и РД и пришёл ко мне с предложением, это было немыслимой честью, и я молниеносно согласился.

Марина Михайловна впечатлена, но всё же важнее сейчас то, что её подруга Таня Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор неожиданно разводится со своим мужем, который «Да вы романтик», на мой вопрос «Как же так?» Марина Михайловна отвечает, что давешним утром Танин муж ни с того ни с сего подскочил с их брачного ложа и стал надрывно орать: «ПОШЛА НАХУЙ, ПОШЛА ТЫ НАХУЙ, ИДИ НАХУЙ, ТЫ, СУКА, НАХУЙ, ИДИ НАХУЙ, БЛЯДЬ, ИДИ НАХУЙ, НЕВОЗМОЖНО, ЁБАНАЯ БЛЯДЬ, ИДИ НАХУЙ, НАХУЙ, НАХУЙ, БЛЯДЬ, СУКА, НАХУЙ, ИДИ НАХУЙ, БЛЯДЬ, ЁБАНАЯ СУКА, НАХУЙ, НАХУЙ, СУКА ТЫ, БЛЯДЬ, ИДИ НАХУЙ!..» – так рассказала ей Таня, я подумал, что в этой истории, возможно, чего-то всё-таки малость недостаёт, однако меня не слишком волновали подробности, я наслаждался балансом: мы с моей Девочкой Навзничь решили съехаться, а та парочка, что мечтала нас разлучить, потерпела фиаско – и точка.

В канун дня рождения Марины Михайловны я прихожу к ней с огромным букетом пионов, вином и подарками, до утра развлекаю, ласкаю, и ещё один контрольный раз утром, двери ломятся от звона курьеров, родные и близкие засыпают цветами весеннюю Марину Михайловну, звонят ей, поздравляют, чествуют, а иной раз, когда в трубке спрашивают, с кем она в этот день, я вижу, как с лёгкой опаской, с чуть повышенной осторожностью, доктор отвечает тихонько:

– С Сергеем.

Настолько тихонько, что в трубке переспрашивают, не расслышав имя, ей приходится повторить, только уже погромче:

– С Сергеем!

Она всё ещё стесняется меня, а я на порнодиване, наблюдаю за ней краем глаза, проверяю рабочую почту, а потом мы идём гулять – к Озеркам, где расцветает томно-вешняя страна Россия, сея вайб обновления и жизнелюбия, и мы с Мариной Михайловной, фланируя меж озёр, читаем в глазах друг друга: «Я чувствую: мы победили, теперь это будет всегда, это и есть любовь!..»

Мы возвращаемся домой под вечер, и Марина Михайловна говорит:

– Это лучший мой день рождения.

– Мне тоже очень понравилось.

– Это и есть любовь.

– Это и есть любовь – а знаешь, я понял, что в Петербурге я ещё ни разу не отмечал день рождения.

– Не отмечал?

– Сам не знаю, почему, а ведь мой день рождения был совсем недавно, первого апреля.

– Первого апреля?

– Незадолго до твоего, да.

Воцаряется тишина, и улыбка любимых губ растворяется, озабоченная серьёзность завладевает нежнощёким личиком Марины Михайловны, после некоторой паузы она произносит такие слова, взвешивая каждое из них:

– Твой день рождения – тогда, когда у тебя написано в паспорте.

– Милая, родная, да поебать мне, что у меня в паспорте, как ты не понимаешь, этот плоский документально-юридический мир – это ловушка, там нет любви, нет правды, кроме угодной заинтересованным лицам, поклоняясь ему, ты лишаешь себя всех неизведанных вероятностей, лишаешь себя всего, что только может быть!

Марина Михайловна смотрит на меня как на умалишённого, говоря:

– Твой день рождения в октябре.

– Почему ты это говоришь?

– Потому что твой день рождения в октябре.

– В октябре не мой день рождения, и мы оба это знаем, неужели мы ещё недостаточно над этим посмеялись?

– Перестань! – вскрикивает Марина Михайловна, сжимая кулачки.

– Милая, – я пытаюсь тронуть её, но она вырывается, – ну что ты, всё в порядке, я с тобой, ну чего ты завелась…

– Вот что, – встав передо мной горой, молвит она, – так больше продолжаться не может, я не знаю, что я скажу, знакомя тебя с друзьями, с родными – ну что я им скажу?!

– В каком смысле, милая, что ты скажешь?

– Ну что я скажу?!

– Скажешь: «Это Сергей Бедович, писатель, издатель, продюсер, непризнанный гений в постели, любовь всей моей жизни».

– Нет, я должна буду сказать: «Это писатель без высшего образования, имитировавший своё исчезновение и теперь пытающийся на этом выстроить пиар-кампанию, но у него это не выходит, потому что всем плевать, и он плавно съезжает с ума»!

– Милая, кажется, у тебя перенасыщение окситоцином, давай мы немного успокоимся и…

– Да не успокоимся, – она начинает плакать, – не успокоимся, я так больше не могу!..

Марина Михайловна оседает на пол, слёзы омывают её румянец, я опускаюсь на колени рядом с ней, пытаюсь взять за руку, но она не даётся, подскакивает, убегает на кухню, я иду следом:

– Милая, я думаю, что тебе необходимо прочитать все книги Сергея Иннера, включая антироман «Овердрайв», может быть, тебе станет тогда что-то о нём понятно и ты наконец перестанешь сходить по нему с ума настолько, чтобы искать его во мне – его больше нет, почему ты никак не можешь с этим смириться?

– Ты сумасшедший, – говорит Марина Михайловна, пятясь, с расширенными глазами, обхватив руками губы и нос, – ты не в себе, как вообще получилось, что я подпустила тебя настолько близко, господи, я действительно собиралась жить с тобой…

– Что значит, собиралась, милая, что ты говоришь?

Она упирается спиной в разделочный стол, пятиться дальше некуда, я иду следом, она хватает кухонный нож и выставляет перед собой:

– Не походи, ни шагу больше!

– Милая, – я останавливаюсь и показываю открытые ладони, – всё хорошо, я сделаю, как ты скажешь, только положи эту штуку, очень тебя прошу.

– Я хочу, чтобы ты ушёл, сейчас же! – сквозь всхлипы звучит сталь.

Этой стали я повинуюсь.

Я приехал в редакцию и отправил Марине Михайловне все цифровые издания Сергея Иннера и свою книгу о нём «Преподробный. Бытие Сергея Иннера», попросил всё же прочитать их, надеясь, что это поставит вещи на свои места, Марина Михайловна сдержанно ответила, что сделает это, поскольку у неё будет уйма времени на даче её второй семьи, куда она как раз уезжает – на даче, где семейство будет зализывать сердечную рану Тани Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор, оплакивающей свой брак – желаю им хорошо провести время.

Марина Михайловна пишет через двое суток, что прочитала антироман «Овердрайв» – через двое чёртовых суток, ты подумай, у меня была самая высокая скорость чтения в школе, но я не представляю, как можно прочесть эту книгу за двое суток да ещё и что-то понять, как же она быстра, как же хочет, чтобы всё закончилось.

– Мы не съезжаемся, – пишет Марина Михайловна.

– Ты совершенно уверена?

– Да.

– А мы просто не съезжаемся или ты со мной расстаёшься навсегда? – спрашиваю я, вдруг осознавая, что сам подталкиваю её к тому, что уже не исправить, мои пальцы набрали это и отправили, хотя я прекрасно знал, что она ответит.

– Если ты так ставишь вопрос, то даже лучше: да, расстаюсь.

– Даже в мирные времена я становился твоим врагом, пока ты бывала на даче, а сейчас уж конечно, – с печалью констатировал я.

– После того, как ты осознанно протащил меня мордой по всем грязным простыням этим романом, я не вижу другого выхода.

– Пожалуйста, не путай героя, автора и меня.

– Не держи меня за идиотку!

– Это мы уже проходили, возвращайся скорее, милая, – написал я, понимая, что она не вернётся.

– Я не вернусь, ты был прав, я действительно всё поняла, когда прочитала: я поняла, что всё это мне было не нужно и не принесло ничего, кроме боли и разочарований.

– Как скажешь, только уж дочитай и «Преподробного» для чистоты эксперимента.

На будущий день Марина Михайловна сообщила:

– Я дочитала «Преподробного», надеюсь, ты доволен.

– Доволен, – ответил я.

И я был доволен, я сдался, я выполнил данное себе обещание и принял это, и я вызвал Лану Дель Рей с её последним альбомом, и она меня стала лечить, и я слушал её неделю подряд на репите от заката до рассвета, а потом Марина Михайловна внезапно написала:

– Ты дома?

– Дома.

– Поболтаем?

– Поболтаем.

– Открывай.

Дикарка весны на пороге: в распахнутой курточке, в обтягивающих джинсах, с медноогненными кудрями и родинкой на кончике носа, вошла, села на диван, а я в Чёрное кресло, повернулся к ней, в динамиках ‘Breaking Up Slowly’ Ланы Дель Рей, и мы с Мариной Михайловной смотрим друг на друга, летим на Земле и молчим, наконец она говорит:

– Ну как?

– Что как?

– Поболтаем?

– Поболтаем.

– Ну так давай болтать.

– Давай.

Очевидно, я должен был что-то сказать, она пришла, чтобы дать мне шанс что-то сказать, дать мне шанс вернуть её, но я не делал этого, я выполнял данное себе обещание, ах если бы только она не сообщила, что мы расстаёмся навсегда, и если бы я сам не спросил, не расстаёмся ли мы навсегда, тогда я сказал бы сейчас что-то, что снова бы всё починило, но теперь я не собирался этого делать, и это Марину Михайловну, судя по всему, несколько обескураживало, ведь раньше я делал это постоянно, даже когда она не просила меня, а теперь она пришла – сама, впервые, предложила болтать, а я сидел перед ней и не болтал, я мог только отвечать на её реплики, но сама Марина Михайловна не могла произнести ничего, что начало бы примирительный разговор, и я не мог, у меня не было ничего – ни единого слова, ни единого чувства, я израсходовал все свои полномочия и остался в полном нуле, я знаю, в этой книге мало птиц, мало зверей, я знаю, легко всё в мире сваливать на политиков, но всё же: то, что мы делаем с теми, кого любим, – это то, по сравнению с чем все правительства мира – просто несколько муравейников, которые ты едва замечаешь в этом тёмном волшебном лесу, это мы – главная сила, и именно на том, что мы делаем с теми, кого любим, и основывается сверхдержава.

Ударно выпрямив длинные ноги, Марина Михайловна встаёт с дивана и идёт к выходу.

– Заебись поболтали, – бросает она через плечо.

