Сверхдержава — глава 2 — читать онлайн

СверхдержаваСинее

50%

Синее

Родина! Мы ли не прикипели к твоим щедротам тщедушием наших астралов. И не наши ли судьбы сплетаются, о Россия, в твою.

После армии, когда я, одичалый воин, пытался заново приспособиться к жизни в казавшемся цивилизованным обществе, я встретил на автобусной остановке своего одноклассника Пестроухова – засранца, всех достававшего в старшей школе. Он меня узнал, а я его – не сразу. Он был весь осунувшийся, сутулый, бледный, пропали грудь колесом и румянец щёк. Он держал набитые чем-то клетчатые сумки. Рядом главенствовала большая суровая женщина, по видимости, супруга. Освободив руку, Пестроухов стал тянуть её мне, и при этом быстро, неожиданно тонким голосом, защебетал:

– О! Бедович! Привет! Как дела?

В этом голосе больше не было той хулиганской развязности, на волне которой он ехал все старшие классы, позволяя себе всё, что хотел, унижая даже некоторых учителей. Это был совсем другой человек. От силы пять секунд длилась наша встреча, прежде чем я сел в подоспевший автобус, но за эти пять секунд в его облике, в его жестах, словах, взгляде я уловил колоссальный объём информации, он просто шквалом ворвался в меня. Я увидел, как этот человек тянется ко мне, ищет во мне спасения, может быть, прощения. Я увидел, как он вспомнил о тех годах, когда он был беспечен и его все боялись. Увидел, как больно и много раз он обжёгся, когда обстоятельства изменились и удача прошла стороной. Он был несчастен, искалечен, запуган, и всё в нём кричало об этом.

Мне было жаль его, но я не мог ничего сделать с тем, что, когда двери автобуса закрылись, отсекая его, я почувствовал себя президентально. Ещё в армии я поверил в то, что каждый жнёт именно то, что сеет, и теперь время от времени получал тому подтверждения. Эта встреча с одноклассником легко могла не произойти. Я не видел его никогда после. Но она произошла.

Мне говорили, что я допускаю ошибку веры в справедливый мир. Но я верил не в справедливость. Я верил в нечто более фундаментальное, а именно – закон сохранения энергии. Объекты небольшой массы притягиваются к объектам большой. Маятник возвращается. Бумеранг возвращается. Камни идут ко дну. Дерьмо всплывает на поверхность воды. Плевок вверх падает. Тот, кто ссыт против ветра, возвращается на вечеринку задумчивым. Сеятель жнёт посеянное.

Мама же верила в кое-что другое: высшее образование. Она хотела, чтобы я ещё раз попробовал его получить. Я согласился с условием, что поеду поступать в Москву. Думалось, что в этом городе спрятана моя единственная надежда узнать, как в действительности устроена страна Россия в частности и мир в целом, узнать, как может произойти война, о которой никто в целой стране не знает, кроме тех, кто в ней участвовал. В Москве был Кремль, в нём президент Вдалимир Паутин, а в Росдуме – правившая страной партия «Серьёзная Россия». Мне всегда казалось забавным, что политические лидеры разных стран единогласно бравируют именно серьёзностью: у нас вот «Серьёзная Россия», а страну Америку и вовсе официально зовут «Нешуточные Штаты Америки» (The Unjokeable States of America). Видимо, серьёзность – это то, что действительно ценит «послушный им народ». Часто мне вспоминался и полковник Кузьменко, от серьёзности которого на лету умирали иволги, пусть Земля не пошутит с его прахом. Я понял: любую серьёзность необходимо почитать за политический акт. И со всей серьёзностью намерений я готов был подать документы в столичные вузы, когда мне явился тот сон.

Сосновый лес, по всей очевидности, волшебный. Я иду, мне хорошо и легко, и птицы и звери – мои друзья. Вдруг сверху начинают падать большие чёрные бомбы. Когда они достигают земли и разрываются, из них разлетаются густые радужные брызги – я вижу их тут и там над верхушками сосен. Бомб всё больше, и взрывы уже совсем рядом со мной, но я не боюсь их. Мне хочется взорваться. Наконец одна из бомб разрывает меня в клочки. Тогда я оказываюсь на небесах, и меня встречают контрабасы Шестаков и Коновалов – в длинных белых хитонах и с лирами. Они ведут меня через облачное пространство на встречу с кем-то важным, серьёзным, и этот кто-то оказывается Кулак. Он тоже в белом хитоне, только лиры у него нет, голова его осияна нимбом, из-под хитона у него выглядывают стальные роботические ноги, а в горловине виднеется чёрно-белая тельняшка. За спиной Кулака – шесть крыльев, и они такие же роботические, как ноги, широкие, стальные, да на каждом закреплено по блестящему пулемёту схемы Гатлинга.

– Маэстро! – восклицает Кулак, зажигая сигару. – Вот и ты с нами.

– С вами, – говорю, – это да. Только вы тут как оказались, товарищ сержант? Вы же не мёртвый.

– Мертвее некуда, – отвечает Кулак, – вчера только откинулся. Я как из армии вернулся, моя девушка увидела, каким я стал, и сразу меня бросила. А когда я рассказал отцу, как ноги потерял, тебя, затупка, спасая, так он от меня отрёкся. Умом, говорит, понимаю, что не твоя вина, а сердцем простить не могу. Пришлось мне от родителей уехать, снять комнату на окраине. А я без ног. Пенсии едва на комнату хватало, а очередную получку у меня гопники отобрали прямо возле почты. Отмантулили меня по всей программе, не посмотрели, что инвалид. И тогда, Маэстро, так я возненавидел жизнь, что пошёл и в речке утопился. А тут, на небе, меня уважают: боевым архангелом сделали. Уже что-то, а?

– Простите меня, товарищ сержант, – говорю я.

– За что ж мне тебя прощать?

– Что вы из-за меня ног лишились.

– Эх, Маэстро ты, Маэстро, – вздыхает дымом Кулак. – Слушай-ка сюда. Поезжай в Святой город. Да сделай там столько, насколько хватит сил. И ещё немного. Тогда прощу.

– Чего сделать-то? – не понимаю я.

– На месте поймёшь.

– Всё сделаю, как скажете, товарищ сержант. А как мне в Святой город попасть? Где его искать-то?

– Двери, – говорит Кулак, – всё время открываются. Ты в пиздатые входи, а в хуёвые не входи. Эх, если бы я только знал раньше!.. – последнюю фразу Кулак произносит с видимым сожалением, быстро, впрочем, уходящим. – А теперь я сделаю то, о чём мечтал с тех пор, как отдал тебе свои ноги.

– Это что же, товарищ сержант?

Шестикрылый серафим улыбается, направляет на меня все свои накрыльные пулемёты и с удовольствием меня расстреливает, уши мои наполняет шум и звон, зеницы распахиваю в холодном поту, и с тем пробуждением моё восприятие реальности изменяется безвозвратно, этот сон отображается во мне ясно, как ни один прежний, и теперь я понимаю, что сны неотделимы от яви, как явь неотделима от снов, и они – взаимопродолжающее, единое, неделимое, которое не сон и не явь, но и то и другое вместе и даже больше, чем то и другое, и я посреди, и утро, и на подоконник сизая голубка села, и я слышу, как мама готовит завтрак, и не стоит мне ехать в Москву, потому что мне необходимо в Святой город, а если ты в стране России и тебе необходимо в Святой город, это значит, что тебе необходимо в город Санкт-Петербург.

Ни в какой институт в Петербурге меня, конечно же, не взяли, не больно я был там нужен, своих хватало, и других со всей страны России премного наехало, и были они и умнее меня, и рассудительнее, и моложе, и в армии страны России они были неслужившие, а следовательно, не испытывали того, что испытывал я каждую секунду и что меня несколько отвлекало от подготовки к экзаменам, может, поэтому всех их взяли в институты Санкт-Петербурга, а меня и таких, как я, не взяли.

Однако уезжать из Петербурга я уже не собирался, потому что сюда лежал мой путь, небесами и Кулаком предначертанный, такой путь, идущий которым познает, как устроена страна Россия в частности и мир в целом, я снял квартиру-студию два на три на полтора в Мурино, где мне рассказали сразу, что район этот – рекордсмен по числу самоубийств, потому его зовут «Жмурино», оно и понятно, дома там очень высокие стоят, друг на друга глядят, живёшь в таком, живёшь да и задумаешься поневоле, каково это будет с твоего этажа вниз лететь или вон с той крыши – может, и не больно совсем, не успеет боль, хоть не факт, конечно, что все самоубийцы в Мурино именно прыгали из окон и с крыш, может, они вены резали или травились, да только одну самоубийцу я видел глазами собственными, девушка была отрешённая, бледная, ей трудно было, я видел, она на балкон вышла недалеко, я через окно смотрел и если бы крикнул, она бы не услышала, но я и рта не успел разинуть, она ножки свесила с балкона и взлетела не вверх, а вниз.

Других самоубийц я в Мурино не видел, а оттого ещё страшнее было, потому что если я их не вижу, то, может, я один из них скоро буду, потому что статистика неумолима: здесь люди себя убивают регулярно, прямо как за хлебушком сходить, и если долго никто себя не убивает, то вероятность, что кто-то себя убьёт, возрастает с каждым мигом, а ну как это ты, ведь другие же тоже до поры до времени полагали: «Не я это, мне бы с чего, у меня вон и мультиварка есть, и скороварка, и медленноварка», – закат над крышами муринскими красномясый стоял, и я вспомнил одного солдата из армии страны России, он себе в живот из автомата Калашникова выстрелил – ну так, немножко хотел себя ранить, не задев жизненно важных органов, просто кожу и мышцы пробить, чтобы его заштопали и на гражданку отправили как невменяемого, так пуля винтом зашла под рёбра ему, перемолола ему внутренности, на месте бедолага душу господу и возвратил.

Чтобы не умереть, я себе работу нашёл в таком магазине, где продают мультиварки, скороварки, медленноварки, но особенно – телевизоры, очень большие телевизоры, стал и я их продавать, сперва маленькие, а потом большие, всё больше и больше стал продавать, с меня ростом телевизоры, цветные очень, прямо один цветнее другого, цветов в них больше, чем в реальности, так и остался бы там жить, где ролики красивые шли про мир подводный: кораллы, раковины, кубомедузы, морские тараканы, каракатицы, так и хотелось туда уплыть – ан нет, телезритель пришёл, необходимо ему продавать телевизор, чем больше, чем цветнее, тем лучше, мне и денег за это платили тем более, чем больше и цветнее я телевизор продавал телезрителю – гарантия два года.

«Больше» и «боль» – слова так похожи, явь интересно устроена, вот есть, допустим, у человека глаз-другой, и он ими смотрит вокруг, но этого недостаточно, нужно ему обязательно телевизор побольше – чтобы им часть яви загородить, чтобы смотреть глазам в этот телевизор, и поцветнее – чтобы картинка ярче реальности, детальнее, реальнее яви, потому что от яви устали эти глаза, человеку бы скорее прийти с работы и отдохнуть от яви, что вечно стоит между его глазами и телевизором, чтобы напрямую телевизионный мир глазами пить: яркий, большой, образованным сценаристом написанный, кадры один к одному, монтажёр тоже образованный, это видно невооружённым глазом, ибо телевизор очень большой, цветной, дорогой: такие берут не в подарок.

Деньги я зарабатывал хорошо, потому что телевизоры хорошо продавал, после армии страны России мне эта работа царской представлялась, вот я и делал её на совесть, хорошо зарабатывал деньги, но мало – на квартирку-студию два на три на полтора в Мурино хватало, еду я ел, да и пиво пил, не скрою, но лишь вечерами, потому что днями необходимо было телевизоры продавать, денег мне даже хватило, чтобы оформить кредит на портативный компьютер – давно я такой хотел, а телевизор не хотел, может, потому что на работе я его смотрел предостаточно, и мне хотелось не смотреть, а показывать, не только забирать оттуда, а и туда что-то с клавиатуры вводить или, может, картинку какую загрузить, чтобы по справедливости: нельзя же всё только брать, нужно и отдавать, чтобы не иссякал, а полнился теоретический внутренний космос.

Муринский человейник, однако же, меня в оборот взял исправно, и вот как я это понял: о том, что я приехал в Святой город тайну искать, я помнил, но вместе с тем и не очень торопился делать это, мол, сперва обосноваться, базовые необходимости, так сказать, а там уж и начну, а ведь не начинал уже премного, и первый снег мне «Эй!» сказал, я понял: минуло полгода, когда я тайну не ищу, а только лишь справляюсь с чем-то, но кто-то хитрый и большой, наверное, выполнил просчёт, чтоб я справлялся хорошо, и ни на йоту больше, чтобы тайну от меня сберечь, он знал, что я приеду искать в Святой город, хотя и не знал, кто именно из всех буду я, потому тайну берёг ото всех одинаково, все должны были что-то продавать, зарабатывать деньги, оплачивать жильё, еду, телевидение и не более – ну, может, разве в Турцию на пару недель, ибо тоже ведь человек, а я понял, что хоть в Турцию не езжу, а к тайне не ближе ничуть, чем тот, который ездит, это я вдвойне дурак, получается, – гарантия два года.

Потому, заранее счастлив, стал я на своём ноутбуке писать стихи и рассказы преомерзительнейшие, хотя тогда я ещё думал, что они хорошие, и так мне приятно от этого делалось, ибо я чувствовал, что смог что-то помимо того, что до́лжно, что-то не необходимое, что-то обходимое вполне смог, но тем самым и ценное, в этом я узревал своё превосходство, однако так было недолго, потому что скоро того, что я сам читал написанное, стало недостаточно, теперь было нужно, чтобы стихи мои и рассказы читал кто-то другой, так я чувствовал, природа декларировала необходимость этого, чтобы я снова мог испытать, что годен на что-то помимо, а значит, становлюсь ближе к Великой русской мечте.

Тогда ваш хардкорный слуга принялся свои рассказы и стихи преомерзительнейшие на собственноручно учреждённой для этого странице ВКонтакте публиковать, никто её, конечно, не читал, кроме пяти-шести знакомцев из армии страны России, которые только и могли оставить комментарий навроде «Ебать ты чёрт», но я всё равно её вёл, потому что это было проще, чем в армии страны России служить, там я научился, что даже в армии страны России можно выжить, даже на войне с монголами можно, не то что на гражданке да в социальной сети ВКонтакте, где тебе даже фанеру никто толком не прорубит, что хочешь делай, так я себя литератором и принялся считать, то есть прямо сразу, просто начал и всё, а потому что кто бы мне что сделал, а никто бы мне ничто не сделал, вот он я, вот моя официальная страница в официальной соцсети, что вам ещё нужно, корочку из «Союза писателей», может быть, показать – не бывать этому.

Мня себя поэтом истинного экстаза, я, конечно, не понимал, что делаю и зачем, но мне нравилось, а ещё нравилось, что я чаще стал читать, цифровые книги исключительно, печатные мне бы куда было ставить в студийке два на три на полтора, я там и сам уже помещался не каждый день, но читал кое-что и даже смеялся, когда понимал шутки мёртвых писателей, шутки эти были печальные большей частью и все об одном: мол, не жили нормально на этом шаре испокон веков, а ну как попробуйте начать, но иногда смешно было – очень смешно, например, становилось от собственного микровеличия, которое осознать мог только я, потому что все другие полагали, что я им ровня, и так смешно это было, что микровеличие это уже того стоило, я возвышался на голову, пока ещё только на голову, над теми, кто смотрел телевизоры, потому что напал на след тайны Святого города, потому что делал что-то помимо, потому что понимал шутки мёртвых писателей, общался с этими смешными мертвяками, вместо того чтобы общаться с живыми телезрителями, вы, наверное, заметили, что их в моём рассказе всё меньше, а это потому что я не помню, как их зовут, как они выглядели, какого они были роста, в большинстве они смешались в единородную массу, стали вязкой армейской перловкой.

Из телезрителей многие глупы и трусливы, а те, которые неглупы и нетрусливы, чуть подняв голову над толпой, становятся влиятельными и злыми, потому что быть добрым, когда вокруг столько трусливых глупцов, мало кому под силу, особенно если помнишь, что эти же трусливые глупцы и мешали тебе поднять голову, ведро с крабами, чувак, и вот ты – царский краб, на вершине ведра, с немногочисленными такими, как ты, разве же ты будешь любить тех крабов, которые глупы и трусливы, – так я мыслил, пока много лет спустя не встретил Сергея Иннера, и когда встретил, то вскоре догадался, что на самом деле всё гораздо хуже и лучше одновременно.

«Стильная смерть» – вот первые слова, какие я услышал от Сергея Иннера весной две тысячи девятнадцатого года от Рождества Христова, он же третий год от смерти Дэвида Боуи (кстати, тут есть проблема, с которой, вероятно, столкнулись также создатели христианского летоисчисления: если брать точкой отсчёта дату рождения или смерти героя, то весь первый год по факту оказывается нулевым, второй первым и так далее, а если считать, что в момент начала отсчёта провозглашается первый год, то получается, что Христос родился за год до Рождества Христова, в общем, с числами, как всегда, проблемы).