Я остаюсь в Чёрном кресле, и оно сострадает мне всей поверхностью соприкосновения, и оно даёт мне кое-что неуловимое, но вдруг меняющее всё: я понимаю, что теперь могу редактировать не только слова, но и саму реальность, ибо больше ничто меня не сдерживает: я могу редактировать себя, редактировать своё жилище, график сна, внешность, редактировать круг общения, редактировать продавцов в магазинах, банкиров, промоутеров, торговых агентов, редактировать дома, мостовые, реки и каналы, редактировать небо с птицами и самолётами, землю с червями и мертвецами, я мог редактировать так, как Марина Михайловна могла врачевать, только она редактировала телесное, а я врачевал духовное, из которого это телесное, материальное, проистекало – теперь я был редактором не чего-либо, а вообще.

Несмотря на открывшуюся силу, мне не было легко, если тебе, читатель, вдруг так показалось: отпустить Марину Михайловну было одним из тяжелейших решений в моей жизни, и больше всего мне хотелось отредактировать её и вернуть, но я понимал, что так сделать больше нельзя, и мне хотелось напиться до смерти, однако я не стал – вместо этого отредактировал свои привычки и перестал употреблять алкоголь вовсе: спиртное действует поначалу как антидепрессант, а затем как депрессант, так говорила Марина Михайловна, и пить нужно только на радостях, когда у тебя есть эмоциональный ресурс, чтобы его растратить, а с горя – никогда, мёртвая вода даст тебе короткую передышку, а после, расслабившегося, добьёт.

Вдобавок я перестал употреблять кофеин – в сущности, Марина Михайловна была главным, что удерживало меня внутри кофейной привычки, хотя я уже начинал понимать, что без кофеина может быть лучше, и через три дня без кофе меня начало ломать так, что хотелось, чтобы меня привязали ремнями к койке, а сверху повесили распятие, словно над Рэем Чарльзом, слезающим с героина, и только через семь дней ломка пошла на спад: организм научился вырабатывать собственный кофеёк, даже со сливками, и в сутках будто стало в полтора раза больше времени, я начал рано вставать, но самое главное – любой стресс теперь чувствовался не животно, а лишь умом: встречая стрессовый фактор, я больше не ощущал брюшного выброса адреналина – словно бы раньше гигантский спрут хватал меня тентаклем, грозя раздавить, а теперь он мог лишь стучать в бронированное оконце моей подлодки, и я знал, что он там и с ним необходимо разобраться, но беспокойства по этому поводу не чувствовал, поразительно: кофеин – самый популярный легальный наркотик в мире, к которому нас с детства приучают наши родители, и мало кто проводит хотя бы три дня, не выпив кофе или чая (в нём кофеина не меньше), таким образом всю сознательную жизнь ты под кайфом, не зная, как будешь чувствовать себя без него.

Чёрная весна, оглушительно скрипя, менялась летом, мы выпускали новые книги одну за другой, я наконец погасил все долги Сергея Иннера, и лишь тогда позволил себе выпить – в баре «Самадхи» близ академии Штиглица, мне там понравилось, и я стал его завсегдатаем, даже влюбился в одну из барменов – Инару, бойкую украинку с разрезанным надвое языком и вытатуированными на голенях лошадками, она мне отвечала лёгкой взаимностью, но слишком близко не подпускала, как и следует профессионалу, ближе к ночи на велосипеде приезжал Шилякин, и мы чокались на веранде тяжёлыми стаутами.

Арчет и Знаменосица и вовсе решили пожениться – она ему сделала предложение, и он согласился – на мальчишнике Арчета только он да я, остальные куда-то разъехались, заказываю Арчету такси бизнес-класса, встречаю его у стрип-бара Virgins, что у Музея Некрасова, на сайте заведения сказано, что все девочки, которые танцуют здесь, не танцевали раньше в других стрипухах, поэтому и Virgins, ты подумай – нас встречают угрюмые фейсконтрольщики и сексапильная хостес в покрытой стразами царь-вирусной маске и с фредикрюгерными ногтями, глаза этих троих говорят нам: «Вы дверью не ошиблись?» – если на мне традиционная чёрная сорочка, то Арчет одет чуть ли не в домашнее, он даже не знал, куда едет: футболка с тёртым принтом, рюкзак, карманы на штанинах, растрёпанные длинные волосы – не ошиблись, говорю, я бронировал.

Тигрица-хостес даёт нам анкеты для заполнения, в числе прочего необходимо указать номера телефонов, взглянув потом на мой, она мурлычет: «Какой у вас интересный номер телефона» «Почему?» – не понимаю я, – мне в ответ: «Столько шестёрок» – с недоумением проходим в зал, нас усаживают на кожаный диван за столиком у сцены, где уже танцуют девицы – сумасшедше представительные, надо заметить, я ожидал, что реальность менее красива, чем фото на сайте заведения, но малышки действительно как на подбор: молодые, гладкокожие, атлетичные, задирают ноги до потолка в густом белом смоге и лучах сложного пурпурно-сиреневого освещения.

Нам с Арчетом выдают по три меню: в одном еда, в другом напитки, в третьем люди – меню с девочками представляет собой планшет с приложением, где можно посмотреть фото и одним нажатием кнопки вызвать на приват любую танцовщицу, или официантку, или даже тигрицу-хостес, мы заказываем виски, курим и любуемся на красоток.

Как порядочные граждане страны России, мы с Арчетом прибыли к открытию, в зале ещё почти никого кроме нас, и сто процентов флюидов девочек направлены в нашу сторону, красотки получают бонусы за приват, так что, закончив танец, каждая из них спускается в зал, чтобы предложить себя – на мою руку, покоящуюся на мягком подлокотнике дивана, приземляется едва покрытая стрингами попка стройной рыжей: «Привет, – сладенько улыбаясь, молвит она, – какой у тебя интересный табак», – вскоре я понял, так они выражают свою заинтересованность: интересный номер телефона, интересный табак, интересная рубашка – та киса потом сказала: «Какая у тебя интересная бородка, – про мою полосу волос под нижней губой и добавила: – вот только пересадить бы её на верхнюю губу».

Я захохотал и сказал: «Милая, но ведь тогда я буду как две капли воды похож сама знаешь на кого», – наивный, я думал, что она смутится от этого и сдаст назад – куда там, она улыбнулась и сказала мне в ухо с придыханием: «Люблю плохих», – я ответил: «Крошка, не до такой же степени плохих», – и краем уха зацепил диалог Арчета с увлёкшей его белокурой нимфой с мощными длинными ногами, она назвалась Полночь, но она уже не говорила, а только, открыв ротик, слушала и кивала, Арчет зачитывал ей лекцию о базовых правах и свободах человека и эмансипации, тыча пальцем в меню с людьми – о Арчет!

Вскоре Арчет и Полночь удаляются в комнату для привата, а я, прогнав любительницу фашизма, гляжу на смуглую темноволосую красотку на сцене, она выступает под номером тринадцать (у всех девочек на предплечьях закреплены номерки, чтобы их было проще найти в приложении), под её грудью вытатуирован нож-бабочка, на бедре – катана, ей не нужно повторять дважды, поймав мой взгляд, детка уже знает, на чей подлокотник, кончив танец, вспорхнёт, словно птичка-ниндзя, она представляется Дарьей, я спрашиваю: «Откуда ты?» «Из Сибири» «На кого учишься?» «Изучаю тяжёлые металлы» «Нихуя себе, что ты здесь потеряла?» «Скоплю денег и открою приют для собак».

Дарья ведёт меня по коридору приватных комнат, я подмечаю, что все комнаты оформлены по-разному: одна в стиле «Гарри Поттера», другая под «Властелина колец», мне достаётся футбольная: стены оклеены фотообоями с Диего Марадоной, у стены стоят небольшие футбольные ворота, в них диванчик, куда и усаживает меня Дарья, я буду вратарём, а она нападающим, она шепчет мне: «Тебе можно трогать всё, кроме наиболее сокровенного», я киваю, и малышка отрабатывает по полной, Марадона глядит с нескрываемой завистью.

Дарья возвращает меня в зал, где уже больше людей: в основном это хорошо одетые мужчины, готовые сорить деньгами, они выглядят довольными – там, где возникает избыток, необходимо снять пенку, и для этого отлично подходит весь этот клуб – сновидение, чудесно-сладкая, большими деньгами вытянутая из небыли в реальность сказка для взрослых, и гости, и девочки прекрасно это понимают, но, обнажая зубки, блюдут ритуал: попадая сюда, ты себя чувствуешь самым желанным и важным мужчиной в истории Земли, и ты будешь вспоминать это место, когда вернёшься в хищническую явь, когда пройдёшь с Арчетом по ночному Марсовому полю, к Неве и Троицкому мосту, чтобы допивать и курить, глядя на Петропавловскую крепость, где в Нарышкином бастионе вскоре и пройдёт свадьба Арчета и Иры.

Но сперва, конечно, загс, канцелярская сотрудница бракосочетает:

– …Тридцать первого числа…

Отец невесты, весёлый, молодой душой человек не выдерживает и напевает:

– …Сего ме-ся-ца…

Тётки шикают, но он продолжает:

– …Дворник старый во дворе у нас повесился,

Но не будем мы о нём горевать,

Дворник старый…

Сотрудница загса заканчивает вместе с ним:

– …Молодым вперёд шагать!

Мой арендодатель Вадим Соколиный Нос, как я уже упоминал, очень любил деньги, и это многократно находило подтверждение за время аренды в разных неприятных мелочах, а через одиннадцать месяцев, когда нужно было продлевать договор, он пришёл ко мне и сказал:

– Будете снимать дальше?

– Да, – ответил я.

– Тогда я вам ренту поднимаю на две тысячи.

– Тогда нет, – сказал я.

С деньгами, которые я зарабатывал в «Современнике», мне было совсем не жалко двух тысяч в месяц, но Вадим успел показать себя настолько скверным человеком, что платить ему на две тысячи больше мне принципиально не хотелось, и я готов был пережить всю мороку очередного переезда, лишь бы этого не делать, к тому же Чтиво и РД, хоть и начинали приносить кое-какие деньги, но тратил я на них всё ещё куда больше, и у меня не оставалось ни малейшего ресурса для безалаберного обращения с финансами.

– Раз так, – сказал Вадим, – в конце июля вы должны выехать.

– А вы должны вернуть залог в размере месячной оплаты.

– За вычетом стоимости ремонта в ванной, – сказал Вадим, имея в виду пятна фукорцина на линолиуме и белой трубе раковины.

– Конечно, – сказал я, – во сколько вы оцениваете ремонт?

– Я не знаю, – ответил Вадим, – мне нужно вызвать оценщика.

– Так вызовите.

– Хорошо.

Я выстроил дела так, чтобы в день выезда из редакции отвезти свои вещи и тиражи книг Чтива на специально арендованный склад, а сам будущим же утром должен был получить залог от Вадима и улететь в Ростов-на-Дону, чтобы оттуда попасть в Таганрог для продолжения своего журналистского расследования о Сергее Иннере в местах его детства и юности, заодно я планировал небольшой гастрольный тур по книжным магазинам и лофтам юга страны России с презентацией Чтива, а после этого собирался вернуться в Петербург, найти и арендовать новую редакцию, перевезти туда вещи со склада и продолжать, и в день выезда, когда я уже заказал машину с грузчиками и собрал вещи в коробки, мне позвонил Вадим:

– Знаете, Сергей, залог за аренду – я вам его отдам потом.