Так или иначе, я был за стойкой бара «Терминал» на улице Белинского, ждал коктейль «Слеза комсомолки» да искал поёбки или драки, я всегда ходил в бары за этим, так выпускал пар, пусть я был худшим солдатом в армии, даже этого было достаточно, чтобы на гражданке не бояться никого, потому что ничего страшнее уже не могло со мной случиться, так я думал, и мужчины это чувствовали, и они боялись меня, и уже это меня насыщало, а если они всё-таки решались на драку и никто нас не разнимал (что бывало довольно редко), то я легко побеждал, моё отсутствие страха чуяли и женщины, искавшие плоти, связавшись с какой-нибудь из них, я словом раскалял атмосферу до предела, и малышка отдавалась мне прямо в барном туалете, вести к себе в студию два на три на полтора мне никого из них не хотелось, конечно, иные не давались, требуя новой встречи, но таких я сразу отправлял подальше, храня память об Ангелине – нанесённая ею рана не спешила затягиваться, и я не был готов вновь довериться женщине – но это были те бары, что в Мурино и окрестностях, те, в которых, не морщась, пьют настойку на пупочных катышках, а в центре я бывал редко, в бар «Терминал» и вовсе забрёл впервые и услыхал рядом эту фразу: «Стильная смерть».

А такое, знаете ли, не каждый день слышишь, я сделался заинтересован, хотя ещё не знал, что это Сергей Иннер, лицо вроде и знакомое, волосы ниже плеч, борода, эта его текстильная серая косуха, я сижу и не понимаю, мне он это адресовал, «Стильная смерть», или ещё кому, а только взгляда оторвать не могу от его взгляда, и очевидно уже, что мы подерёмся, потому что взгляды пересечены неприлично, хищнически долго, но он смотрит хотя и с опасностью, а вроде и приветливо, не понять, но раз смотрит, значит, всё же, наверное, мне сказал, а почему он мне это сказал – хотелось бы знать, я и спросил вежливо, но чуть грубо: «Это ты мне?»

Принц металла отвечать мне не торопился, взял свой початый бокал красного эля да стал пить его медленно, долго, а как допил, бухнул на стойку и говорит: «А здесь ещё кто-то есть?» – а я говорю, мол, да, есть, вон сколько телезрителей, бармены есть, повар ходит туда-сюда, пианист даже имеется, а он мне: «А что ж они есть, а услышал лишь ты, может, и нет их на самом деле?» – а я ему, мол, я ближе всех сидел, а музыка играет громко, и шумно здесь, вот и услышал лишь я, а он: «Господь случайных людей на специальные места не сажает и тонким слухом их не наделяет почём зря, с неба льётся вода – значит, небу так надо» – в общем, быстро я понял, что передо мной человек очень сильно ебанутый, мне это понравилось несказанно, потому что от нормальных телезрителей я устал порядком – гарантия два года.

Когда Сергей Иннер представился, у меня всё совсем на места встало, потому что некоторые его рассказы я читал, а когда человек перед тобой не просто ебанутый, но ещё и умеет свою ебанутость оформить в самоценные произведения, а из них выстроить функциональную систему, это уже другая история, этим он людям и нравился, этим был на всех сразу непохож этот Сергей Иннер, вот уж кого в баре встретить точно не ожидаешь, хотя если рассудить строго и подвергнуть тексты его произведений хотя бы поверхностному анализу, то где ещё встретишь его, как не в баре, и кого ещё встретишь в баре, как не его, бешеного апостола и психоделического Чехова.

С вожделенным наитием мы какое-то время пили, затем курили у бара, потому что в барах страны России курить было уже нельзя, потом опять возвращались в бар и пили, и говорил мне Сергей Иннер о том, что создаёт арт-конгрегацию Русский Динозавр, тогда ещё почти никто о ней не знал, кроме его сподвижников, даже сайта не было, однако идея была любопытной в высшей степени, это было объединение проектов, которые Сергей основал раньше, в один «скромный мегабренд», тот, который и есть Русский Динозавр, а в него входят издательство современной художественной литературы Чтиво, контент-студия для музеев Аудиогиды.ру, видеопроизводство и прочее, и этот Русский Динозавр – тотальный продакшн арт-контента, то есть такого контента, который делают художники слова, изображения и звука, живущие в разных городах и странах, – короче, я сам не заметил, как был впутан туда волонтёром.

Экзальтированный от чувства приближения к искомой тайне, я делал непыльное дело: знай пиши себе книгоблогерам, предлагай им с Чтивом сотрудничать, чтоб им чтить цифровые издания, чтобы публиковать на них отзывы, это мне далось с большой лёгкостью, и Сергей мной был, как видно, доволен, я мог делать это всё удалённо, в своей студии два на три на полтора, но мог и приходить в редакцию, он редакцией звал квартиру, что снимал на улице Белинского, недалече от «Терминала», на фасаде дома барельеф: грозный смурной бородач и красивые несчастные женщины, и когда в Петербурге дождь, видно, как женщины плачут, а прямо напротив дома – церковь Симеона и Анны.

Квартира-редакция имела номер восемьдесят восемь, была однокомнатной, но довольно просторной, в середине редакции стол, за столом этим Сергей Иннер, перед ним стальной ноутбук, дополненный вторым монитором – приспособленным телевизором – гарантия два года минимум – за спиной у него диван, где бывают заинтересованные, а в углу у него кровать для особо заинтересованных, выше три постера: на одном изображён товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни» в образе кудлатого хиппи и подпись: «Вудсток – дело тонкое», на втором – Сальвадор Дали, в кепке и указующий вперёд в духе Владимира Ленина, и подпись: «Союз Советских Сюрреалистических Республик», на третьем – схема какой-то молекулы и подпись: «Любовь Свобода Дикость», из комнаты дверь на балкон: красиво облезлый жёлтый двор-колодец с изумрудными тополями и пристроенной к стене башней.

«Я как-то курил на балконе, – рассказывал Сергей Иннер, – и подумал: что если реальность – это такая кошечка, что хочет со мной поиграть, и я должен ей бросить мяч, я тогда опустил глаза, под балконом стояла машина, на её номерном знаке были три буквы: "МУР"».

Кошечки любили Сергея и к нему являлись в количествах изрядно далёких от скромных, почти каждый вечер разные, хотя многие и повторялись, я же часто проводил с ними время, иногда оставался ночью – только чтобы не быть третьим лишним, в нужный момент говорил: «Пора мне сходить за вафлями», – одевался и уходил, гулял где-то около часа, возвращался, и мы продолжали, а бывало, и не возвращался, а бывало, и не продолжали, а бывало, мы пили с Сергеем до лучей восходящего солнца и смотрели на синий цветок газового пламени в кухне, и всё это что-нибудь значило, но чаще с ним были кошечки.

Кошечки были топовые: одна – джаз- и рок-певица, жившая на репточке, приезжала на велосипеде, фигурка была шикарная, а голос как у Эми Уайнхаус, другая – чья-то супруга, развратная, как Шарон Стоун, ей играть с динамитом нравилось, но с ней Иннер вроде не спал, хоть она его и совращала, третья – искусствоведочка, красивая мини-блонди с большими, всегда удивлёнными, распахнутыми окнами глаз, она в нём искусство ведала, а спать с ним хотела не очень, четвёртая – ведьма умелая, что держала кофейню поблизости, где Сергей иногда зависал, ведьма его то любила, а то проклинала нещадно, и была чернокудрая львица, прототип Христины Сибири, тёмной девы из «Овердрайва», Сергей о ней молвил: «Не виделись целых четыре года, в это время могла уместиться Вторая мировая война», – ещё мотоциклистка Наташа, охотница до кинестетики, являлась потрогать Сергея и ему чтоб потрогать её, а потом испарялась резко, и ещё была девочка-доктор, неприлично хорошенькая, тонкая, длинноногая, щёки пунцовые, будто нахлёстанные, за словом в карман не лезет и картавит очаровательно, страшно наглая рыжая девка – я на неё сразу намотал взгляд.

Ей имя Марина Михайловна, для меня оно таково, Сергей её звал Мариша, поскольку она и сама так порою себя называла, а мне этого было мало – в двадцать семь она врач-кардиолог, у неё есть табличка с ФИО на двери её кабинета, какая же это Мариша – это Марина Михайловна Адамиева.

Это Марина Михайловна – с уважением к её отцу, Михаила-архангела тёзке, это «Мастер и Маргарита», и она приезжает к Иннеру, среди ночи, по первому зову, и она его называет всегда не иначе как «Мастер» – этот титул она дала ему самолично, голубику ему привозит, глаза ему бережёт, чтобы он её глазами ел, он и ест, хотя как-то лениво, я хочу её по-другому есть, но она ему отдаётся: молчаливый, таинственный, грубый – в нём есть всё, что, по его мнению, женщины любят фактически, ведь забота, открытость, честность их возбуждают мало, зато возбуждают жестокость, развязность, непререкаемость, потому что они ведь кошечки, и они хотят поиграть – такой мяч он им бросает.

Что за сраная прелесть, мы едем в одном такси: я, Иннер, Марина Михайловна, завозим её домой, это на севере города, проспект Композиторов, жилой комплекс «Маэстро» – усмехаюсь, ведь им двоим этот мой позывной неизвестен, от себя же не убежишь, это end-to-end шифрование, только бог и ты понимают в океане мелких случайностей эти скалы закономерностей: неприступные, твёрдые, жёсткие – вижу я и не видит Иннер, он видит только, как уходит Марина Михайловна, направляясь в свою парадную, он сегодня устал и пьян, мы заночуем в редакции: он в кровати, а я на диване – утром примемся за редактуру, а потом займёмся озвучкой музейного тура с актёрами.

Сергей меня протестировал, обучил и сделал редактором, и теперь я работал за деньги, занимался музейными турами и ещё кое-чем по мелочи – подай-принеси – ассистировал, так и стал ассистентом главреда, а Иннер мне с новой должностью сделал один подарок: оранжевая таблеточка с лицом Иисуса Христа, – я спрашиваю: «А что это?» – он говорит: «Таблеточка с лицом Иисуса Христа», – я говорю: «От чего она?» – он мне: «От лишних вопросов», – мне легко было с ним и страшно – человек он был или нет, а приятнее телезрителей, правда, что-то в нём тосковало, и умней телезрителей многих, только что-то его держало от того, чтобы стать успешным, чтобы стать одетым с иголочки – он доволен был чем-то между, он умел зарабатывать деньги, только лучше умел их тратить, у него было много долгов.

Это правда, он не был похож на кого-то другого в мире, потому и не знал, как быть, жизнь постигал без учителя, ошибался снова и снова, но в итоге находил комбинацию – он берёг свою уникальность – и оружие, и сокровище, и женщинам это нравилось, остальное всё было против, но его это не тормозило, он готов был идти до конца – кто мог знать, что конец так близок.

Антироман «Овердрайв» Сергея Иннера собирались презентовать в Hard Rock Cafe, но хард-рока там было мало: на входе портрет Ронни Джеймса Дио, а рядом гитара Александра Розенбаума, арт-директор послушала группу «Апачи», которую мы хотели привезти на презентацию, и сказала, мол, что это они поют «Я просто хочу, чтобы ты умерла, но я добрый, так что желательно быстро», нет, это не для нас и наших посетителей, Иннер чуть не умер от смеха, когда я ему рассказал, велел слать подальше такое Hard Rock Cafe, сказал, что они паразиты и вши на изнанке стиля, так мы ушли в бар Idler близ Спасо-Преображенского собора.

Рокопись, как называл её Иннер, антиромана «Овердрайв» я к тому моменту уже прочитал, так что без труда узнал прототипы героев в некоторых гостях презентации, Иннер всегда писал с натуры, делал это внаглую, открыто, и всё равно большинство читателей по сей день не могут поверить, что почти всё в его текстах правда, а я говорю: вымысла там не больше, чем в истории, которую рассказываю я.

Бессмертные панки, неподотчётные звуковые революционарии, голосистые пионерки андерграунда, сладкоголосые глубоковидцы трансцендентального, атлантические свидетели чудес, рассказывательницы пододеяльных легенд, постановщики раритетных звукозаписей, повествователи биографий священных дикарей, непойманные ФСБ несносные смиренники, свободолюбивые люди-мотыльки шарообразного космического корабля – все были на презентации, и был также человек по имени Гордей Хазарченко – как нетрудно догадаться, прототип айтишника и бас-гитариста Авдея Знахарченко из «Овердрайва», мы с ним уже немного общались в соединённых чатах Русского Динозавра, Гордей занимался вёрсткой сайтов: высокий опрятный парень с волосами, рано принявшими цвет salt’n’pepper, частично выкрашенными в синий, заметно, что с Иннером Гордей водит дружбу, а вот ко мне он холоден – возможно, банальная ревность либо он видит во мне прихлебалу главреда – противно, но что ж, время расставит всё по местам.

После официальной части берём вино и отправляемся в редакцию небольшой компанией, Сергей зажигает свечи, фоном ставит винил ‘Empyrean’ Джона Фрущанте и выглядит несколько таинственнее, чем обычно, кто-то из гостей, заметив это, молвит: «Похоже, будто ты хочешь что-то нам сказать», – мы обращаемся во внимание, а Сергей недолго думая отвечает: «Да… Я гей!» – от смеха все теряют способность говорить минут на семь – более гетеросексуальное существо, чем Сергей Иннер, довольно сложно представить.

Оговорюсь, что гомофобом он не был и со многими геями из актёров, кто приходил на озвучку, был на короткой ноге, кто-то напевал мне, что Сергей трахает всё, что движется, в том числе мужчин, ползли слухи, будто стройный краснодарский писатель и таролог Леопольд Рассказов, что всё чаще появлялся в редакции, был объектом Иннера для самых жёстких сексуальных утех – ну так и про меня, я знаю, говорили то же самое: людские языки очень длинны и извилисты, но только до тех пор, когда обожгутся или обрежутся в каком-нибудь пикантном месте, в которое их не следовало бы совать.

Предночье незаметно стало благополуночью, мы разошлись под утро, я покинул редакцию последним, Иннер остался в ней сам, выглядел усталым, но довольным, а на следующее утро не появился онлайн, и днём тоже не появился, хотя прежде бывал онлайн в течение каждого дня, в том числе и выходных, так что к вечеру девятого мая я начал беспокоиться и стал звонить на единственный известный мне телефон – корпоративный номер Русского Динозавра, но Иннер трубку не брал, тогда я приехал в редакцию, опасаясь разного худшего, – у меня уже были ключи – и Сергея не обнаружил, большинство же его вещей – даже рабочий компьютер – были на прежнем месте, был и телефон конгрегации с разряженной батареей, я подумал, он решил отдохнуть от мессенджеров и общения и ушёл в загул, а может быть, поехал к одной из любовниц, может быть, и к Марине Михайловне, до чего хорошо, должно быть, ему с этой изящной девушкой.

Учитывая количество любовниц Сергея Иннера, гадать, у какой он был, не имело большого смысла, так что я решил просто ждать, пока он выйдет из угара, потому что, например, Мит Лоф, выпустив ‘Bat Out of Hell’, в себя приходил неделю и нашёлся в каком-то отеле, не помня, что происходило, та же участь могла ждать Сергея: антироман «Овердрайв» по тяжести и глубине мог дать фору метал-альбому, это был чистый рок, беззвучный, но заставляющий саму твою душу петь, быть участницей великой симфонии, если ты достаточно смел, Иннер уместил туда столько, что заслуживал отпуск как минимум, а потом люди стали говорить, что в день его исчезновения в небе видели четыре солнца.

Раскалённый от алчущих Иннера телефон Русского Динозавра я передал Алёне Ромашкиной, администратору конгрегации, я попросил её принимать звонки, не комментируя ситуацию: отвечать было необходимо, ведь нам могли звонить новые заказчики контента, которые, учитывая финансовое положение, были нужны как воздух, я немного злился на Иннера за его эксцентричную выходку в период довольно трудный, но в рамках субординации остудил эту тёплую злобу.

Однако другие хотели погорячее, Алёна сказала, что люди, ищущие Сергея, в большинстве недовольны тем, что не могут с ним поговорить и не видят его онлайн, и вообще, почему это мы не даём комментариев, мол, тем Сергей должен сделать, а этим заплатить, я попросил Ромашкину записывать все долги, будь то обязательства, деньги или что-то ещё, а потом отдать список мне, чувства росли недобрые, мы не могли исключать, что Сергей уже не вернётся, и вероятность росла, нужно было удержать конгрегацию.

Шквал насущных дел рос, мы с Ромашкиной каждый день разбирали их, но становилось ясно: нас двоих едва ли хватит, чтобы справиться с этой лавиной, учитывая, что Ромашкина занималась своей основной работой, она была администратором стоматологии, а я продавал телевизоры, недовольных тем временем становилось больше, внутри конгрегации также нарастали волнения, люди не понимали, что происходит, и я решил, что если Иннер не появится через неделю, то я объявлю, что беру исполнение обязанностей главреда на себя, это было несколько нагло, учитывая, что я был одним из самых молодых конгрегантов, но я видел, что никто больше этого делать не станет.

У всех конгрегантов – тогда около дюжины человек – были свои дела, семьи, проекты, другие работы, и, хотя каждый из них отдавал часть времени Русскому Динозавру, никто не был вовлечён тотально, никто, кроме Иннера, на чьём месте теперь зияла чёрная дыра, которую нужно было заткнуть, чтобы в ней не погибла вся конгрегация, Сергей Иннер был непревзойдённым копирайтером и давал своим проектам такие имена, что они казались большими, успешными и важными, казалось, что они были всегда, у него был тонкий вкус к визуалу с изрядной, но не излишней долей перфекционизма, как следствие, логотипы, сайты, каналы проектов в Телеграме выглядели так, будто за ними стоит действительно серьёзная и богатая организация – де факто же на тот момент это был воздушный замок, построенный, однако, с такими любовью и мастерством, что дать ему разрушиться было бы с моей стороны преступлением.