– Это как так, Вадим? – удивился я.

– Ну когда-то потом, не завтра, я оценщика не успел вызвать.

– А почему меня должно волновать, что вы не успели сделать?

– Потому что вы изгадили ванную, которую я ремонтировал своими руками, – когда он говорил это, я услышал, что его голос раздаётся не только в трубке, но и за стеной: он был в соседней квартире-студии, где до сих пор делал ремонт.

Я дал отбой, вышел из редакции, распахнул дверь в соседнюю квартиру, увидел там Вадима, он всё ещё что-то говорил мне в трубку, я сказал:

– Вадим, завтра утром вы мне возвращаете полную сумму месячной ренты, максимум, что я готов заплатить вам за ванную – пять тысяч рублей.

– Пять тысяч рублей, – выкатил глаза Вадим, – это грабёж, почему так мало?!

– Потому что за эти деньги можно купить белую краску, чтобы покрасить трубу, и какой-нибудь хороший коврик, чтобы закрыть пятна на линолеуме.

– Нет, Сергей, линолеум надо менять!..

– Линолеум вообще не надо стелить в ванной комнате, но если вы считаете, что его надо менять, так меняйте, едва ли кусок линолеума стоит дороже трёх тысяч.

– Его весь надо менять, понимаете, весь!

– Вадим, сколько, по-вашему я вам должен?

– Двадцать пять тысяч минимум.

«Двадцать пять тысяч!» – дряхлый подонок без тени смущения называл мне эту сумму, он хотел забрать двадцать пять тысяч из тридцати, составлявших залог, он хотел пустить меня по миру!

– Вы в себе, Вадим?

– Как никогда.

– Вы хотите двадцать пять тысяч за кусок линолеума и за то, что не успели вызвать оценщика?

– Это мой труд, я тут делал всё своими руками, старался, а вы на мой труд… – Вадим заплямкал, готовясь произнести отвратительное слово, – накакали! – на такое слово его хватило.

Мне расхотелось быть вежливым, и я начал орать, я орал так, что дребезжали светильники, прикрученные Вадимом к стенам в этой квартире-студии, чтобы с её помощью сосать кровь очередного съёмщика, через десять минут должны были приехать грузчики, и я должен был уехать с ними, завтра утром – рейс, у меня ни минуты роздыха, чтобы препираться с еле живым скупцом, который напоследок решил меня обуть, и я прекрасно понимал, что бессмысленно вызывать полицию, которая в итоге заберёт столько времени и сил, что это будет стоить трёх сумм залога, и я орал на Вадима, орал самозабвенно, упиваясь ором, чувствуя в нём силу, правду, свободу, впервые за много лет, срывая глотку, я орал так, что у меня в ушах звенело, я орал, а Вадим смотрел на меня маленькими жадными глазками обиженного дитя, глазками, окружёнными густыми морщинами, и я признал в нём сам мир, весь земной мир смотрел на меня глазками Вадима, наконец-то мы были с ним один на один, с этим дряхлым, заботящимся только о себе Альфа-мирком, который дожил до седин и думает, что ему теперь всё положено вперёд других, что ему теперь всё сойдёт с рук, которому плевать на молодых, гниющих в нищете и бюрократии, не могущих ничего сделать, пока старые, возомнив себя мудрецами, правят свой пошлый скучный жестокий бал, дабы продлить время до своей жалкой смерти, но к тому моменту, как дряхлые скряги рассыпаются прахом, новые молодые уже стареют, и полнят ряды дряхлых скряг, и начинают вымещать свою обиду на других молодых: цикл повторяется вечно – и точка.

Больше всего на свете мне хотелось сломать этот большой, тонкий, будто предназначенный, чтобы быть сломанным, нос Вадима, мне хотелось видеть, как из него хлынет струя цвета кумача, заливая рекой высохшую долину белёсой морщинистой кожи, заливая отверстые рот и глаза Вадима, рухнувшего, получающего новые удары, не могущего опомниться от моей недопустимой дерзости, на какую, секунду назад казалось, я не смогу решиться, уважая почтенный возраст, но мне было плевать на почтение, я видел перед собой подряхлевшего скверного мальчишку, считавшего себя уважаемым мэтром, и кто-то должен был преподать ему урок, и единственным, что меня остановило, было вовремя снизошедшее на меня осознание: скорее всего, я просто убью Вадима – его хлипкие кости и хрящи, его высушенное обидами Кащеево сердце просто не выдержат моего праведного гнева, и тогда я окажусь в бегах или за решёткой – оба варианта не вязались с развитием Чтива и РД, поэтому я отредактировал свой пыл и сказал:

– Вадим, можете забирать все тридцать тысяч.

– Серьёзно? – не веря счастью, вскинул брови Вадим.

– Ещё как.

– Это щедро, Сергей, – заулыбался он.

– Не обольщайтесь, ущерба будет ровно на них.

Кристально я осознал, что делать: я должен был разомкнуть круг старых подонков и молодых, превращающихся в них, вырваться из него, должен был отдать всё, что у меня было, и я зашагал в редакцию, Вадим бросился за мной, я взял Иннерову микрофонную стойку, прямую, с устойчивым тяжёлым основанием, пошёл к плазменному телевизору, служившему мне вторым монитором, и с упоением опустил на него свою музыкальную булаву, разнёс его в пластиковые щепки, Вадим подбежал, что-то крича, схватил меня за предплечье, я повернулся к нему и посмотрел в глаза, ничего не говоря – он прочитал мой взгляд, опустил руки и отпрянул назад: старик-процентщик осознал, в какой опасности он находится, почувствовал, что его жизнь может оборваться прямо сейчас всего одним моим движением, и мне это понравилось, я подошёл к книжному шкафу со стеклянными дверцами и разбил их, после чего повалил шкаф на пол и проломил стойкой его фанерную заднюю стенку, Вадим больше не кричал, он стоял поодаль, сжав кулаки, и тяжело дышал, глядя на меня, я посмотрел ему в глаза ещё раз, он не отводил взгляд, я улыбнулся, подошёл к кухне и разнёс вдребезги всё, что там было: кофеварку, микроволновку, тарелки, чашки, и я чувствовал вечную огненную молодость, и я чувствовал, как будто впервые дышу.

Я поставил стойку на пол, окинул взглядом редакцию и сказал Вадиму:

– Теперь мы в расчёте.

Мир ничего не сказал мне устами Вадима, мир, не разжимая кулаков, удалился Вадимом в соседнюю квартиру-студию.

Заебись поболтали.

Я был уверен, что он вызовет полицию, но мне было плевать, как раз приехали грузчики, я впустил их – один, увидев раздрай, спросил:

– Что тут произошло?

– Собирался в спешке, – ответил я и поставил микрофонную стойку к остальным вещам.

Грузчики вынесли мои вещи и книги Чтива, мы отвезли их на склад, я вернулся в редакцию, полиции не было, обходя битые стекло и фарфор, я подошёл к дивану и, не раскладывая его, лёг спать, проснулся по будильнику, полиции всё ещё не было, как и Вадима, я оставил ключи на кухонном столе, взял рюкзак и вышел на улицу, ещё раз посмотрел, как Мариинская больница и Подписные издания непримиримо ломают взгляды друг о друга, навсегда разделённые Литейным проспектом, и поехал в аэропорт, да, теперь мне предстояло заработать на тридцать тысяч больше, чтобы выжить, мне предстояло в очередной раз срочно в экстренных условиях что-то придумать, извернуться и прыгнуть через голову, может быть, поголодать, от голода мозг работает быстрее, в очередной раз я пожертвовал близостью того момента, когда деньги начнут копиться и работать на меня и конгрегацию, я знал: этот чёртов тридцак, когда он почти единственное, что у нас есть, может затормозить нас на месяцы или даже годы, но всё-таки я не жалел о том, что сделал, потому что так я оставался молодым и злым, а значит, способным на всё, и девки это чувствовали, эти стройные летающие девки, которых полно в аэропорту, глазея на их ноги и груди, я на последние деньги выпил в обед два бокала шираза, прошёл в аэроплан с серебристым крылом, и тот унёс меня на юг.

Таганрог встречал буйным зелёным летом, я проникался очарованием портового города, чем-то напоминавшего мой родной, встречался со знакомыми Сергея, с которыми уже общался онлайн при составлении книги «Преподробный. Бытие Сергея Иннера», среди них была Китана – группи местной гранд-металл-банды, изъявившая горячее желание познакомиться со мной лично, и это было знакомство искристое: будней ночью мы с Китаной за стойкой бара Heart’s, в который, распрощавшись с франшизой, переименовали сетевой Harat’s, глотаем ледяное тёмное пиво, считаем дырочки на её татуированном миниатюрном теле: пара для серёжек в белых ушках, спрятанных под чёрными как смоль волосами, одна для штанги в длинном болтливом язычке, одна для штанги в левом сосочке, ещё одна – чтобы белый металл прошил священную вишню, а на плече татуировка с Дэвидом Боуи – дикие, пьяные, хохоча, далеко за полночь мы продираемся через кусты на сыпком глиняном склоне, вываливаемся на усеянный неостывшими камнями узкий пляж, на его край рушатся огромные стаутно-пенные волны, и всё утопает в их шуме и свежести, этот пейзаж освещает косой луч прожектора, бьющий откуда-то сбоку, издалека, похоже, с лодочной станции, я валю Китану на камни и начинаю редактировать: целую по хардкору, сдираю чёрное платьице, лиф, трусики, я жесток с ней, как пронзивший её кожу металл, и он теперь помогает мне причинять ей боль, я насилую оголтелую девку, прибивая всей своей массой к беспорядочным остриям пропахшего водорослями гравия, она ревёт волчицей, пытается встать, цепляясь за какую-то иссушенную корягу, её колени и локти разбиваются в кровь, я тяну её за волосы и переворачиваю на спину, беру вновь и вновь, это длится почти вечно, пока мы только способны дышать, наконец я обливаю горячим истерзанные груди, плечи, губы, Китана лакает тёплое семя, долго успокаивает мне плоть тонким язычком с капелькой стали, я помогаю ей встать, мы идём отдаться тяжёлым солёным водам, луч прожектора гаснет, остаётся лишь пирсингованное звёздами треснутое небо, и луны там не видно, или нет её вовсе, и где-то далеко звучит божественная электрогитара, и мы лежим в прибое, как порочные близнецы, смиренно ждущие рождения в лоне матери-тьмы.

– Скажи что-нибудь важное, – шепчет Китана на прощание.

– Власти не существует, – почему-то отвечаю я, – лишь подчинение.

Китана родила меня заново, обновила, избавила от веры в то, что Марина Михайловна – последняя женщина на Земле, и я хотел Китану вновь, я писал ей и просил о встрече, и она согласилась, однако не пришла в условленное место и с тех пор мне не отвечала, просто вот так – и больше ничего, милы женщины этой планетёночки, заебись поболтали, я заканчиваю свои дела на юге и лечу обратно на животворящий север – когда самолёт заходит на посадку, дочитываю рукопись «Ирокез» Алексея Колесникова, сборник прозы, который мы издадим, и в итоге он получит серебро премии Лицей, что беспрецедентно для цифрового издания, я ночую в капсульном хостеле близ площади Восстания, два или три дня уходит на поиск новой квартиры, где будет редакция, подленький риелтор пытается впарить мне фуфло, но я его лихо раскусываю и с упоением вижу, как его фальшивая улыбка протухает – он потратил столько эмоций зря, в итоге я нахожу вариант сам, это евродвушка напротив сада Олимпия, на Техноложке, арендодатель – балетный режиссёр Михаил, ему нравится, что я издатель, он говорит сладеньким голосом, он ходит по квартире в кедах, это хорошее и просторное жильё, наконец-то у меня есть отдельные комнаты для работы и сна, это помогает психологической разгрузке, конец лета проходит в спокойной плодотворной работе, а когда я начиняю подчинять осеннюю Сансару, Катя Яковлева и Саша Шилякин объявляют о своём уходе из Русского Динозавра.

Это каждый раз больно – конгрегация не бизнес, это общество тех, кто несёт секрет вечной жизни с собой в могилы, люди здесь порой взаимопроникаются более чем дружески, у меня никого не было, кроме матери, с родственниками мы не общались, я не любил тусоваться и не слишком-то располагал временем, чтобы заводить дружеские связи вне творческих процессов, так что люди, которые приходили делать РД, быстро становились для меня семьёй, но через время почти все они уходили: например, Катя Яковлева предпочла компанию, где стала дизайнером афиш: футбольные матчи, схватки без правил, – а Саша Шилякин поддержал её решение, к тому же, на его взгляд, я недостаточно сильно интересовался политической жизнью страны России, в ответ на что я по известным причинам мог только промолчать, глубоко вздохнуть и продолжать делать то, что делал, «Я бы постоял с тобой у барьера», – улыбаясь, сказал Шилякин мне на прощание, а я не знал, что на это ответить, люди уходили, время стирало их лица, и я мог их понять, денег мы тогда почти не зарабатывали, а на одной любви к ремеслу долго не протянешь, люди хотели стабильности и быстрого роста здесь и сейчас, как Марина Михайловна, они чувствовали, как их время уходит, но изменений не было, а я делал всё, что мог, и этого было недостаточно, на место ушедших приходили новые, более стойкие, полные сил, но и они в конце концов не выдерживали и прощались, выдерживал почему-то только я, всегда и в любых обстоятельствах, да ещё Лекси Любопытная, верстальщик печатных изданий, последняя из оставшихся с нами основателей Чтива – пережив уход очередных близких сподвижников, я приходил в себя и продолжал, я просто решил, что буду делать это и дальше, на сколько меня хватит, пока я не отправлюсь в Края Вечной Охоты – и точка.

Писистрат неожиданно пригласил меня на свой день рождения: высотная квартира с окнами в пол и видом на осеннюю Малую Невку, дерево, металл и стекло, картины современных художников, бюст Чехова, портрет Стенли Кубрика, есть даже рояль, и джазовое трио исполняет кавера на ‘Pink Floyd’, Марина Михайловна смотрелась бы здесь восхитительно, среди этих красивых и, наверное, богатых людей – так и не разберёшь, ведь многие богачи одеваются как босяки, сам же я одеваюсь в сорочку, брюки и высокие ботинки, всё цвета ночного Атлантического океана – Катя Яковлева в свою бытность веддизом позаботилась даже о моём стиле одежды.

– Почему ты всегда в чёрном, Бедович? – спрашивает Писистрат.

– Я в постоянном трауре по глупцам и страдающим от их глупости, – отвечаю я.

Сам Писистрат, встречая меня, одет в светлую длинноворсую шубу поверх синего костюма с жилеткой, ворот белой рубашки венчает расшитый под гжель платок, я дарю ему держатель визиток в виде рук Будды из красного дерева, благодарность Писистрата выглядит искренней, он в целом проявляет много внимания ко мне и ведёт себя не как с наёмным сотрудником, а на равных, что для меня приятно – неужели мой талант наконец оценил кто-то, понимающий культуру и равенство живых существ, и неужели я действительно больше никогда не буду голодать и искать работу кладовщиком, на которую меня не возьмут, понимая, что долго я там не задержусь, неужели теперь я обитаю здесь.

Писистрат угощает меня кубинской сигарой, мы курим на лоджии, и трудно насмотреться на плавное течение реки в густеющем ночном тумане, растворяющем золотистый свет фонарей и сияние неоновых вывесок.

– Я много думал о том нашем разговоре в машине, Писистрат, – говорю я, когда мы остаёмся одни, – и я пришёл к ошеломительному выводу.

– Какому же?

– Даже ты сам не знаешь, как текст становится реальностью, ты просто сдаёшь работу заказчику и не задаёшь лишних вопросов – я прав?

– В яблочко, Бедович, – легко улыбается сквозь дым Писистрат, – более того: я даже не уверен, что заказчик осведомлён о порядке вещей существенно лучше нас, а сколько заказчиков в этой цепочке, известно одному богу.

– И тебя это не беспокоит?

– О чём же мне беспокоиться, когда я знаю так мало, – молвит Писистрат, – вот знал бы я больше, тогда, наверное, стоило бы, а так, веришь ли, чувствую себя спокойно, как танк, минуту назад сошедший с конвейера.

– Тебе самому не любопытно, что за сила за этим стоит?

– Очевидно, немалая, и если она не хочет, чтобы я знал, что она такое, то лучше мне и не знать, а если она захочет, чтобы я знал, тогда она сама мне покажется.

– Мировое правительство?

– Не гадай, Бедович, – томно вздыхает Писистрат, – а то ещё догадаешься, ну в самом-то деле, врубись, тебе выпал счастливый билет: пиши современность как нравится, получай солидные деньги, только смири любопытство.

– Сразу видно, что ты не писатель.

– О, я не хотел бы им быть.

– Тебе повезло, что ты понял это до того, как стал им.

Писистрат смеётся глубинно.

– Возможно, у меня есть кое-что по твоему вопросу о татаро-монголах, – вдруг говорит он, – обещать ничего не могу, но когда и если смогу, ты узнаешь первым.

Я чувствую впрыск гормонов радости, врата Святого города совсем близко, и только много позже, за полночь, уходя с вечеринки, я обращаю внимание на то, что под высоким потолком главного зала расположен ещё один арт-объект: корпус атомной бомбы – по видимости, настоящей.

Первого ноября я психанул и написал Марине Михайловне:

– Мариша, кисочка, ты не забыла, что я тебя ангажировал на Новый год?

– Хеллоуин уже закончился, – мне в ответ, – ты заблудился?

– Как же быстро мы перешли к теме блуда, нежная тыква, видно, кто-то до того настойчиво вызывал меня, что я решил задержаться, напишу место встречи ближе к дате.

– Боюсь, обстоятельства непреодолимой силы вынуждают меня расторгнуть договор в одностороннем порядке.

– Не могу не поинтересоваться, каковы эти обстоятельства непреодолимой силы, опиши их, будь ласкова.

– О моих обстоятельствах я сообщать не вижу смысла, потому что какую бы истину я тебе ни изложила, та окажется гнусной ложью, силы непреодолимы, уверена, тебе это знакомо, спасибо за профессионально выверенный подход к ангажементам, желаю счастливого Нового года.

– К сожалению, я не могу признать обстоятельства, которые мне неизвестны, непреодолимыми, Бернская конвенция на моей стороне, мы продолжим, когда ты будешь готова, ведь то, что мы были вместе, не было для тебя достаточно непреодолимым обстоятельством, чтобы не встречать Новый год там, где тебя ангажировали, поэтому теперь мне важно знать, каковы эти непреодолимые обстоятельства, и мне, конечно, понятна твоя холодцеватость в ответах, потому что мои сообщения не могут на подсознательном уровне не вызывать у тебя ощущения ужаса от того, что если ты пойдёшь на контакт, всё снова повторится и закончится тем же самым, мне это тоже не надо, твоя холодцеватость мне понятна, потому что в последний раз я сам тебя оттолкнул и даже в чём-то спровоцировал, потому что разозлился: всю свою авторскую жизнь я веду войну против тех, кто не читал, но осуждает или начал читать, но бросил, ничего не понял и торопится полить текст и автора грязью, и я не смог вынести того, что моя любимая женщина с таким рвением примыкает к армии врага, поэтому да, я тебя оттолкнул, твоя холодцеватость мне понятна, и я совсем не хочу, чтобы это всё повторилось, живу я тихо и складно, тебя вспоминаю добрым словом, наслаждаюсь собой и вполне этим доволен, воспоминаниями о тебе наслаждаюсь тоже, но зависимости от тебя не чувствую, твоя холодцеватость мне понятна, но если ты расскажешь о нынешней себе немного больше, чем позволяет искренняя любезность, я не использую это против тебя.

– Дарлинго, моя холодцеватость – это не следствие всего, что было и чем всё закончилось, пока ты ломал об меня свой последний кнут, я уже знала, что этот кнут будет последним, мне неинтересно обсуждать это, и никакого просветления и иного положительного ощущения я не испытала тогда и не испытываю по сей день, моя холодцеватость – это нормальная, свойственная мне вежливость, коей лучше не злоупотреблять, у меня в жизни сейчас в избытке того, чем мне нужно заняться и о чём подумать, но рассказывать об этом тебе я не буду, потому что потому – зла не держу, дружить не стану.

– Ещё чего, ногастая, не хватало мне с тобой дружить, я всегда смотрел и смотрю на тебя как на женщину и не иначе, это не дружба, а совсем другое, я могу представить, что у тебя всего в избытке, когда же было иначе, я тоже не от наличия лишнего времени пришёл, и пришёл я не спросить, как у тебя дела, а напомнить про Новый год и, если имеются непреодолимые обстоятельства, то выяснить, какие именно, чтобы признать их таковыми или нет, это может быть несколько странно по общим меркам, но учитывая, как мы встречали прошлые Новые года, мне это странным не кажется.

– Ты напомнил, я сказала, что этому не бывать, вот и поговорили, всего доброго, – написала Марина Михайловна.

– До скорой встречи, – ответил я.