Храня контроль, я поймал себя на том, что уже мыслю так, как если Сергей не вернётся, и мне не понравилось это чувство, но я был искренен с собой, я хотел продолжить дело Русского Динозавра несмотря ни на что, поскольку видел, что принципы, заложенные Иннером, действительно формировали творческую организацию будущего, противопоставляющую что-то существенное корпорациям, стремящимся монополизировать искусство и тем убивающим его суть, это была система, далеко не идеально спроектированная в деталях, но всё же непохожая на что-либо виденное мной раньше, и я поверил в неё, и я знал, что это часть моего пути в Святом городе, пути, следуя которым, я узнаю, как в действительности устроена страна Россия в частности и мир в целом, узнаю, как может произойти война, о которой никто в целой стране не знает, кроме её участников.

Ядерный редактор не вернулся через неделю, и я сделал как задумал: объявил себя исполняющим обязанности главреда, никто из конгрегантов не был против, в тот же день я уволился из магазина, где продавал телевизоры, заказал кредитку Альфа-банка, чтобы закрыть ей на какое-то время базовые нужды конгрегации, связался с арендодателем редакции, объяснил ситуацию, выяснил, что оплаченный срок аренды кончается через неделю, узнал стоимость ренты, понял, что платить такие деньги мне не по карману, уяснил, что оплата коммунальных услуг за последний месяц будет удержана из залога, а остатки залога мне вернут, только если у меня будет доверенность от Иннера – её у меня, конечно, не было, так что я просто собрал его вещи, которые могли бы представлять для него интерес в случае возвращения, и отвёз их вместе с моими вещами в новую редакцию – однокомнатную квартиру в Коломягах, на семнадцатом этаже здания из панелей цвета запёкшейся крови, запорошенных пылью безначального времени.

Вифлеемский сад Коломяг имел цены на аренду немногим выше, чем в Мурино, но существенно ниже, чем в центре, в своём роде я вычислил среднее арифметическое между редакцией Иннера и той студией два на три на полтора, чтобы начать с чистого листа – в единственной комнате, совершенно пустой, я поставил перед большим окном стол, чтобы, работая, видеть обширную панораму: ещё две кровавые высотки точь-в-точь как моя, спальные районы, тонущие в буйной зелени, опутанные тентаклями виадуков, на крыше самого высокого здания сияющая вывеска «ЛенСпецСМУ», а за ней, очень далеко – центр Петербурга, опознаваемый по белым куполам Смольного собора, того самого, на какой смотрели из окон своей квартиры Сергей Вернер и Забава Вознесенская из «Овердрайва», так что, должно быть, и Иннер с прототипом Забавы тоже смотрели оттуда, а вот для меня он был очень далёк, почти что неразличим, мне предстоял долгий путь, и я понял: с вершины дна не видно, а со дна – только её.

Перфораторный вайб настигает меня ежедневно с четырёх сторон: все соседи делают ремонт одновременно, в моей кухне дверь на балкон, длинный, открытый, бетонный, ничего в себе не содержащий, с него виден двор, где рандомные люди вытоптали рисунок, похожий на сеть нейронов головного мозга, изобразили ногами то, что у них в головах, дальше футбольное поле, спортплощадка, кусты и деревья, побитый и разукрашенный аэрозольной краской автомобиль, на балконе я сделал себе ложе из мягкой красной ткани, раньше составлявшей звуковую изоляцию в студии Иннера, теперь я на ней сплю – больше в моей редакции спать не на чем, благо ночи стоят тёплые, хотя иногда меня и поливает дождём, засыпая, я читаю ‘Scar Tissue’, биографию Энтони Кидиса, солиста Red Hot Chili Peppers – по рекомендации Иннера.

Проклятые деньги уходили резво, словно кровь в песок: аренда и переезд, покупка бытовой утвари (в моей квартире-студии всё было местным, а здесь не было ничего), оплата хостингов и SSL-сертификатов для сайтов конгрегации, раздача денег тем, кому Иннер остался должен за работу (точнее, начало раздачи, потому что цифры накопились астрономические), регистрация собственного ИП, чтобы вести дела – мне не на что было купить даже табаку, не говоря уже о еде, так что уже к концу июня, чудом оплатив ренту второй раз, я оказался в сверхбреющем полёте.

Справедливости ради надо сказать, Иннеру и Русскому Динозавру тоже кое-кто был должен, в особенности один молодой популярный бизнесмен, с кем Сергей долгое время был в близких партнёрских отношениях – конечно же, мы предоставили ему возможность оплатить в пользу Русского Динозавра сумму, которую он был должен Сергею, но эта опция его не вдохновила, и он продолжил заниматься своими делами и выкладывать в соцсети фото еды и вина, которые употреблял внутрь – моих базовых знаний хватало, чтобы определить, что содержимое дюжины таких фото могло бы покрыть его долг нам полностью, что порядочно бы поправило дела, однако он предпочёл оставить эти деньги при себе и даже предложил конгрегации новый проект, и когда я сказал, что мы рассмотрим предложение, только когда он рассчитается за предыдущие проекты, он демонстрировал мне удивление, а я в свою очередь удивлялся, как он не боится провиденциальной справедливости.

Арт-конгрегация Русский Динозавр жила главным образом за счёт коммерческих проектов – контент под ключ: аудиогиды для музеев, видеоролики для организаций – незадолго до исчезновения Сергея вышел один такой ролик, о том как художник Абрис Ламбис расписывает стелу с рубильником для отключения электричества в Час Земли – только с исчезновением Иннера стало ясно, что такие сотрудничества были следствием не узнаваемости бренда РД, совсем ещё свежего, а личных знакомств Сергея, поэтому мы остались практически без деловых связей – лишь некоторые мне удалось восстановить по горячим следам.

Яузы наших душ, впрочем, питало надеждой то, что иные клиенты сами приходили через сайт Русского Динозавра, созданный Гордеем Хазарченко, но таких было немного, так что становилось ясно: работа предстоит гигантская, я подготовился к тому, что легко не будет, но проекты под ключ были лишь частью работы, второй, куда более важной частью, были независимые проекты, те самые, ради которых всё затевалось, в частности предприятие-флагман – независимое издательство Чтиво.

Непомерный груз ответственности, которую взял и так же запросто сложил с себя Иннер, на меня накатывался экспоненциально – познав вершину айсберга, будучи ассистентом главреда, теперь я едва понимал, кем нужно быть, чтобы затеять то, что затеял Иннер: мало того, чтобы основать целое издательство, не имея ни малейшего опыта и капитала, – найти людей, готовых делать это на протяжении длительного времени без зарплаты, за крошечный процент, объяснить им, какова ситуация в издательской отрасли страны России и почему необходимо издавать по-другому, собрать Чтиво и ряд других предприятий, основанных подобным же образом, в мегабренд Русский Динозавр, чтобы концентрировать внимание большой аудитории, а потом сегментировать её на аудитории разных проектов.

Сам Че Гевара мог бы похвалить этот план, но чтобы реализовать его хотя бы наполовину, могло не хватить одной жизни, это была, мягко говоря, игра вдолгую, и теперь капитаном был я, и когда, проведя очередные десять или двенадцать часов без перерыва за компьютером, я курил на балконе, озирая меркнущие в летней ночи просторы Коломяг, шумно разрезаемые электричками, до меня лишь начинало доходить, в какую изящную и страшную ловушку я позволил себя заманить.

Общий контур системы Иннер обрисовал настолько доступно, чтобы даже кто-то вроде меня мог понять, как это работает, почему это необходимо и как далеко это может зайти – и как только он увидел, что я достаточно вовлечён, чтобы не отказаться, то испарился, тем самым всецело переложив на меня ответственность – он понимал, что я не смогу бросить то, что он начал, слишком высоки ценность и ставки – это не очередной бизнес, цель которого сводится к выкачиванию и перераспределению денег, а механизм, преобразующий тяжело больной низкокачественный массолит, а значит, меняющий способ мышления читателей, а следовательно меняющий общество, дающий ему возможность увидеть свои пороки и противостоять им – Сергей Иннер бросил мне вызов моей жизни, он поверил в меня, поставил на меня всё, и я просто не мог не принять этот вызов.

Я шёл по лезвию, силы покидали меня с пугающей быстротой, сутками я работал, ел, курил и спал, не прося и не получая от жизни ничего, и мне было всё сложнее, а ведь я должен был направлять и заряжать уверенностью команду, но делать это, когда ты спишь на полу и неделями питаешься одним рисом – не самая простая задача, я чувствовал, что надламываюсь сам и передаю этот надлом конгрегации, я как мог старался беречь посыл Иннера, но то ли не понимал его до конца, то ли не мог передать как следует, и взаимоотношения с конгрегантами у меня выстраивались сложно – в редакции назревали проблемы.