В действительности я не рассчитывал, что Марина Михайловна приедет ко мне встречать Новый год, хотя и не исключал этого, мне просто хотелось поговорить с ней об этом и посмотреть лишний раз, чего стоит данное на Земле слово, вот и поговорил, а потом сел за ноутбук и подумал: ну что же, пора выполнить обещание и подарить Марине Михайловне, а заодно и всей Земле алмазную планету – я написал для «Современника» новую главу «Сверхдержавы» о том, как астрономы замечают, что к Земле с большой скоростью приближается алмазная планета-гигант, получившая название «Шестьсот-шестьдесят-семь ZBS PZDC», и вероятность столкновения с ней до того высока, что уже можно начинать молиться, но, скорее всего, и это не поможет, и уже в феврале будущего года все мы увидим небо в алмазах.

Явь в ответ на это прислала мне имейл от Литрес, с которыми нам только недавно удалось договориться о том, чтобы они продавали наши книги, в письме они сообщали, что юристы группы Эксмо-АСТ, холдинга, к которому принадлежит и Литрес, негодуют и требуют снять с продажи наше издание «В дороге» Джека Керуака, поскольку эксклюзивные права на издание этого романа на русском языке принадлежат им, я, конечно, ответил, чтоб они шли подальше, ибо произведение ещё в прошлом году вышло в международное культурное наследие в связи с пятидесятилетием со смерти автора, а в ответ мне указали на то, что пятьдесят лет со смерти автора должно пройти в стране Америке, а в стране России должно пройти семьдесят лет, поэтому Литрес снимает с продаж наше издание «В дороге» и не угрожает нам судом, хотя вполне мог бы, имея для того полные юридические основания, я пораскинул мозгами, посоветовался с коллегами и в качестве ответного жеста доброй воли мы сняли с продаж на Литрес все книги Чтива, кроме переизданий классики – раз уж Олег Новиков и его холдинг забирают шестьдесят восемь процентов от продаж всех наших изданий, то пусть их получают только от классики, ведь она, строго говоря, никому не принадлежит – шестьдесят восемь процентов, вдумайтесь, мы получаем от Литрес за наши книги меньше одной трети стоимости, я всё понимаю, у Олега Новикова дом за семь миллиардов рублей, одна только ежемесячная оплата коммунальных услуг – это суммы бо́льшие, чем годовая капитализация Чтива, а про жалования уборщиков, горничных, садовников и других поселенцев, обеспечивающих жизнь этого недвижимого космолёта, я вообще молчу, конечно, Олегу Новикову нужно много денег, конечно, его холдинг, куда входят почти каждое издательство и сетевой книжный магазин страны России, должен работать в полную мощь и забирать больше, чем две трети денег любого независимого издательства, желающего с ними сотрудничать, чтобы эта империя не рухнула, вот мы и решили, что лучше уж как-нибудь сами будем продавать книги современников, иначе выходит, что независимое издательство питает литературную монополию, из-за которой, собственно, на рынке и возникла ситуация, когда печатают блогеров, умудрившихся собрать вокруг себя восторженные толпы (не менее четырёхсот тысяч подписчиков), а писатели всей страны вне зависимости от их таланта вынуждены работать грузчиками, копирайтерами или того хуже – авторами современности, чтобы свести концы с концами, потому что крупные издательства их не издают, слишком занятые погоней за прибылью, заебись поболтали – и точка.

Алмазная планета была в девяносто раз больше Земли в диаметре, один бог знал, где, когда и почему она покинула свою уютную орбиту и отправилась в битловское путешествие через Вселенную, неизвестно было и сколько земных лет она провела в нём, да и не было проку в этом знании, мы не могли ничего сделать, чтобы предотвратить столкновение, и телезрители сходили с ума от паники и выбрасывались из окон по всему миру, кое-где даже с первых этажей, но я чувствовал себя довольно спокойно и точно знал, что таких как я много, просто мы обычно не попадаем в новости и телешоу, не ведём популярные блоги, да и вообще не отсвечиваем, поодиночке с тоской и скорбью глядя на воодушевлённо идущую в очевидный тупик Лигу Морального Большинства, в ночь столкновения с Шестьсот-шестьдесят-семь ZBS PZDC мы с Леночкой пили сидр «Абанамат» на крыше дома у Фонтанки, я звонил маме, а Марина Михайловна, вероятно, была на даче своей местной семьи, а может быть, спешила к оригинальной семье в Алма-Ату, и мы с Леночкой видели (а иные снимали на смартфоны), как алмазная планета всходит над горизонтом, как большое Солнце, им же и освещённая, это показывают по всем каналам, чтобы могли видеть и с другой стороны Земли, на алмазной планете становится видна тень от Земли, и эта тень всё меньше и чётче, в то время как сама алмазная планета занимает уже почти всё небо, бешено сияя, ослепляя среди ночи невиданной декомпозирующей колористикой, заткнись, человечество, наконец-то заткнись хотя бы на минуту со всеми своими проблемами и узри величие русской космической апокалиптики: Земля соприкасается с Шестьсот-шестьдесят-семь ZBS PZDC и плющится об неё, как грязевой ком о диско-шар, со всем дольним и горним, со всеми деревнями, пирамидами, мегаскрёбами, бункерами, джунглями, биржами, тюрьмами, детскими садами, школами, вузами, техникумами, военными частями, торгово-развлекательными комплексами, ресторанами, театрами, лабораториями, отелями, борделями, автострадами, Коломягами, музеями, концертными залами, стадионами, пентагонами, аквапарками, палатами лордов, пыточными, моргами, кладбищами, мавзолеями, атомными станциями, космодромами, орбитальными станциями, храмами, гей-клубами, Росдумой, Кремлём, дворцами президента Вдалимира Паутина, моря и океаны мгновенно вскипают от энергии удара, но быстро замерзают вместе с остальной материей, тонким слоем размазанной по ледяной громаде, лишь слышен лёгкий пшик земного ядра, и вот секунду назад стоивший дороже всех богатств Земли гигантский алмаз теряет любую ценность, ибо нет больше ни финансовых систем, ни людей, которые любили играть в деньги, в обменные курсы и в страны – даже бессмертные медузы Turritopsis nutricula наконец обрели покой, но оценить это уже некому – я просыпаюсь в своей постели, выпал первый снег.

В иные дни я давал отдохнуть спине, которую ломило от многочасового сидения за столом, и душе, гуляя или посещая бары, иногда в компании Леночки, так мы с ней открыли для себя Александра Гумбарга, выступавшего тогда в баре Debaser на Владимирском проспекте, Гумбарг – апокрифическая творческая единица, инородный артист страны России, музыкальный эквивалент авторов, которых мы издаём в Чтиве, большие музыкальные издатели также не заточены под высокий уровень мастерства, они производят лишь поп-культурную жвачку, Гумбарг – мультиинструменталист и автор песен, вынужденный зарабатывать на жизнь исполнением кавер-версий в кабаках да сессионным участием в записях состоятельных музыкантов, после очередной песни раздаётся выкрик из зала: «Саша, ты лучший!» – Саша просто отвечает в микрофон: «Надеюсь, что нет», – четверть зала смеётся – неправда, что толпа не может оценить гения, она как раз может, потому что гений находит с ней общий язык легко, на то он и гений, но толпа не знает, что ей с ним делать, толпа максимум предложит гению выпить с ней, имея при этом лучшие намерения, а для гения это смерти подобно, он предпочтёт творить и ждать, обитая в одиноких высших сферах, живя и работая там, где никто не может и не должен помогать, я был тем же щупальцем толпы с очередной рюмкой водки на столе, когда мы познакомились с Гумбаргом, пить со мной он, конечно, не стал – он вовсе не пил, ибо это всегда кончалось трагически, – но что-то общее в нас теплилось, и конечно же, вскоре оказалось, что этим общим был мой психоделически исчезнувший предшественник, о Сергее Иннере Гумбарг отзывался чрезвычайно резко, хотя и не без доли иронии, хохотом я топил снежинки, вновь осознавая, до чего заботливо и неумолимо судьба уже столько веков за руку ведёт своих любимых героев на край ночи.

– Нормандия, Леночка?

– Нормандия, Сергей.

Первого декабря я снова написал Марине Михайловне и сообщил адрес, куда она должна явиться в канун Нового года, чтобы встретить его со мной, на что она отреагировала предупреждением: ещё одно подобное сообщение с моей стороны, и она заблокирует меня не только в жизни, но и в социальных сетях и мессенджерах, а я ответил, что мы это уже проходили и это не помогло, возможно, кстати, именно это и останавливало Марину Михайловну от блокировки меня в сети: она рассудила, что в этом случае я могу явиться к ней домой и опять всё починить, а она не сможет противостоять мне при личном присутствии – конечно, я бы теперь такого не сделал (а впрочем, бог меня знает).

Гумбарг впутал меня выступать в старейшем андеграундном баре Fish Fabrique, где пел сам, и познакомил с их арт-директором Викторией, слишком доброй и светлой для этого мирка девочкой лет двадцати трёх, родившейся в посёлке Радужный, Викторию хотелось обнять и уберечь от привокзальных толп осоловелых пассажиров, которые забыли, откуда и куда они едут, но жизнь была устроена не так, а так: каждую среду Виктория проводила в Fish Fabrique открытый микрофон, всем желающим отводилось пятнадцать минут на сцене, это были преимущественно обезумевшие от бесславия поэты и музыкальные группы, иногда хорошие, но большей частью всё-таки состоящие из деклассированных элементов, вроде нас с Гумбаргом, этим вечно трезвым мастером слова и смычка, всё ещё пытающимся жить с достоинством, которое вызывает у мира только насмешку, как прозвище «Благородный» провоцирует школьников на смех и кривляния.

Декабрь прошёл наполовину, однако никаких сообщений о том, что алмазная планета уничтожит Землю, в СМИ не выходило, что меня категорически не устраивало, мне необходимо было выяснить, почему – я несколько раз спрашивал Писистрата, но он не давал внятного ответа, ссылаясь на предновогодную загруженность, а потом вдруг сам вызвал меня в цитадель, и были зловещи, но с тем ирреальны двери морёного дуба, венками украшены густо,

Возле стола Писистрата стояла пушистая ёлка,

В хвое её золотисто шары притаились, а птица,

Та, что трёхглаво величие нам, как и прежде, являла —

К счастью, её миновали любым новогодным убранством,

Деда Морозного шапок на главы её не надели,

Крыл и когтей мишурою незыблемость пачкать не стали,

Идолу чужд внешний блеск торжества простых смертных земного,

Сам Писистрат был одет в чёрный свитер, и можно

Было на нём различить столь же чёрных оленей, вглядевшись,

Свитер погоны имел, те погоны венчали большие,

Хромом блестящие в красных и синих гирляндах снежинки,

Были на нём и штаны цвета хаки, армейские берцы,

Руку пожав мне, он стал улыбаться скалисто, медвежьи,

Рёк он: «Бедович, с тобой в этот год мы на славу трудились,

Что будет дальше – представь!» – а за окнами густо валили

Снежные хлопья, что вырваны были из тьмы невечерней

Башни огнями – своё Писистрат занял кресло у птицы,

Я же пред ним разместился на мягком привычном диване,

С тем произнёс: «Дальше мне бы хотелось увидеть в каналах

Всех наших СМИ результат кропотливой работы на тему

К нашему дому летящей алмазной планеты», – и смехом

Мне отвечал Писистрат, говорил: «О Бедович, ведь это

Топ, что ты сделал – я чуть, хохоча, не отдал богу душу,

Может быть, мы позадорим людей этой темой, они ведь

Любят такое – но только конец, чур, оставим счастливый», —

Я вопросил: «Почему?» – и заливистым смехом повторно

Мне отвечал Писистрат, говоря: «О Бедович, ты – мастер…

Всё до гротеска… живот надорву, пощади, умоляю…

Ты говоришь это так, будто вовсе не шутишь!» – я молвил:

«Шутки здесь нет», – Писистрат отвечал: «Неужели, Бедович,

Путь одолев к высшим звеньям цепи пищевой, ты закончить

Хочешь для всех здесь игру и считаешь, что кто-то позволит?» —

Молвил ему: «Почему бы и нет?» – он сказал: «Потому что

Нам здесь страданья нужны, а не их прекращение – ты ведь

Сам убедился: без них невозможно жить вовсе», – я молвил:

«Пусть», – он спросил: «Тебя кто-то обидел, о славный Бедович?»

Рёк я: «Обидеть меня очень трудно – но всё ж я в печали», —

Он мне: «Здесь женщину нужно искать, полагаю», – в ответ я:

«Было ли так, чтобы сердце твоё, Писистрат благородный,

В мелкие части с размаху разбил кардиолог?» – он молвил:

«Бог, до чего же изящно – страданья красивы, не так ли?» —

Рёк я: «Порой», – отвечал Писистрат: «Разве стоит за это

Всех порешить, разве мало здесь женщин достойных», – я молвил:

«Ей я лишён был последней надежды о мире, другие —

Все ещё хуже», – сказал Писистрат: «Этот мир – дикий котик,

Верно к нему отнесись, и он сторицей тем же отплатит», —

Молвил ему: «Как же верно?» – он рёк мне: «Скажи мне, Бедович,

Кто твой читатель?» – ответил я сразу и без колебаний:

«Русский народ», – мне в ответ: «А народ тебе кто, о Бедович?» —

Рёк я: «Друзья, соплеменники, братья», – сказал он: «Ошибка», —

Молвил я: «Кто тогда?» – был мне ответ Писистрата: «Бедович,

Знай, твой народ – не друзья и не братья, не племя родное,

Если не ждать, как от братьев, тогда и в печали не будешь,

Хаос – народ, выходи из него и прощайся навеки,

Он весь пустое, шум белый экрана, ведь сам ты, я знаю,

Их так зовёшь: "телезрители"», – были презренье и гордость

В этих словах, я смотрел на трёхглавую птицу, и тени

Перьев, голов и когтей – все лежали зловеще и остро,

Прежде, чем смог я ответить, достал Писистрат ловким жестом

Красную папку, на стол положил её перед собою,

Рёк: «Для тебя что-то есть, получить это было непросто,

Здесь, в этой папке, всё то, что известно кому-либо в мире

В данный момент о войне, что затеяли с нами монголы:

Жертвы, причины и даже о том, как так вышло, что стала

Эта война среди тех, что укрыты от взоров народа,

Хочешь её получить?» – я сглотнул и поднялся с дивана,

Медленно, чтоб не проснуться, к столу подошёл и промолвил:

«Нет в мире вещи, что я вожделею сильнее и жарче», —

С крепкой улыбкой мне рёк Писистрат: «Она станет твоею,

Прежде, однако, желаю тебя попросить об услуге,

То, как ты пишешь, божественно, неотразимо, чудесно,

Я бы хотел пригласить тебя в крайне секретный и важный

Гиперпроект», – я ответил: «Скажи о нём больше», – он молвил:

«С этим никто в целом мире не справится лучше, Бедович,

Ты – матадор предложений и слов укротитель нещадный,

Ты, кто носил в светлом прошлом солдатскую форму, рождён был,

Чтобы войну написать», – я сказал: «Извини?» – Писистрат мне:

«Битва – священная битва за правду, добро, справедливость», —

Рёк я: «Ты шутишь?» – он молвил: «Задумайся, в каждый домишко

Мы подведём напрямую подачу страданий для тех, кто

Любит свои и чужие, и кровь с новой силою хлынет

В вены страны, что лежит великаншей под снегом и дремлет,

Сон мы развеем, взбодрим, зарумяним воспрявшее тело,

Мир вместе с тем устремится вперёд и вздохнёт с облегченьем», —

Я вопросил: «Как вздохнёт с облегченьем, когда ты пророчишь

Больше страданий?» – в ответ: «Ожидая страданий впустую,

Больше страдаешь, чем если когда их дождёшься, а этой

Чёрной, жестокой войны много лет ожидают народы

Двух государств, что ментально давно уж сцепились, и схватку

Им невозможно откладывать дальше», – я молвил: «Народы —

Разве они это сами решили?» – в ответ мне: «Им выбор

Дали, они его сделали», – рёк я: «Но что остальные?» —

Молвил в ответ Писистрат: «Все участвовать будут, и станет

Много политзаключённых и в семьях разломов, и будет

Славной проверкой на прочность война для народа: и тех, кто

Жаждет уйти из него, чтоб им править, и тех, кто остаться

Хочет в народе и верит, что этим добрее он сможет

Сделать народ – вопиющее дикое племя – наивно,

Нужно ль, Бедович, тебе сокрушать Землю камнем алмазным,

Сделай иначе: пусть люди по углям калёным походят,

Каждый в своём личном пламени ада, я знаю, ты хочешь —

С тем же и красная папка твоя, а оплату удвоим», —

Я отвечал: «Писистрат, это правда, что я называю

Их "телезрители" – если б ты знал, до чего можно сильно

Их полюбить – хоть не всех и не многих, а даже хотя бы

Только одну – но так сильно, что хватит любви и на прочих,

Ты бы таких предложений не делал – скажу "Нет, спасибо"», и тотчас в кресле упал Писистрат благородный и замер, я видел, как по щеке его вниз побежала багряная струйка, её исток был выше лба, над правым глазом, в том же месте, откуда некогда текла кровь у меня из-под армейской кепки от удара лопатой, и я подумал: неужели это действительно случилось, неужели мне удалось сжать мысль в божественную пулю, в осколок алмазной планеты, летевший через полкосмоса, сгоревший в атмосфере до малого камешка, чтобы прошить голову всего одного человека – неужели такова моя доля всемогущества.

В следующий миг со звуком скольжения по тросу рядом со мной на пол быстро спустился кто-то в облегающем чёрном костюме и маске, с миниатюрной видеокамерой на виске, и я увидел в прорези маски глаза: большие, тёмно-карие, под широкими чёрными бровями, и они казались странно знакомыми и смотрели так, будто видели меня раньше, а смотрящий ими направлял мне в лицо пистолет с толстым глушителем.

Я смотрел в эти глаза и смотрел в третий огнестрельный глаз, и время очень сильно замедлилось, было похоже, что оно в моей жизни кончается, и человек всё не стрелял – держа меня на прицеле, он зашагал к столу Писистрата, взял красную папку, вернулся ко мне, взглянул пристально и с какой-то весёлой грустью, затем дважды сжал левый кулак перед камерой на виске, и его утянуло наверх, в вентиляционную шахту, в тот же миг ворвалась охрана, начала стрелять в потолок, я уже лежал на полу – и точка.

Две недели, почти до самого Нового года, служба безопасности Лямбда-центра, а потом и другие структуры допрашивали меня с Полифемом, искали, как я был замешан, и в итоге пришли к выводу, что к убийству Писистрата я непричастен, меня отпустили домой, а передо мной всё стояли глаза из прорези маски, и я догадывался, кому они могут принадлежать, однако не давал себе в это поверить, я отредактировал в себе веру, чтобы моё тело не выдало тайну Полифему – когда меня отпустили и приняли моё заявление на увольнение из «Современника» (о да, меня ждала новая эра нищеты, и я больше не был частью океана, я выполз на берег, чтобы эволюционировать или сдохнуть), я поехал домой, зацепил пивка, вошёл в квартиру, включил свет кухонной вытяжки, открыл пиво, опустился в Чёрное кресло, сделал несколько глотков, с упоением закрыл глаза и открыл их полными слёз, потому что в тот момент был уже абсолютно уверен: я знаю, чьи это были глаза.

В канун Нового года в мои двери позвонили, я в тот момент готовил водоросли под шубой и вегетарианский Оливье «Толстой» и слушал радио Овердрайв – мы тогда уже сделали из него полноценную цифровую радиостанцию, где каждый из семи ведущих разных городов страны России вещал каждый день недели, доход радио был скромным, ведущие получали тот же процент от ежемесячных продаж книг Чтива, как и остальные конгреганты, и конечно, они делали это не ради денег, а потому что ситуация с крупными радиостанциями была ничем не лучше, чем с книгоизданием, мы просто хотели сделать всё по-своему и делали, и я слушал новогодный эфир Виталия Савченко и шёл открывать дверь, и на пороге была, конечно, никакая не Марина Михайловна, читатель, да, я знаю, ты до последнего верил, что в дверь позвонила она, спасибо тебе за это, но здесь не чёртов Голливуд, не поддавайся сладкому яду киноделов, заставляющему тебя поверить, что всё кончится хорошо, тем самым они создают неоправданно завышенные ожидания от всякой ситуации, а потом ты падаешь с вершины этой иллюзии и впечатываешься лицом в тяжёлый металл реальности – если история с Мариной Михайловной чему-то меня и научила, так это тому, что даже сделав всё, что мог, даже сделав больше, чем мог, даже сделав это пятьдесят раз подряд, ты должен быть готов к тому, что этого окажется недостаточно, ты должен быть готов к тому, что та, кого ты полюбил свято, кого назвал последней женщиной своей жизни, кому готов был отдать всё, побудет с тобой какое-то время, а потом это закончится, всё закончится если не смертью одного из вас, то смертью вашей связи, помнить об этом необходимо каждый миг, потому что именно это позволит тебе выжить и встать на ноги, когда всё рухнет, именно смерть дарует великолепие предшествующей ей жизни, наполняет её вкусом и остротой.

Смерть наполняет жизнь любовью.

Смерть говорит костлявым ртом: «Ты полюбишь снова, обязательно полюбишь».

Смерть даёт юридические основания Великой русской мечте.