План – это мечта со сроком сдачи, и я с уверенностью могу сказать лишь, что в тот период реализовал эту мечту куда более дисциплинированно и усердно, чем Иннер перед своим исчезновением, но всё равно оказалось, что не все, кто готов идти за развязным, бомондным лидером, кутящим на последние, словно он Марлон Брандо, готовы также идти за трудягой, старающимся разгрести оставленное этим лидером дерьмо.

Чёрное главредово кресло на колёсах, среди прочего унаследованное у Иннера, было предметом силы, и с каждым днём, что я сидел в нём, всё явственнее мне чувствовалось проникновение в моё сознание чего-то холодяще-потустороннего, чья форма была идеальна и неописуема, а свойства и намерения (даже их наличие) покрыты мраком, однако через кресло, в котором я теперь работал, это нечто изменяло меня, редактировало меня и давало силу редактировать мне, оно подспудно направляло мои действия, реакции и, главным образом, моё отношение к словам, которые мне писали и которые я писал, и язык открывался передо мной как неописуемо могущественная система, код программирования, универсальное средство взаимодействия с реальностью, к которому раньше я относился как к чему-то одному среди прочего, но не как к фундаменту всего на свете.

С моего языка вдруг соскальзывало: «Занимаюсь изданиями, чтобы набраться опыта к моменту, когда мне нужно будет издать последний вздох», – а Гордей Хазарченко писал мне: «Хвали меня больше, не говори мне, что я всё сделал не так – сначала похвала, затем комментарии», я не мог найти к нему подход, он был холоден в общении, принимал задачи с неохотой, сильно растягивал сроки, а когда получал от меня обратную связь, то был очень недоволен тем, как я её даю, обстановка накалялась, но я ничего не мог поделать, ведь позволить себе другого разработчика мы не могли, Гордей и так единственный из всех нас (двенадцать человек) получал не процент от продаж книг Чтива, а вполне конкретные суммы, которые сам устанавливал за ту или иную работу, и хотя суммы были дружественные и он предоставлял рассрочку, это всё равно было минимум на два порядка больше, чем получали другие.

Неласковый упрёк Гордея сподвиг меня поговорить с ним, чтобы перевести его на ту же систему выплат, что у остальных конгрегантов, я подумал, что так он станет более заинтересован в том, чтобы выполнять задачи своевременно, будет испытывать меньше негатива к моей обратной связи, почувствовав себя частью команды, а не наёмным специалистом, учтёт потенциал того, что мы строим, поймёт, что когда настанет время пожинать плоды, то он получит своё так же, как и все – и, к моей радости, он согласился.

От того разговора я страшно вымотался, но был доволен собой, так что в награду позволил себе прогуляться: неподалёку от моего дома были чудесные места с лесами и озёрами, и я направился туда, впрочем, не без мысли о том, что за озёрами, на проспекте Композиторов, в жилом комплексе «Маэстро», живёт королева сердец и любимица богов Марина Михайловна – я рассчитывал увидеть её на презентации «Овердрайва», но она не пришла, возможно, не желая смешиваться с толпой кошечек.

Я сел на скамью у парадной Марины Михайловны – тёплое солнце катилось в закат, вокруг сновали рандомные телезрители, которые жили в «Маэстро»: в основном семейные, у некоторых были собаки, машины, цветы, дети, мотоциклы, я сидел, курил и созерцал нарисованное баллончиком на мостовой у парадной большое красное сердце с белой лентой и синей надписью: «Я люблю тебя, Гюльбахар».

Телезрители ходили по сердцу, катали по нему коляски, дети топтали сердце, псины ссали на сердце, и длинные стройные ноги в кедах прошли по сердцу, я поднял глаза и время замерло, я открыл рот, папироса выпала из моих губ и повисла в воздухе, я не мог издать ни звука, время снова пошло, летящей походкой Марина Михайловна вышла из лета, не узнала меня и скрылась из глаз в пелене своей парадной, а я убрёл в свои Коломяги.

Спалось мало, хоть я и выпил добротного разливного пива в лавке у дома, ей владели братья электрики, скопившие на открытие своего дела, они стояли за баром и делали всё сами, мы разговорились, они были славные ребята, я выпил, сколько позволил бюджет, чтобы поддержать их бизнес, но всё равно опасался, что лавочка их скоро прикроется, ибо они пили со мной сами, а потом было утро, и было похмелье, и был день, и я лежал на балконе, и в бреду мстилось, будто я Веничка, который сумел доехать в Петушки, а никто его там не ждёт, вот тогда мы с тобой, читатель, и познакомились, если ты эту часть истории осилил, то уж дальнейшая зайдёт как мама в школу.

Я люблю тяжёлые игры, а играть с женщинами тяжелее, ибо мужчина способен максимум разбить тебе ебало, и это мелко, то ли дело женщина – она способна разбить тебе всю жизнь – с тех пор, как Ангелина не дождалась меня из армии, я довольствовался короткими связями с любострастными красавицами, и ни одну из них я, конечно же, и близко не мог назвать последней в своей жизни – ну а Сергей Иннер сначала укрепил во мне веру в правильность таких отношений, ведь и сам он находился в гиперполигамной среде (он называл это «упорядоченные половые связи»), а после, напротив, заставил в этом усомниться – ведь в итоге он, похоже, не выдержал, а значит, многие женщины не смогли дать ему много сил – так может быть, всё же должна быть одна.

Я не мог объяснить, но чувствовал остро, что именно так всё может измениться, мой внутренний компас настойчиво влёк меня в ЖК «Маэстро», и я снова пришёл к Марине Михайловне на закате жаркого влажного дня, сел у её парадной, принялся курить и читать рукопись исторического романа-анализа ‘Amystis’ Олега Новокщёнова, потому что в Чтиве пора было издавать новую книгу, телезрители ходили по сердцу, я сидел, курил и читал, и явилась Марина Михайловна, и на этот раз я успел окликнуть её:

– Ногастая!

Обернулась.

Подошла.

Села со мной на лавку.

Мы помолчали немного, а потом Марина Михайловна произнесла одну фразу, и эта фраза звучала в точности так: «Въебать бы тебе», – я ответил: «Въеби, если станет легче, да только я тут сам лишь бездомный мальчик, кому выпал счастливый билет на шоколадную фабрику», – на что доктор Марина ответила: «Что это за хуйня?»

Я рассказал ей вкратце, что это за хуйня, о которой, ты, читатель, уже знаешь в некоторых подробностях, закуря, она внимательно слушала, не скрывая, впрочем, презрения – к счастью, я замечал: ей презрение давалось с усилием: сердце Марины Михайловны доброе, и быть строгой ей вовсе не просто, даже когда очень нужно, однако я принял это презрение с федеральной серьёзностью, пусть и чувствовал облегчение, заметив, что ей всё же видеть меня интересно.

– И за что это мне? – дослушав, сказала Марина Михайловна.

Я не знал и сказал:

– Не знаю, пойдём где-то выпьем кофе?

Марина Михайловна встала, метнула хабарик в урну и зашагала по сердцу к парадной, у двери вынула ключи, открыла замок домофона, распахнула дверь – стало ясно, что мой вывод насчёт того, что ей видеть меня интересно, преждевременен, и я начал выстилать её уходящий шаг своею последней нежностью, однако доктор Марина, придержав дверь, повернулась ко мне и сказала:

– Я сварю тебе кофе дома.

Бездна, над которой я балансировал, схлопнулась в однокомнатную квартиру Марины Михайловны, не такую, как у меня, а бешено уютную, с большой кухней, хорошим ремонтом, и всюду в этой квартире царствовала стерильная чистота, по сравнению с этой квартирой даже госпиталь армии был кишащей тараканами помойкой.

Я разглядываю Марину Михайловну в её кухне, пока она варит нам кофе: длинные стройные ноги в джинсиках в обтяг, идеальные бёдра лихо сужаются к талии, белые наливные яблоки грудей, не слишком больших, но высоких, молочно-золотистая кожа, тонкие руки и пальцы, лебединая шея, восточно квадратные желваки, ямочка на подбородке, нагло-добрые глаза и жаропышущая феерия рыжих волос, а на самом кончике носика чуть заметная родинка – Марина Михайловна ставит на стол передо мной две чашки с кофе и сама тоже садится на стол – так ей нравится.

«Кофе с молоком – смесь чёрного и белого имеет цвет близкий к цвету человеческой кожи, есть в этом что-то», – говорю я, а доктор, сидя на столе, гладит стоящее на нём растение в горшке: «Это авокадо, он у меня пророс из косточки и теперь живой, его зовут Клочок», Марина Михайловна Клочка тискает, я спрашиваю, не вредно ли ему это, в ответ мне: «Любви много не бывает», здесь мне сложно не согласиться, и сам я охотно падаю в воронку любви.