На моём пороге была не Марина Михайловна и даже не Дед Морозный, а самый настоящий Александр Гумбарг, и мы встретили с ним две тысячи двадцать второй год в гордой двойственности: я решил не пить под стать гостю, мы поужинали, обсудили новости андеграунда, воскурили под взрывы салютов – я активно, Гумбарг пассивно – и он ушёл, а я лёг в постель и написал Марине Михайловне, я поздравил её с Новым годом, она отреагировала сухо, но вежливо, а всего через несколько дней я вынужден был написать ей: «Молюсь за тебя и твоих близких, ногастая, шлю лучи метафизической поддержки», – потому что в Казахстане грянул Кровавый январь, в родной Алма-Ате доктора Марины бушевали уличные перестрелки, а я даже не был уверен, что она не там, «Спасибо, – ответила доктор Марина, – близкие в порядке, сидят дома взаперти без связи и даже не знают ещё, что их страну вот-вот отправят прямиком в ад: от прекрасной Алма-Аты остались головёшки, она пополнила большой исторический список городов с подобной судьбой» «Всё моё сострадание тебе, Лисий Хвост» «Спасибо, но у меня сравнительно всё просто замечательно».

Теперь было ясно хотя бы, что она не там, и конечно же, я не писал этих событий для родного города Марины Михайловны, если ты, читатель, вдруг мог такое предположить, к тому же создание казахской современности, пусть она в чём-то и соприкасается с российской, лежит вне области задач российских писателей, наверняка с этим вполне справляются их современные Абаи, думая об этом, я открыл письмо от анонимного пользователя:

Рад, что ты жив и здоров, Маэстро.

Проверки уже прошли, насколько мне известно, но, скорее всего, они запросили у спецслужб доступ к твоим перепискам.

Волноваться тебе в любом случае не о чем, ведь это послание лишь подтвердит твою непричастность к случившемуся.

За меня не беспокойся, я уже в безопасной стране, меня им не выследить.

Когда я поднялся на холм, то почувствовал, что должен не останавливаться, и пошёл дальше.

Я шёл через лес, и вскоре мне захотелось есть.

Я находил и ел ягоды и грибы до тех пор, пока не стал видеть чудовищ.

Мне стало очень страшно, и я бежал, понимая, что сошёл с ума.

Лесник нашёл меня через несколько дней, привёл в чувства, отвёл к шаману их поселения.

Шаман поил меня отваром, делал ритуал, изгонял злых духов.

Когда изгнал, то меня отвели к другому человеку – военному, со стальными глазами.

Шаман сказал, что высшие силы предначертали мне идти с этим человеком и подчиняться с тех пор ему.

Военный отвёз меня на странную базу, которая была не похожа на часть, где мы служили, и я понял: больше не увижу родных.

Военный и другие военные спрашивали меня о моей жизни, от самого рождения до последнего дня, я долго писал на бумаге, они ещё спрашивали, я ещё писал.

Они почему-то заинтересовались тобой, Маэстро, спрашивали о тебе много, я писал.

Я стал жить в казарме с другими, кто не говорил – не немыми, Маэстро, я мог и могу говорить, просто больше не хочу, и есть другие, они тоже не хотят, мы нужны иначе.

Нас тренировали, обучали владению любыми видами оружия, боевым искусствам, ориентированию, слежке, бесшумным убийствам, международному шпионажу и осознанным сновидениям.

Через пять лет мне сказали, что передо мной стоит единственная задача, после выполнения которой мне дадут свободу, деньги, новые документы.

Я должен был найти тебя и следить за тобой до тех пор, пока ты не получишь данные сам знаешь о чём, а потом захватить их и передать им.

Я искал тебя долго и порой хотел бросить это занятие, но тогда они приходили ко мне во снах и мучили, заставляли.

Я боялся, что не смогу найти тебя, но они говорили, что найду, потому что мы с тобой в одном сне.

Я спрашивал, почему они сами тебя не найдут, они говорили, что потому что мы с тобой в одном сне, а они с тобой в разных снах.

Я нашёл тебя, как могло бы показаться, случайно: я увидел новости об исчезновении главреда и о новом шеф-редакторе.

Ты привёл меня в башню, я сделал свою часть и теперь свободен, как степной волк.

Так будет до самой моей смерти и далее.

Россия будет свободна от паразитов сознания.

Желаю тебе чутких ушей и крепкого лба.

Я молвил себе: «Спамеры вкрай ёбнулись», – удалил сообщение и открыл новое пиво.

Казахские беспорядки поутихли, минуло Рождество, и мир погрузился в стазис – так я чувствовал по себе: дела шли лучше не надо, у меня водились кое-какие деньги, а то и свободное время, но я не ощущал себя живым, я словно с рассвета до заката плавал в каком-то мутном киселе забвения, не понимая, кто я и зачем, и только когда я выпивал, становилось полегче, но тревога предчувствия всё равно не давала мне покоя, а потом я увидел этот сон.

Трое пьяных солдат врываются в полевой медицинский пункт, где никого, кроме задержавшейся допоздна военного доктора Марины Михайловны, она испугана и пытается возразить, но они сходу хватают её, валят на пол, несколько раз пинают ногами в живот, она плачет и задыхается, один из солдат тянет Марину Михайловну за волосы, ставит на колени, она вырывается, получает удар коленом в лицо, из её нижней губы идёт кровь, один солдат заламывает ей руки, она вскрикивает, другой разрывает на ней халатик, достаёт штык-нож, разрезает ей лиф, хватает её за груди, сжимает ей соски, хлещет по грудям своей лапищей, бьёт наотмашь по лицу, слева и справа, несколько раз, другой солдат расстёгивает штаны, достаёт свой топорщащийся хуй, большой, грязный, сдвигает крайнюю плоть, будто затвор, Марина Михайловна видит скопившуюся вокруг головки смегму и чувствует её миазм, её личико передёргивает, она стоит на коленях, один солдат держит её за руки, другой за волосы, третий подносит свой грязный хуй к её лицу, она плачет, отворачивается, кричит, получает от того солдата, что держит её за волосы, сильный тычок кулаком в скулу, это заставляет её снова повернуться лицом к грязному хую, она снова отворачивается, получает ещё тычок, ещё и ещё, обладатель грязного хуя берёт Марину Михайловну за шею и за голову и пытается насадить ртом на хуй, Марина Михайловна сжимает зубы и губы, смегма размазывается по её сжатым губам, смешивается с кровью, идущей из губы, обладатель грязного хуя за подбородок поднимает голову Марины Михайловны, плюёт ей в лицо, бьёт её кулаком по лицу: аккуратно, чтобы не изуродовать, но сильно, чтобы ей было достаточно больно, снова подносит хуй к её губам, они вновь сжаты, она сильно выдыхает через нос, по её лицу стекает его бычья слюна, он бьёт её по лицу дважды и снова подносит хуй к её губам, они сжаты, его друзья смеются, он бьёт её по лицу трижды и снова подносит хуй к её губам, они сжаты, он бьёт её по лицу четырежды и снова подносит хуй к её губам, Марина Михайловна разжимает губы и позволяет грязному хую проникнуть ей в рот, прочие двое солдат радостно восклицают и гогочут, солдат начинает вставлять хуй глубоко в рот Марины Михайловны, вынимать и снова вставлять, она кашляет, подавляет рвотный позыв, солдат вставляет хуй в рот Марины Михайловны всё глубже, солдат ебёт Марину Михайловну в глотку, его друзья гогочут, солдат загоняет хуй до основания в глотку Марины Михайловны, сильно прижимает её голову к своей промежности и так держит, она дышит через ноздри, сдерживает позывы к рвоте, он держит, Марина Михайловна начинает вырываться, мычит, её крепко держат все трое, они гогочут, она мычит всё громче, вырывается, они держат, обладатель грязного хуя ладошкой шлёпает Марину Михайловну по щеке и наконец вынимает свой вонючий хуй из её глотки, доктор Марина отскакивает, кашляет, пытается отдышаться, но довольно быстро он снова начинает насиловать её в глотку, пока другие её держат, потом они сменяют друг друга, чтобы каждый из них мог насладиться глоткой Марины Михайловны, а после того, как все трое вдоволь понасиловали рот Марины Михайловны, они, сдирая ей колени, волокут её к её столу, они сметают с него всё, садят туда Марину Михайловну, они стаскивают с Марины Михайловны разорванный халатик, она плачет, упирается, один солдат держит её руки, другой хватает её за горло и бьёт несколько раз по лицу, третий разрывает на Марине Михайловне трусики, стаскивает с неё их ошмётки, комкает их, запихивает их ей в рот, он хватает Марину Михайловну за пизду, грубо терзает её клитор большими обшарпанными пальцами, у Марины Михайловны широко распахнуты глаза, она смотрит ему в глаза, он довольно улыбается, он хватает её за груди, сильно зажимает ей соски, крутит их, она мычит, пытается выплюнуть ошмётки трусиков, но ей заталкивают их в рот ещё глубже и бьют её по лицу, всё тот же солдат начинает лизать соски Марины Михайловны, начинает кусать их, начинает грызть их до крови, Марина Михайловна кричит, плачет и вырывается, солдаты держат её и гогочут, они переворачивают Марину Михайловну и валят её грудью на стол, теперь двое удерживают Марину Михайловну, а третий насилует её сзади, Марина Михайловна хнычет и мычит, солдат даёт ей тяжёлый шлепок по заднице, она вскрикивает, он хлещет её по заднице ещё раз и ещё много-много раз, пока вся кожа её ягодиц не становится красной, другой солдат вытаскивает ошмётки трусиков изо рта Марины Михайловны, подносит к её губам свой хуй и начинает насиловать её в рот, третий крепко держит руки Марины Михайловны за её спиной, ей удаётся вырвать руки из его захвата, но он быстро хватает их снова, заводит их за её спину так, что Марина Михайловна взвывает от боли, а тот, что насилует её в рот, вынимает хуй, берёт Марину Михайловну за волосы и несколько раз сильно бьёт кулаком в спину, она плачет и кричит, он бьёт ещё раз, после чего продолжает насиловать её в рот, тот, что насиловал Марину Михайловну сзади, достаёт свой хуй из её пизды и резко вставляет его в её анус, Марина Михайловна трясётся и мычит, стараясь от боли не сжать зубы и не откусить хуй тупоголовому уёбку, который в этот момент насилует её в рот, она понимает, что если откусит ему хуй, то они совершенно точно её убьют, а он не думает об этом, потому что он тупоголовый уёбок, которому очень приятно насиловать губы девочки-доктора, нежные, беспомощные, тот, что насилует Марину Михайловну в анус, уже насаживает её до самого основания своего хуя, а она больше не сопротивляется, только плачет и мычит, едва не теряя сознание от боли и ужаса, тот, что насилует Марину Михайловну в анус, наслаждается тем, как ей больно и страшно, тем, как она боится его, тем, как его хую туго в её анусе, забив свой хуй до упора, он кончает в анус Марины Михайловны, долго, почти минуту, ревя, как зверь, раздирая лапищами её красные ягодицы, тот, что насилует Марину Михайловну в рот, кончает ей в рот – тем же образом, забив хуй ей в глотку настолько глубоко, как только мог, глаза Марины Михайловны закрыты, она плачет, мычит и почти не шевелится, тот солдат, что кончил в глотку Марины Михайловны, идёт и сменяет того, что держал ей руки, тот, что держал руки, подходит к Марине Михайловне сзади, перекатывает её по столу, чтобы она лежала на спине, теперь один из солдат держит Марину Михайловну за горло, второй за руки, третий разводит её длинные ноги и принимается ебать её пизду, Марина Михайловна плачет, стонет, мычит, уже не вырывается, он долго, тяжело ебёт её пизду, один из солдат даже успевает за это время снова возбудиться, он встаёт перед головой Марины Михайловны, свешивает её голову со стола и начинает ебать Марину Михайловну в рот – так, что его яйца шлёпают ей по носу и по глазам, тот, который ебёт Марину Михайловну в пизду, всё ещё продолжает это делать, когда тот, который ебёт её в рот, вытаскивает свой хуй и кончает Марине Михайловне на губы, в глаза, в нос, его сперма затекает в ноздри Марины Михайловны, та пытается избавиться от неё, сильно выдыхая, сперма надувается пузырями на её ноздрях, двое солдат гогочут, третий продолжает насиловать её пизду, он притягивает Марину Михайловну к себе и поднимает её голову, чтобы она смотрела ему в глаза, и Марина Михайловна смотрит ему в глаза, её лицо в слезах, в сперме, в смегме, в слюне и крови, под их слоем вздуваются синяки и ссадины, а солдат глядит ей в глаза и начинает кончать ей в пизду, вжавшись в неё что было сил, другие солдаты улюлюкают, Марина Михайловна смотрит ему в глаза и вдруг узнаёт его: этот солдат я – просыпаюсь в холодном поту, глубоко дыша, затемно, нащупываю тумблер настольной лампы, она не включается, в квартире нет электричества, наощупь иду в туалет, мочусь, подхожу к раковине, чтобы вымыть руки и, уже намылив их, понимаю, что в зеркале отражаюсь не я, поднимаю глаза, из стеклянной тьмы на меня смотрит он, даже его чуть заметный силуэт невообразимо узнаваем, «Стильная смерть, – говорит он мне, – это только для лучших, остальных поглотят братские могилы», – я едва могу открыть рот от ужаса, наконец мне удаётся сказать: «Что тебе нужно?» «Только любовь, – отвечает он, – мне нужна была только любовь, но разве мир щедр на любовь?» «Что тебе нужно от меня?!» – он смеётся, и смех разносится кислотно-режущими обертонами эхо в ловушке кафельных стен, я закрываю уши руками до тех пор, когда смех утихает, я отнимаю руки от ушей, ощущая на них тёплую влагу, тёмные капли падают в раковину, «Пиши своей кровью, – говорит он из зеркала, – роман о том, как идёт время, да позаботься о том, чтобы крови хватило – до встречи через двадцать пять лет», взревев, я изо всех сил бью лбом в зеркало, и он делает то же в тот же миг, теперь я вижу его лицо вблизи, через паутину трещин, через багровую пелену и синие вспышки, похожие на полицейские мигалки, расширенные зрачки в распахнутых до предела глазах, борода тьмы, клокочущий хохотом рот, ещё удар – и граница между двумя мирами будет уничтожена, я уверен, зажмурившись, я бью лбом в зеркало снова, осколки со звоном ссыпаются, но за ними лишь холод стены, а её мне головой не пробить, и я просыпаюсь в холодном поту затемно, холодными руками ощупываю уши и лицо, они целы, я не могу больше заснуть, помня каждую деталь, мне приходится смириться с тем, что так сегодня начнётся мой день, и не происходит ничего, что могло бы отвлечь меня от этого наваждения до самой ночи, на будущее утро становится лучше, но очередной ночью сон про солдат, насилующих Марину Михайловну, возвращается, и ещё раз, потом ещё, и я не вижу этому конца, не понимаю, что должно произойти, лишь усиливающееся дурное предчувствие струится чрез воду из крана, посуду, стены, окна, холодильник, унитаз, домофон, звонок в домофон, это водитель транспортной компании, он же грузчик – мощный потный седовласый телезритель – он поднялся в редакцию с накладными и первыми коробками с надписью «Проститутки на обочине», это печатный тираж книги Эриха фон Неффа, грузчик ставит коробки на пол с некоторой пренебрежительностью, точнее, выпускает их из рук, не донеся до пола, суёт мне накладные со словами: «Знал бы, что за литература, в жизни бы не повёз», – он кончает разгрузку, я подписываю документы, желаю ему всего доброго, он, чуть буркнув, удаляется, «А вашим дочерям книга бы понравилась», – думаю я, дом стоит, свет горит, из окна видна даль, так почему время стынет густым пресным холодцом, и я иду на открытый микрофон в Fish Fabrique, и там впервые нет Гумбарга, зато людей как никогда много, негде сесть и повесить пальто, едва нахожу, где встать, стою в верхней одежде, с гитарой за спиной, в чудовищной духоте замечаю прекрасную Викторию, она протискивается ко мне, приветствует меня объятием, сообщает, что моё выступление примерно через полчаса, уходит, я продолжаю стоять, вижу, как на сцену выходят обезумевшие от старости, непризнанности и плохого алкоголя поэты, их сменяют сомнительные музыканты, некоторые скотски пьяны, вся эта вакханалия подступает к моему горлу, ясно ощущаю, что меня и всех здесь обманули и заменили настоящую жизнь симулякром, какой-то художественной самодеятельностью, это ненастоящая сцена, ненастоящие поэты и стихи, в баре ненастоящие напитки, и сам бар ненастоящий, хотя и стоит возле настоящего вокзала, и это вызвало у меня приступ неконтролируемой агрессии и ненависти, такой сильной, какой я не испытывал раньше: я ненавижу и хочу уничтожить здесь всё, потому что всё здесь не так, как должно быть, я ненавижу состояние, в котором в стране России находится культура, в частности неформальная культура, ютящаяся в привокзальных кабаках, где нет ни гримёрки, ни вешалок для выступающих, я ненавижу то, что поэты и музыканты до седин выступают бесплатно в маленьких залах перед друг другом, умирают и разлагаются на этих жалких подмостках, в то время как деньги и слава достаются тем, кто умеет дорого продавать безвкусицу, которой и наполнено до краёв сознание моего народа, вынужденного считать такое искусство нормой, ненавижу самих поэтов и музыкантов, копошащихся в этой гнили, не могущих ничего сделать, чтобы изменить хоть что-нибудь, но больше всех ненавижу себя, пришедшего выступать сюда, в эпицентр самосжирания, очаг разложения искусства, ненавижу себя, толкающего независимое книгоиздание, как Сизифов камень, что растёт, словно ком снега, и будет день, когда он станет так велик, что я не выдержу его, и он проедется по мне и по всем, кто стоит рядом и верит в меня, и не будет больше ничего, так не лучше ли бросить всё сейчас, как Саша Шилякин и Катя Яковлева, как другие, кто был до них, перестать играть в независимость и признать, что мир вполне хорош, со всем его пивом и футболом, с Ольгой Арбузовой и новостями, демократией и голосованиями, Вадимом Соколиным Носом и Таней Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор, просто мы ошиблись, считая, что мир способен быть лучше, считая, что вообще бывает какое-то лучше, а на самом деле может быть только это, Мария, вот только это и может быть, и я понимаю, что ни в коем случае не должен подниматься к микрофону с этим чувством, на пике ненависти, иначе случится чудовищных масштабов катастрофа, и я ищу глазами Викторию и нахожу, спешу к ней, чтобы попросить исключить меня из программы, она стоит в дальнем конце зала рядом с парнем в регги-прикиде, он из группы «Суперпочти», которая недавно выступала, они с Викторией говорят о чём-то, я останавливаюсь возле них и дожидаюсь момента, когда они замолчат, и они замолкают, их взгляды устремляются на сцену, где кто-то воет не своим голосом что-то вроде: «Если ты шлюха, если ты блядь, я выебу тебя, а заодно твою мать…» – и лишь тогда я подхожу к нежной Виктории и обращаюсь к ней, объясняя ситуацию, она выслушивает с пониманием, отпускает меня без лишних вопросов, мы обнимаемся на прощанье, и я уже отворачиваюсь, чтобы уйти, но её регги-компаньон подаёт голос: «Эй, вообще-то невежливо вот так прерывать разговор двух людей», – я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему: «Что ты сказал?» «Я сказал, что невежливо вот так прерывать разговор двух людей» «А ты не обратил внимания, что я заговорил с Викторией, только когда ты замолчал?» «Не было этого, ты бесцеремонно нас прервал» «Ты же в курсе, что Виктория организатор мероприятия и у других участников, кроме тебя, могут быть к ней вопросы?» «Да, в курсе, но это ещё не повод вот так прерывать разговор, это невежливо», – он будто просит, настойчиво требует удара в свой дредастый еблет, из всех дней именно в тот самый день, в тот самый момент, когда я критически близок к тому, чтобы ему не отказать, он молвит на голубом глазу: «Я приехал из Поволжья три недели тому назад в культурную столицу – думал, тут все культурные, а культуры – нет!» – он говорит это, глядя мне в глаза, ещё никогда в жизни мне не было настолько трудно не разбить лицо человеческое, это было выше моих сил, «Культуры – нет!», я сосредоточился на дыхании и просто сказал засранцу шесть слов: «Посмотрим, как ты её здесь посеешь», и как только я начал произносить эти шесть слов, время замедлилось, и я почувствовал каждое из них у себя на языке: тяжёлое, горячее, как раскалённая пуля, я вкладывал в каждое из шести столько ненависти, сколько оно могло вместить, я сжимал ненависть до состояния антиматерии и начинял ей каждое из этих шести слов до краёв, как порохом, а затем, используя язык как спусковой крючок и рот как ствол, исторгал их одно за другим в лицо этого козлища, парень отшатнулся назад, сполз по стенке и закрыл глаза, моё сердцебиение участилось, время пришло к нормальному ходу, я глянул на потолок, ища человека в чёрном, но его там не было, Виктория обеспокоенно склонилась над дредастым, стала хлопать его по щекам, ближние засуетились, пение стихло, а я развернулся и покинул здание, тот парень умер, якобы анафилактический шок, фонтан крови я видел во сне той ночью, а утром тяжело заболел и был в постели около двух недель, что для меня довольно много, каждое утро, открывая глаза и вспоминая, что со мной произошло, больше всего на свете я жаждал проснуться ещё раз и осознать, что всё это был дурной сон, но, как я ни старался, я не мог проснуться ещё раз, а когда мне полегчало и я возвратился к делам, то по новостям сразу же понял: современники уже написали и отредактировали материал, заебись инфоповод, всё искусственное стало настоящим: война – и точка.