После кофе Марина Михайловна потчует меня чешским пивом, его привезла из Праги её лучшая подруга, оно в полуторалитровой металлической банке с цветным фотоизображением девушки в мини-юбке на велосипеде, ноги у неё почти такие же длинные как у Марины Михайловны, и вот мы втроём на диване, перед телевизором, довольно большим – продать такой нужно уметь, – и смотрим мы почему-то кулинарное шоу про женихов и полицейских – бам, реклама мясокомбината, в кадре женщина-директор и её сын, она гладит его по голове со словами: «Мы делаем колбасу из мяса, которое сами производим…» – телебезумие льётся на меня грязной рекой – в это трудно поверить, но стоит признаться: я полюбил телезрительницу.

Она не мертва, как многие, что-то в ней очень пламенно, я хочу этого касаться, я хочу это в ней раздеть, мы беседуем, чуть притрагиваясь друг к другу, а потом Марина Михайловна очень нежно и предупредительно выставляет меня за дверь – отправляюсь в свои Коломяги, полон той немыслимой силы, которой покоряются с блаженством.

Сила нужна мне, ведь пора оплачивать кредитку Альфа-банка, а платить мне, конечно, нечем, концы не сходятся с концами, бывает, что по несколько дней я сижу без еды, а потом залётный чтец вдруг покупает книгу Чтива, тогда я могу вывести деньги (займёт до суток), пойти в магазин Перекрёсток, купить там еды (рис, гречка, фасоль, горох) и съесть её, при этом продажу книги я заношу в нашу онлайн-таблицу, где прописаны роялти авторов и отчисления тем, кто работал над изданием, с ними мне только предстоит рассчитаться, удивительны всё-таки деньги, когда я получал зарплату, то безрассудно их тратил и жаловался себе, что их не хватает, в Коломягах же оказалось, я могу на сто или двести рублей питаться целую неделю и даже купить табаку, главное, чтобы Марина Михайловна о моей нищете не знала, потому что мужчина без денег рождает животное отторжение у любой современной женщины, чисто эмоциональное, даже если он её очень сильно интересует – так у них заведено.

Не холод сердца будит тебя на заре в одинокой постели, но звонок телефона, грубо-требовательный голосище: «Здравствуйте, Бедович, это вы или нет, значит, вы, тогда слушайте, мы служба взыскания долгов Альфа нашего банка, и мы здесь, потому что вы уже четыре дня не платите по кредиту, скажите, с чем это связано, вы обязуетесь сегодня оплатить или нет, банк не благотворительная организация, вы обязуетесь сегодня оплатить или нет, вы же не хотите, чтобы мы звонили вашим родственникам, вы обязуетесь сегодня оплатить или нет, вы же не хотите, чтобы мы передали дело охотникам за головами, вы обязуетесь сегодня оплатить или нет, я в последний раз вас спрашиваю, мистер Андерсон…»

Пионерски наивен, поперву я тщился говорить с ними по-человечески, так и так, дайте времени, люди, от долгов своих не отказываюсь, но пока нет денег, и кстати воскликнуть, если вы перестанете звонить мне по семьдесят раз на дню, повторяя тупые вопросы, мне будет гораздо проще сосредоточиться на заработке, в то время как диалог с вами не добавляет мне ни единого пенни, как и толики настроения, чтобы добыть эти деньги и принести их вам – но машинописные псы симуляции обучены так, чтоб ничего не слышать, чтобы своим тембром будить резь в животе собеседника, чтобы тот ненавидел себя, взращивал опухоль вины, готов был сделать что угодно, лишь бы это закончилось – я невольно вспоминал стальные глаза Терминатора.

Со звенящей ясностью я осознал: изловив меня в свою западню, Сергей Иннер дал мне путь к тому самому, что я искал в Святом городе, к Великой русской мечте, к разгадке тайны, как устроена страна Россия в частности и мир в целом, и вот тайна начала приоткрываться, и дверь отворилась лишь немного, лишь тонкий лучик тьмы истинной реальности обжёг холодом мою роговицу, но я уже трижды проклял Сергея Иннера, за то что он приблизил меня к тому, чего я хотел, и от этого мне было смешно и тяжело, я боялся, что когда-то скажу это, но сказал: даже в армии было легче.

Красивый богатый гений наоборот, когда я продавал телевизоры, я был аквариумной рыбкой, которой платили зарплату, чтоб снимала себе аквариум, покупала корм и чем-нибудь занимала себя вечерами, так я прожил восемь лет, сам того не заметив, а мог прожить и всю жизнь в этом счастливом неведении, но теперь всё было иначе: я выпрыгнул из аквариума и упал на раскалённый песок, где никто обо мне не заботился, и теперь меня обуревал сладостный дух свободы, да такой, какую я ранее и представить не мог, однако же он был и духом смерти, я полыхал в аду, песок всё накалялся, а я рыба, без рук, ног и голоса, мне не встать, чтобы спастись от смертоносной жары.

Мне привиделись трущобы и за́мки, соседствующие друг с другом в столь тесной близи и связи, что было невозможно поверить: сплетаются, перетекают друг в друга миры удивительно разные, и в одном из них может быть рай, в другом ад, в третьем – оба, и не факт, что смешаны в равных пропорциях, в четвёртом – нечто иное, что есть и не рай, и не ад, и не грешное их дитя, а что-то такое, чего телезритель доселе не видел, и один из таких миров проектировал Сергей Иннер, и теперь, чтоб его взрастить, я должен был выжить сам и дать жизнь тому, иному, дать читателям и телезрителям возможность войти туда, поняв, а затем показав: это тоже возможно.

Мириады реальностей, полигон из трущоб и замков: в замках живут господа, в трущобах живут рабы, и рабы могут стать господами, а господа могут стать рабами, но трущобы и замки крепки: они лишь меняют в себе господ и рабов, но что делать тем, кто не хочет ни рабом быть ни господином, кто хочет, чтоб были не трущобы и замки, а хорошие дома, и как выстроить новый дом, не став тем, кого презираешь?

С вершины не видно дна, а со дна – только её, потому господа с высоких смотровых башен своих замков рабов почти не различают, а рабы, кроме башен замков, разглядеть иного не в силах – даже того, что они рабы, – а не знающий, что он раб, обретать свободу не хочет – он готов защищать своё рабство с небывалым подобострастием.

Альфа-банк выдаёт мне кредит, некто в замке на это согласен, хотя лично меня он не знает – разглядеть меня невозможно, он согласен просто на то, что при соблюдении правил сотрудники подчинённых служителей менеджеров приспешников совета директоров выдадут мне эти деньги, а я буду должен отдать – немного позже и больше.

Если бы этот некто мог узнать меня существенно ближе, он бы дал мне в долг без процента, а может быть, и подарил деньги, однако, скорее всего, тогда эти деньги мне бы не были нужны, ибо если бы я знал его близко, то был и сам из господ и не знал, что такое нужда, – а поскольку я не из господ, а родился в глухих трущобах, я теперь слабее раба, я рыба, жарящаяся на горячем песке межмирья, и я должен вырастить свой новый мир или умереть.

Если бы некто из замка ведал о моих человеческих качествах, моей воле, моих намерениях, он сказал бы своим подчинённым, а они своим подчинённым и так далее по цепочке, чтобы мне больше не звонили, чтобы мне простили кредит, чтобы мне дали больше денег, чтоб меня пригласили в замок, чтобы мне предложили господство, а я бы от него отказался, тем самым перезагрузив систему и запустив её с новыми правилами.

Однако же некто в замке не знает обо мне и прочих, кто жаждет зиждить серединное царство силы меж этих трущоб и замков, а иные могут сказать: господам оно и не нужно, а что нужно – так чтоб оставались, как сейчас, господа и рабы.

Это будет отчасти правдой, но только для тех господ, что себя потеряли в стремлении быть господами вечно, и только для тех рабов, что себя потеряли в обречённости быть только лишь рабами – и те и другие желают видеть на флаге страны России лишь красный и белый, превратить триколор в диколор, но серединное царство силы есть бескрайнее синее море, из которого вышла жизнь, есть бескрайнее синее небо, куда эта жизнь идёт.

Если мы утратим синий цвет, то останутся красный и белый, смешаются кровь и молоко, рабы с господами останутся наедине, для всех из них это будет кошмаром: они встретят друг друга впервые и увидят, как далеки от того, чем представляли друг друга – это будет крах идеалов.

И рабы могут стать господами, а потом опять стать рабами и вращаться по кругу далее, или – всякий из них может стать основателем нового мира: пусть Америка давно открыта, но её открывали снаружи, открывать же страну Россию необходимо изнутри, показав всем рабам с господами, что они могут быть чем-то невиданным, а уж если не захотят, то смогут продолжать свои игрища так долго, как им будет угодно, хотя бы всю ближайшую вечность – такой вот слоёный пирог.

«Как относишься к пирогу с тыквой?» – написала Марина Михайловна, прервав мои измышления, – я ответил, что с пиететом, умолчав, что любая еда (кроме осточертевшего риса) в данный период истории вызывает у меня слёзы радости, – «Я такой пирог испеку, – сообщила Марина Михайловна, – только есть сама не хочу и прощупываю рынок сбыта», – я ответил, что рынок в восторге от прощупываний и от приглашения – если это, конечно, оно.

Оказалось, что это оно, и пирог с тыквой восхитителен, мы с Мариной Михайловной ужинаем на её фильдеперсовой кухне, пьём вино, купленное на мои последние, а потом курим на балконе, и доктор Марина роняет: «Пирогом не совсем довольна – чёрствый корж» «Зато нежная тыква», – отвечаю на это я, чувствуя, как над нами сгустились титры: «Чёрствый корж» и «Нежная тыква» – читая их, Марина Михайловна улыбается мне сквозь дым, и я теряю рассудок.

Я целую Марину Михайловну, мы возвращаемся в светлицу, я раздеваю Марину Михайловну и бросаю её на кровать в золоте света вечернего, косо падающего сквозь занавесь, я целую её везде, сладко расцветают бутоны её истомившихся грудей, я тону в тонких белых и рыжих линиях, её йони благоухает, манит духом мирты и ладана, я готов её есть часами, однако Марина Михайловна вскоре меня останавливает, она сильно хочет мой член, и она получает мой член, и она знает, что с ним делать, она тело изучала в мединституте, порнозвёзды курят в стороночке, «Знаешь, как появился минет?» – шепчет она между делом, – «Расскажи» «Самки пробовали член на вкус, чтобы убедиться, что он не инфицирован» «Бля, правда, что ли?» «А хуй его знает», – я смеюсь и говорю: «Ладно, в рот – это как-то по-гейски», беру Марину Михайловну целиком, тугую как барабан, с полным оттягом рыжих косм, сжимаю тонкие руки, плечи, гребни подвздошных костей и лебединую шею, хлещу румяные щёки, её стон – это песня жизни, бурнопенны мои извержения, мы прокладываем дорогу в серединное царство силы.

Истинно русская женщина, потомок семьи Ломоносова, Марина Михайловна выросла в Казахстане, отец инженер телебашни, мать-рентгенолог не знала до (вроде) шестого месяца, что беременна, и продолжала ежедневную практику с рентгеном, так что девка вышла даже не гиперактивной, а радиоактивной, что меня дико будоражило, это объясняло, почему я чувствовал рядом с ней потустороннюю силу, очевидно, эта древняя сила пришла через рентген, прагматично адаптировалась для нашего мира в научную форму, и, конечно, доктор Марина смотрит на явь научно, свою грудь украшая, впрочем, распятием, она говорит: «Бог – это чувство юмора».

Я теряюсь от наслаждения, когда Марина Михайловна глядит на меня с голощёкой наглой покорностью – но, конечно, не так, как на Мастера – он был мистиком, психомонстром, шизоаффективным посланцем шестидесятых, семантическим колдуном, я слышал однажды, как она ему шепнула: «Мир измельчал, я хочу, чтобы я шла с работы, а меня затащил в кусты и изнасиловал Зевс», – своими ушами слышал: «Пусть меня выебет динозавр», – говорила Марина Михайловна, и Мастер давал ей это, может быть, так на Землю и пришёл Русский Динозавр – на меня она смотрит иначе, я не Мастер, кому она подчинялась в любом капризе – а капризничал он изрядно и на выдумки был хитёр, – да, я знаю, что буду вторым, а его она запомнит навечно.

– Мне знакомый мореход привёз ром с Кубы, – сообщает Марина Михайловна примерно через неделю, – но мне никак не сойтись с ним по времени, ты мог бы забрать для меня этот ром?

– План хорош, но мне кажется, милая, что ты кое-чего не учла.

– Чего именно?

– Я пират.

– Мне не жалко, но оставь мне немного, я ведь ром всё равно не пью, впрочем, если тебе не хочется, я придумаю другой вариант.

– Мне тоже не жалко, милая, только не будет ли так, что ром – это лишь предлог морехода, ведь на суше минуты до́роги, если ты понимаешь, о чём я, а тут вместо тебя я.

– Это так, его рейсы длительны, и он сильно переживает, чтобы мне не сделалось грустно без отменного пиратского рома, личной встречей готов пожертвовать, а вот ром передать обязательно, впрочем, теперь я думаю, вам с ним может стать некомфортно, и уже ничего не исправить.

– Отчего ж не исправить – запросто, мы просто должны сделать вид, что в последнем твоём сообщении не было второй части.

– Так много слов и вопросов для трёхсекундного дела кого угодно запутают, – возмутилась доктор Марина.

– Не меня – я работаю с музеями, даже язык госорганизаций запутать меня не в силах, не то что язык простых смертных, так что с мореходом я слажу.

– Я рада, что могу на тебя рассчитывать в вопросах рома.

– Йар-р-р, – отвечал я на это.

Марина Михайловна с ромом, в слишком большой джинсовке, в её сердце бушует море, и оно собой заливает скучный детско-машинный двор, в космах вечный порывистый ветер, лето мчится за нею вслед, ром нам жгуче ласкает глотки, у меня на коленях доктор, на столе, на полу и везде – мы с Мариной Михайловной, грязные, распалённые, измождённые, до рассвета ведём беседы на языке наших тел – а потом она встанет и всё, что ей вскоре может понадобиться, соберёт в чемодан с колёсами, ведь ей нужно в аэропорт, они полетят в Италию с её лучшей подругой Таней, в дом семьи этой лучшей подруги, – я сажаю в такси ногастую, я не еду с ней ни в Италию, ни тем более в аэропорт – кто я такой-то, собственно.

Я Бедович, я в Коломягах – в краю богов и героев, и я шеф-редактор РД: был никто, теперь король нищеты и бетона, снова зреет конфликт с Гордеем, он прислал веб-страницу сайта, я ответил: «Тут всё не так», – а затем развернул комментарий, что Гордею вновь не понравилось, он считает, нам нужно увидеться – мне высокий гость в удовольствие.

– Как ты, дарлинго? – пишет Марина Михайловна.

– В какой-то момент, – отвечаю, – я сбился с ритма, и хочется всем сказать: «Ну давайте побыстрее», – кажется, они слишком медленные, но они ведь не сбили ритм, им некуда торопиться, я должен это уважать, человека, который в ритме, нельзя дёргать лишний раз.

– Откуда ты про них знаешь, – отвечает Марина Михайловна, – если другим не говорить, не лезть, не дёргать, на гангрену большого пальца левой ноги не говорить, что это гангрена и что ты знаешь, что с этим жить нельзя, и не трясти их за плечи, так что же это получится: толерантная Калифорния, общество smalltalk, личные границы обретут зримость, так что я с тобой не согласна, наверстал сам – подтолкни соседа, а если он не хочет, тут уж другое дело, тогда он действительно в своём ритме.

– Легонько-то, конечно, можно и даже нужно, но я бываю несдержан, и я работаю с художниками, их можно оттолкнуть на годы одним неверным словом.

– Если кто-то слишком талантлив, чтобы срать тебе на терпение, может быть, оттолкнуть на годы – это к лучшему?

– Может, так, но искусство и бизнес – максимально разнородные среды, непросто вести себя так, чтобы тебя не презирали ни там ни там, и ты себя не презирал, и при этом появлялись деньги.

– Тогда это производственные издержки, совет в таких случаях стар как мир: «Пиво, минет и расслабься».

Эту фразу она позаимствовала у Эриха фон Неффа, последнего героя поколения битников, чью книгу «Проститутки на обочине» мы недавно выпустили, и я подарил Марине Михайловне цифровое издание, а заодно показал интервью с автором: дедушка на фоне моста Голден Гейт назидает молодым писателям: ‘Have a beer, a blowjob and relax’[1].

– Знаешь, что это? – внезапно спрашивает усач, выглядящий, как давно съехавший с катушек Довлатов, мы ехали с ним в лифте, а теперь вышли из подъезда, он указывает мне на чёрный пакет, крепко зацепившийся за ветвь берёзы.

– Это пакет, – говорю я.

– Нет, – молвит он с хитрой улыбкой, – это я ворону заколдовал!

Не такими уж и белыми ночами, с балконной луной и сырым ветром, пока Марина Михайловна далеко, а Гордей ещё не приехал, я понимаю, что погибаю главным образом от невозможности выразить любовь, и я ищу пути её выражения, я учусь у Александра Сергеевича Пушкина, который был дьявольски хорош в выражении любви месту пребывания, родине, малой родине, усыновившей родине, я учусь любить землю и её людей, даже незнакомых, ибо теперь, когда я танцую на грани, для меня очевидно: без любви вокруг только смерть.

Так я начал писать стихи, посвящая их Коломягам, в свой малолюдный блог, например, случались такие: