Вода выхлестывала из водостока с такой яростью, будто на крыше общежития стоял прохудившийся надувной бассейн. Воан ждал на парадных ступенях. Дождь усиливался, а с ним усиливалось и отвращение Воана к этому месту.
К общежитию торопливо шагали полицейские.
Шустров что-то прятал под форменной курткой, а Плодовников тащил за собой пакет, ловя им ветер.
«Каждый шаг — ключ к разгадке, — думал Воан, наблюдая за их приближением. — Так, ладно. Сколько я уже нащелкал? Директриса с вонючим кабинетом. Ее поведение вызывает вопросы, но причиной тому может быть что угодно. Потом фотограф. Еще рубашка. Черт, да она уже вся пропиталась мной».
— Пакет, — потребовал он, когда полицейские, отдуваясь, вбежали под козырек.
— Не покажешь? — сказал Плодовников.
Воан положил рубашку в пакет и перекрутил его. Вернул полковнику.
— Пока что это — рванина со следами варенья или месячных. Меня уже воротит от всего этого. Здесь слишком много не связанных друг с другом улик.
Воан вошел в общежитие, показывая, что не настроен на разговоры.
Он заглядывал внутрь через двери, пока ждал, но не думал, что в вестибюле висит такая огромная люстра. Она напоминала пыльный хрустальный торт. От стойки администратора, аккуратной как в гостиницах, вверх уходила лестница с массивными дубовыми перилами.
— А с виду и не скажешь, что общага, — пробормотал Воан.
Полицейские за его спиной застыли с открытыми ртами. Он подошел к стойке. Ему вежливо объяснили, куда идти. Третий этаж, крыло для девочек. Можно на лифте, а можно и вот по этой шикарной лестнице до второго этажа, а там уже лестницы победнее, не обессудьте.
Воан выслушал всё это и выбрал лестницы.
На третьем этаже девичьего крыла стояли девушки.
Они выглядывали из своих блоков и тихо переговаривались. Их юные лица отражали тревогу и удовольствие. Воан понимал и то и другое. Убийство — это всегда тревожное явление. Удовольствие же доставляла сама острая тема, создавая обманчивую причастность к взрослому миру.
Увидев Воана, они преобразились. Теперь их руки касались кулонов и поправляли волосы, а тела покачивались, как теплые змеи под звуками флейты.
Помимо девушек, в коридоре стояли двое. Блондин во всём белом разговаривал со старшеклассником, у которого, как припоминал Воан, за широким галстуком болтался стальной крест. Заметив мрачного следователя и полицейских, парень поспешил прочь по коридору.
Воан проводил его взглядом. Уставился на блондина. Отметил, что тот держит в руках кольцо с ключами. Вероятно, с ключами от всех дверей этого крыла.
— Меня вы явно знаете, но я не знаю вас, — сказал Воан. — Кто вы?
— В музыку сфер вплелись новые ноты, господа. Динь-динь, слышите?
— Да, в ушах звенит. Кто вы?
— Юлиан Скорбный, музыкальный пророк, к вашим услугам. Я побуду с вами, чтобы девочки не докучали вам, пока вы будете осматривать комнату. Ах, Тома, моя музыкальная птичка. Такая потеря. Глядя на ее лицо, действительно веришь, что музыка — это поэзия воздуха, воплощенная мысль. Стенограмма сердца!
Воана захлестнула злость.
— Так это вы играете на орга́не. Ну и как там, в прошлом веке?
— Орга́н, вообще-то, изобрели еще в Древнем Вавилоне. А это далеко не прошлый век.
— Да мне начхать. Вас на всю округу слышно. Любопытный инструмент. Наводит на мысли о вечности, свечах, ужине при свечах, расплавленном воске, смерти при свечах. Словом, много свечей. Я бы хотел как-нибудь заглянуть к вам и послушать ваш инструмент вживую.
Воан не был уверен, что нужно грубить. Он доверял интуиции, а она утверждала, что с блондином что-то не так. Вероятно, дело в том, что за органной музыкой по какой-то причине всегда следовал неприятный запах. Это вполне могли разить и болота, упомянутые директрисой, но Воан не верил в совпадения.
Скорбный не смутился. Наоборот. Он расплылся в счастливой улыбке.
— Тома тоже была такой. Влюбленной в свое дело, преданной ему до горлового хрипа. Когда она пела, то буквально срывала голос. Мы все обожали ее, носили на руках. Орган после нее зазвучал по-новому!
Воан не отрывал глаз от Скорбного:
— Где ее комната?
— Ах, господа, прошу за мной. Вы осматривайтесь, а я покараулю в коридоре. Буду вербовать новую певичку. Ах, бедная Тома. Бедняжка.
Музыкант провел их вперед и указал рукой на открытую дверь пятого блока, а сам завел разговор с одной из учениц в спортивном костюме.
Недолго думая, Воан вошел.
В блоке пахло мылом и женскими духами. Эти запахи распространялись на узкий коридорчик с парой умывальников и двумя зеркалами, а также на душевую и туалет. Коридорчик соединял четыре комнаты. Дверь левой была распахнута.
— Лучше бы это был рокер, а не такая белая сопля, — неожиданно заявил Шустров.
Воан остановился и внимательно посмотрел на лейтенанта. Шустров с готовностью извлек ноутбук из-под форменной куртки.
— Стой тут, лейтенант.
— Тут? Но что я такого сказал? Вкусы-то ведь у всех разные. А он явно слушает какой-то кефир. Такой весь белый и обезжиренный.
— Закрой варежку, малой.
Глаза Воана чуть золотились, отражая свет потолочной лампы. Он протянул руку к карманам Шустрова и безошибочно отыскал смартфон Томы Куколь. Направился с ним в комнату.
Плодовников окинул лейтенанта возмущенным взглядом:
— Сынок, да на тебя скоро мочиться начнут, если ты так и будешь стоять столбом, пока у тебя вещи подрезают!
Шустров что-то забормотал в ответ.
В комнате у Воана екнуло сердце.
Одна половина помещения была обклеена фотографиями Томы Куколь. Многие из них имели плакатный формат. Черно-белые. Цветные. Тома позировала то с голой спиной и в темных очках, то без очков — в длинном коктейльном платье. Жертва буквально упивалась своей внешностью, примеряя разные образы. Стены второй половины комнаты украшали подростковые плакаты.
На койке сидела хмурая девушка в обычной домашней одежде.
— Даже не думайте, что уйдете отсюда просто так.
— И не подумаю. — Воан показал смартфон в пакетике. — Где от него зарядное?
— Так к нему любое подойдет. Не знали?
— А мне нужно не любое, а родное. Не знала?
Девушка молчаливо показала на столик с косметикой.
Воан отыскал нужный зарядный адаптер, потом взял стул и вынес их в коридор.
Увидев стул, лейтенант безропотно уселся на него. Положив ноутбук на колени, он вопросительно посмотрел на Воана.
— Что я должен делать, Воан Меркулович?
— Всё ведь и так понятно, лейтенант. Позови, если что-нибудь найдешь. И будь уверен: я всё пересмотрю после тебя.
Шустров помрачнел и едва не пропустил момент, когда Воан кинул ему зарядное и смартфон Томы. Плодовников волком посмотрел на Воана, но ничего не сказал.
Вернувшись в комнату, Воан встретился с девушкой взглядом.
— Не против, если мы здесь покопаемся? Ты ведь ее соседка?
— Она самая. Валяйте, ищите. Только не подкидывайте ничего.
— Тебе или подруге?
— Ей — хоть бомбу. И она мне не подруга.
— Как тебя зовут?
Девушка улыбнулась какой-то отчаянной улыбкой.
— Ученица одиннадцатого «Бета» класса Карина Перова. — И она пропела: — Карина! Карина! Карина! Карина! Девочка-нимфетка по кличке Мальвина!
Плодовников вполголоса выругался. Он уже надел перчатки и сейчас перебирал косметику на столике. Воан вспомнил эту песню. Довольно старая. Вряд ли Карина намекала этим на что-то конкретное. А еще она произнесла нечто занятное, как только он вошел.
— Что ты имела в виду, когда сказала, что я не уйду отсюда просто так?
— Сперва скажите, как вас зовут. Слышала, у вас смешное имя.
— А я слышал, в колониях для несовершеннолетних совсем другой юмор.
— Я совершеннолетняя.
— Тогда юмор будет еще жестче.
Карина кивнула. Она наклонилась и достала из-под своей кровати обычную картонную коробку. Сняла крышку. Воан увидел внутри несколько пузырьков с маркировкой «Никотиновый шот». Рядом с ними стояли фотографии, прижатые к стенке.
Карина достала две из них и передала Воану.
Первый снимок, подписанный как «11-β, сентябрь 2026», представлял собой классическую коллективную фотографию. Воан внимательно изучил лица и узнал Тому. Также Воан опознал среди учащихся здоровяка в перчатках, блондинку с чрезмерным макияжем, парня с крестом под галстуком и саму Карину. На втором снимке была одна Тома.
— Смотрите внимательно. Смотрите на чертову Тому! — Голос Карины вибрировал от раздражения.
— Что-то я не вижу повода так нервничать.
— Да ты глаза-то разуй, дятел, и увидишь!
Услышав это, Плодовников тихо рассмеялся.
На фотографиях и впрямь было что-то не так.
Воан посмотрел на половину комнаты, что принадлежала Томе. Окинул взглядом снимки на стене. Тома Куколь имела не просто модельную внешность. Она напоминала кинозвезду шестидесятых — аккуратную, но великолепную, вобравшую в себя лучшее от белой кожи и черных волос.
«Девочка невероятно красива, — думал Воан, разглядывая фотографии. — Настолько, что ей не помешало бы немного изъяна — чтобы не злить других женщин».
Он опять посмотрел на фотографии в руке и внезапно всё понял.
На этих снимках Тома Куколь была обыкновенной.
Вернее, тут ее красота стремилась к земле, к гулким пещерам, из которых когда-то выбрались все люди, а не спускалась с ванильных небес.
— Твою-то мать, чтоб меня!.. — Воан поднял фотографии на уровень плакатов.
Он сверил взглядом линии губ и подбородка Томы. Идентичны. Сравнил глаза, брови и даже ноздри, которые и тут и там казались норками, аккуратно проделанными заточенным карандашом. Лицо Томы со стены и лицо Томы из коробки не отличались друг от друга. Однако же при взгляде на них как будто менялась сама перспектива.
— И ты хранишь эти снимки… — осторожно сказал Воан.
— …потому что здесь она настоящая, а всё остальное — гребаная фальсификация.
— Фальсификация? Ты уверена, что правильно употребляешь это слово?
— Да. — Карина по-турецки сложила ноги. — Она свихнулась в прошлом году. Не знали? Что-то с собой сделала. Но не пластику. Уж пластику-то мы узнали бы.
— Кто это «мы»?
— Девочки.
За спиной Воана шуршал Плодовников. Он усердно осматривал шкаф.
Воан кинул задумчивый взгляд на коробку с пузырьками. Карина не отрывалась от окна. Над лесом опять сверкнула молния. На горизонте глухо заворчало.
— Твоя соседка — она сегодня приходила ночевать?
— Как и каждую ночь. И почти каждую ночь убегала. Металась туда-сюда, как белка в дупле.
— Она с кем-то встречалась? Это давно началось?
Карина заколебалась.
— Ты сейчас очень помогаешь, Карина, — настойчиво сказал Воан. — И мне бы хотелось, чтобы эта помощь дала осязаемый результат. Понимаешь меня?
— Проще сказать, с кем Тома не встречалась. Даже Молот запал на нее. — Она безотчетным движением погладила пузырьки в коробке. — Я… я так зла! Почему кому-то досталось всё, а мне — только ревность?!
Воан взял коробку. Теперь он вспомнил, что это за крошки.
«Никотиновый шот».
Или никотиновый базис.
Так называли раствор никотина высокой концентрации. Воан достал один из пузырьков. Желтый череп на этикетке приветственно оскалился.
Почти все любители вейпов покупали готовую никотиновую бурду. Воан знал это, потому что Ледовских в свое время насмерть провонял кабинет ежевикой. Но были и те, кто предпочитал заниматься никотиновым самогоноварением. Эти покупали вот такие пузыречки и разбавляли их нейтральной основой до нужной крепости.
«Базис нужен только в одном случае: если ты дымишь как пароход и пытаешься сэкономить, — промелькнуло у Воана в голове. — Но эти детки не похожи на тех, кто хоть раз в жизни экономил».
— Почему ты не отнесла это в котельную, Карина? — Воан показал глазами на коробку. — Я думал, сегодня День Сожженных Дверей. А всё это, уж извини, не тянет на разрешенные предметы для мальчиков и девочек.
— Очень смешно. Угораю. — Карина смотрела спокойно. Однако ее глаза говорили о ненависти. — Я собиралась этим воспользоваться.
— Как именно?
Лицо Воана ничего не выражало, кроме вежливого интереса.
Карина несколько раз моргнула.
— Я бы убила ее. Накурила бы эту сучку до смерти. А фотографию вбила бы ей в рот. Или нет, лучше приколотила бы ко лбу, чтобы все вспомнили, какая она на самом деле.
Воан кивнул. Карина сказала нечто важное, но далеко не всё.
— Кто убил Тамару Куколь?
— Жаль, не я. Я бы распотрошила ее как свинью.
— Вряд ли этими пузырьками можно хоть что-то распотрошить, Карина. Почему ты не избавилась от них, если соперница мертва?
— Потому что не теряю надежды убить ее еще раз!
— Еще раз? Но это была не ты?
Карина не ответила.
В комнату заглянул лейтенант. Он поставил стул и многозначительно показал на ноутбук. Воан кивнул. Коробку с пузырьками он зажал под мышкой.
— Тома часто вставала ночью. Но не всегда ради мужиков. — Карина смотрела на разводы дождя на стекле. — Бывали мгновения, когда она не отрывалась от леса за окном.
— Она что-то там видела, в темноте?
— Не знаю. По ее словам, с ней говорило Черное Дерево.
— Черное Дерево? — Воан уже не первый раз слышал о нем.
— Но это всё потом. — Карина была погружена в свои мысли. — Однажды она просто сбежала. Не от меня. Тогда она жила с другой девочкой.
— С другой? Как ее зовут?
— Соня Тихонова. Тихоня. Нам нельзя покидать свои комнаты после десяти. Но в тот день Тома была очень расстроена. Ночью она смылась. Заявилась только под утро. Все ее видели. Вернулась сверкающей, будто роса. Тогда я еще не поняла, что ненавижу ее. С того октября ее многие возненавидели… и полюбили.
Что-то в глазах девушки говорило, что она делится личным потрясением, хоть и не вполне понимает это. Воан записал в блокнот всё, что казалось полезным. Он обернулся и увидел, что Плодовников, который тоже слушал очень внимательно, стоит по колено в разных коробках. Судя по пыли, коробки были вытащены из самых укромных мест.
— Что там? — спросил Воан.
— Ты мне скажи, сынок. Тут как будто пункт выдачи, мать его. Часы, часы, телефон, опять часы, упаковки от рубашек и юбок, снова часы и телефоны.
— Почти всё из этого Тома уносила в лес, — сообщила Карина. — Даже с коробками. Может, белочкам продавала, а может, бегала там голышом в одних часиках. Тома была сумасшедшей. Сумасшедшей и очень красивой.
Воан на несколько мгновений погрузился в размышления. Карина явно одержима Тамарой Куколь. Одержима настолько, что готова убить ее еще раз. Да, она готовилась к чему-то. Возможно, к покушению на убийство. Но любой толковый адвокат скажет, что она оговорила себя, а сраные пузырьки приобрела, потому что жмотка в душе.
— Эй, Мальвина, я тебя на время изолирую в комнате. Где ключи? И не вздумай швыряться вещами из окна. На этот случай снаружи будет дежурить человек.
— Там же дождь.
— Значит, поставлю второго — чтобы он зонтик над первым держал.
Перед уходом Воан еще раз взглянул на постеры с Томой.
Но видел он только ту, со старых фотографий.
Юлиан Скорбный, блондин-музыкант, стоял в коридоре, уткнувшись в свой смартфон. Кроме него, в коридоре никого не было. Вероятно, он и впрямь позаботился о том, чтобы им никто не мешал.
— Вас ведь обязали оказывать содействие, не так ли? — спросил Воан.
— Ну да, разумеется. Чем могу быть полезен, господа?
— Обеспечьте эту девушку едой и водой. И передайте хозяйкам других комнат, чтобы они ее не беспокоили.
— Карина что-то натворила? Она хорошая девочка. Если кого-то и нужно винить, то другую.
Воан пригляделся к учителю музыки. Тот стоял с отрешенным видом, погрузившись в какие-то свои мысли.
— Эта другая виноватая девочка — кто она?
Лицо Скорбного исказила вспышка боли и омерзения.
— Тома! Кто же еще!
В полку ненавистников Тамары Куколь всё прибывало, а Воан даже на шаг не приблизился к разгадке ее убийства. Точнее, приближение к разгадке напоминало снежный ком, летевший с горы. С каждым оборотом подозреваемых становилось всё больше. А нужно-то было, чтобы ком развалился и осталось только зернышко, на которое наросло всё остальное.
Вдобавок Воана не покидало ощущение, что в «Дубовом Исте» все поголовно страдали раздвоением личности. Тому расхваливали, а уже через несколько минут вспоминали о ней с гадливостью.
Воан достал визитку Устьянцевой, снятую с брошюры. Попытался дозвониться. Смартфон словно опустили в глухой колодец. Подчиняясь какому-то зловещему импульсу, Воан набрал номер Лии. На похоронах он положил в гроб некоторые ее вещи. Смартфон был среди них. Прежде чем собрать этот загробный комплект, Воан извлек из устройства сим-карту и разрезал ее.
Он не хотел, чтобы жене кто-то звонил. Никто, кроме него.
Пошли длинные гудки.
Воану стало жутко. Он живо представил, как тьму гроба рассеивает белый огонек, озаряя заострившиеся черты, впавшие щеки, сквозь которые видны зубы… Заряд аккумулятора ее смартфона давно просочился в безвременье, но…
— Что ты застыл столбом, сынок? Тебе кто-то ответил?
В трубке стояла тишина, и Воан ощутил приступ слабости.
— Как вы здесь созваниваетесь? — Он взглянул на Скорбного. — Только давайте без лапши. Ни один подросток не отправится туда, где нельзя увидеть женскую грудь.
Скорбный смутился и тут же просиял.
— Так это, спутниковый интернет. Подключитесь к Wi-Fi. Мы, может, и в глуши, но не оторваны от мира. — Он с загадочным видом произнес: — Она начинается и кончается там, где начинается и кончается урок. Ее все ждут, но не могут удержать. Что это?
Воан ощутил волну раздражения.
— Ты че, греб твою мать, хочешь, чтобы я отгадывал сраную загадку?
Блондин стушевался. Поискал глазами помощи у полицейских.
Перед лицом Воана повис чей-то смартфон с открытой страницей новостей. За смартфоном в поле зрения подтянулся Шустров.
— Изи каша, Воан Меркулович! Пароль — «перемена» на латинице. Попробуйте.
— Не употребляй при мне глупых выражений, лейтенант.
Шустров что-то пробормотал, а Плодовников покачал головой и полез в свой телефон. Раздражение отступило, но не убралось окончательно. Воан тоже подключился к сети и позвонил директрисе, воспользовавшись одним из мессенджеров.
— Госпожа директор, как обстоят дела с завалом?
— А, господин Машина. — Голос Устьянцевой излучал неприятную сытость. — Надеюсь, загадка к вай-фаю не показалась вам чересчур простой. Гости «Дубового Иста», знаете ли, должны слегка возвыситься, решая ее.
— Не морочьте мне голову, я и копейки вам не дам. Что с завалом?
Устьянцева рассмеялась, словно и впрямь рассчитывала ободрать Воана как липку.
— Боюсь, завал, как воз, и ныне там. Но Казимир уже на месте. Должен быть.
— Поторопитесь с этим. А еще лучше: вспомните, что бывает с мясом, про которое забывают. Оно меняет цвет, фактуру. Особенно если его забывают в спортзале.
— Боже мой, так вот вы о чем.
— А вы что, посчитали меня придирчивым людоедом? Ладно, забудьте. Школа оборудована какими-нибудь местами изоляции? Необходимо надежно ограничить перемещение Томиной соседки. Если ничего нет, сгодится и ее блок.
— Конечно, оборудована. Казематы. Гауптвахта. — Устьянцева выдержала паузу. — Увы, господин Машина, таких царских изысков не предусмотрено. Но подозреваемую… Она ведь подозреваемая? Надеюсь, вы не орали на нее?
— Нет, — процедил Воан. — Но прямо сейчас испытываю такую потребность.
— Мы не запрем ее, господин Машина, если нет официальных обвинений. Можем лишь попросить оставаться на месте. Надеюсь, вы не начнете сеять панику, раз уж получили возможность звонить?
Воан не мог этого гарантировать.
Как правило, шумихи опасаются сами убийцы. Он дал размытый ответ и закончил разговор. После шагнул к учителю музыки. Выдернул у него из рук кольцо с ключами. Чертыхаясь, подобрал нужный ключ к пятому блоку и запер дверь. Обе двери в блок.
— Я не ведаю, что творю. Я не ведаю, что творю, — бормотал Воан, возясь с ключами. — Либо лишаю жизни, либо кую новую.
— А… — Скорбный протянул руку, ожидая, что в нее вернутся ключи.
— Сперва музыка — потом милостыня, разве не так всё устроено? Кто-нибудь еще есть в блоке с Кариной?
— Нет, я попросил всех удалиться. А разве…
— Вот и отлично.
Бросив ключи в карман пиджака, Воан увлек за собой полицейских. Ему не понравился прощальный взгляд Скорбного. Блондин посмотрел со странной смесью облегчения и злобы. Как будто его обрадовали действия Воана. Но с чего бы?
— Позвони-ка своим ребятам, Аркадий Семенович, — сказал Воан, когда они вышли из женского крыла. — Ты ведь знаешь, кто должен приехать? Да? Вот и отлично. Ноутбук на подоконник, лейтенант.
Там, в холле, соединявшем крылья общежития, они и разместились.
Дождь за окнами успокоился, но небо потемнело еще больше. За лесом полыхнула молния. Как будто огромный серебристо-белый человек показал свои проволочные пальцы. Эти пальцы сжали верхушки деревьев — но ни одно не вспыхнуло. Невидимый гигант раздраженно заворчал.
— Не отвечают, сынок, — сообщил Плодовников, убирая смартфон от уха. — Но это-то и логично: снаружи котел безвременья — без связи и сухого исподнего. Звякну-ка я в Шатуру. Хоть узнаем, во сколько криминалисты выехали.
Воан пожал плечами. Сейчас это не имело значения. Он смотрел на экран ноутбука.
А там уже начиналось видео из спортзала. По залу бегали ученики, бросая друг другу баскетбольные мячи и огибая с ними ярко-красные конусы. Угол обзора говорил о том, что видеокамера установлена достаточно высоко: в углу с турниками, где особо ничего не происходило. Дата сообщала о том, что транслируется видео месячной давности.
Плодовников шумно вздохнул.
— Сынок, а ты не слишком-то увлекся прошлым? — спросил он, обращаясь к Шустрову. — Вряд ли ты увидишь себя здесь в шортиках.
— Погоди, погоди, усач, — встрял Воан. — Я, кажется, вижу, что нащупал лейтенант.
Шустров покраснел и продолжил поочередно запускать видеоролики.
Пока творилась разнообразная спортивная магия, одна девушка метала тяжелый баскетбольный мяч. В одно и то же место. Прямиком в видеокамеру. Никто не ругался, потому что такие броски она совершала каждый третий-четвертый раз. Но закономерность была налицо. У девушки никак не получалось правильно послать мяч. Он то вырывался из рук, то просто летел в сторону.
И это была не Карина. Кто-то с красными волосами.
Судя по маркировке видео, это происходило по понедельникам и четвергам, в районе одиннадцати часов. Воан пригляделся. Красное каре девочки-метателя вспыхивало всякий раз, когда она с трудом запускала снаряд. С каждым днем у нее получалось всё лучше, и Воан уже знал, что в итоге увидит.
Но немного ошибся.
Вчера днем мяч угодил-таки в цель, однако в кадре никого не было. Это случилось после того, как класс разошелся по раздевалкам. Кто бы ни совершил этот бросок, он находился под камерой, а не перед ней.
— А она удачно встала, — заметил Плодовников. Он опять поднес смартфон к уху.
— А до этого бросала, скорее всего, не в саму видеокамеру, а куда-то рядом. Набивала руку. — Воан распрямился и потер переносицу. — И это не Карина, Карина, убийца по кличке Мальвина.
— Так мы ищем девушку? — робко поинтересовался Шустров.
— Мы ищем всех, лейтенант. Не расслабляйся.
Плодовников между тем убрал смартфон и сообщил, что группа криминалистов и кто-то из оперативников уже должны быть здесь. После этого он вынул свою латунную пуговицу. Она выскочила из его пальцев и покатилась к трещинке у стены. Воан перехватил ее.
— Похоже на заглушку для ванны, Аркадий Семенович. Боишься, без нее весь рассудок вытечет?
Плодовников забрал пуговицу. Целуя, утопил ее в красно-коричневых усах.
— Если что-то и случится, сынок, то лишь потому, что я ее потеряю. Не спрашивай у полицейского, во что он верит. Я знавал парня, который брал в патруль куриную лапку. На счастье. А когда забыл ее, вернулся не в том виде и вовсе не домой.
— Плохое предчувствие, Аркадий Семенович? — Шустров смотрел с тревогой.
Плодовников не ответил.
Воан тоже молчал. Он размышлял. У Томы Куколь оказалось слишком много врагов. Настолько много, что их хватило бы на небольшой муравейник. И некоторые из них готовы были пойти на что угодно, лишь бы она прекратила существовать. Внезапно мысли Воана разбились, не желая собираться воедино.
За забором стояла ученица.
Она находилась прямо там, на небольшом склоне за территорией школы, усыпанном влажными прошлогодними листьями. Ветер трепал ее кардиган и прижимал клетчатую юбку к ногам. Черные волосы сносило в сторону. Ученица стояла спиной к учебному корпусу, что-то высматривая в лесу. Одинокая, она встречала неведомые ужасы глуши лицом к лицу.
Воана переполнила уверенность, что прямо сейчас он видит Тому Куколь.
Настоящую.
Или воскресшую.
Полицейские вздрогнули, когда Воан сорвался с места.
Устьянцева спешила по коридору учебного корпуса.
Она взглянула на смартфон в руке. Можно позвонить Креннику хоть сейчас. Однако Устьянцева была уверена, что любой ее телефонный разговор станет предметом обсуждения в дальнейшем. Даже если она очистит журнал вызовов, никто не помешает связаться с сотовым оператором и затребовать номера, по которым она звонила.
В воображении Устьянцевой возник бездушный голос, извещающий полицию о сокровенном: «Разумеется, Устьянцева Глина-Галина обзвонила все яйца, с которыми играла языком в лапту. С этими же яйцами в лапту, возможно, играла не только она, но и убитая. Вот расшифровка разговора с Кренником».
Разумеется, никакой расшифровки не могло быть. Только если не записывать разговор намеренно. Но кто знает этих спецов? Воан Машина определенно относился к таким. Невозможный человек с невероятным именем.
Она остановилась у школьного кафетерия.
На последней букве вывески «Дубравушка» сидели мухи. Мертвые. К меню, нарисованном разноцветными мелками, тоже прилипла парочка. Бог ты мой, они что, проторчали там всю зиму? Устьянцеву окатило раздражением и жалостью к себе.
За одним из столиков сидел Кренник. Правая рука учителя физкультуры слепо шарила по тарелке с кукурузными чипсами. За стойкой колыхалась продавщица, что-то настраивая в тепловой витрине.
Устьянцевой вдруг пришло в голову, что их кафетерий похож на бар в кинотеатре.
Кренник вскочил, смахивая со рта крошки.
— Нет, сядь. Не смей ко мне бежать, будто собака, — прошипела Устьянцева, занимая соседний стул. — Ты ведь мужик, Игорь Степанович, да? Прививаешь всем здоровье, делаешь направо и налево протеиновые инъекции, да?
Лицо Кренника обрамляли волнистые черные волосы. Он напоминал итальянского жиголо, нацепившего спортивную форму. Глаза Кренника лихорадочно блестели.
— Ты убила ее? Почему именно в спортзале? А, ну конечно. Хотела отомстить мне, сломать волейболиста. Плюнуть прямо в сердце!
— Я не убивала ее. К этой Томе я даже пальцем не прикоснулась. Если дать немного времени, то всё образуется, придет в норму.
— Я тебе не верю. Это… Черт возьми, да кто ж тебе поверит, чудовище!
Устьянцева скосилась на продавщицу. Та продолжала орудовать в тепловом автомате, делая вид, будто ничего не происходит.
— Ты пойдешь со мной, Игорь Степанович, и сделаешь то, что я скажу. И будешь очень рад, потому что в противном случае мы оба окажемся даже не на улице, а за решеткой, где небо только с овчинку.
— Тома, господи. Бедная Тома. — Кренник закрыл лицо испачканными руками. Его крупные плечи колыхнулись. — Ничего этого не случилось бы, держи ты себя в руках!
— Конечно, случилось бы. Случилось бы, потому что я не имею к этому отношения, а вот ты…
— А что я? — В частоколе из пальцев выглянул глаз.
— Учитель спит с ученицей. Забывает свою старую любовницу и заводит новую. А я не старая. И совсем не умею терпеть. — Злость неожиданно хлестнула в Устьянцевой через край. — Я совсем не умею терпеть, Кренник! Это не мое — быть терпилой на своей же территории!
— У меня с Томой ничего не было! — громогласно взревел физрук. Продавщица внимательно посмотрела на них. Он снова уткнулся в ладони. — С другими… да. Я не виноват, что хорош собой.
— Ты еще про любовь расскажи — члена к дырке. Бритоголовый следователь по фамилии Машина с удовольствием тебя послушает. — Устьянцева сделала паузу, пытаясь взять себя в руки. — А сейчас, Игорь Степанович, ты соберешь вот это кукурузное дерьмо, которым даже обмазаться по-человечески не можешь, и зашвырнешь его в мусорку. Потом кивнешь толстухе за стойкой и пойдешь со мной. Прогуляемся кое-куда.
— Куда?
— В серверную. Моих ладошек не хватит погнуть все эти штуковины, но их вполне хватит на что-нибудь другое. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Это поможет тебе отвлечься.
Кренник смотрел на Устьянцеву как на полоумную.
— Я этого не слышал. Я ничего этого не слышал. Потому что я слышу только голос Томы! — Он вскочил и опрокинул стол.
Прекрасный лакированный стол золотисто-гранатового цвета встал на ребро и сделал полукруг, будто катящаяся монета. На пол просыпались осколки кукурузных чипсов. Рядом приземлился шлепок горячего сыра.
Продавщица смотрела выпученными глазами.
Устьянцева встала. Надо признать, сидеть на стуле там, где только что находился стол, всё равно что неприлично оголиться. Необычное ощущение. И возбуждающее.
— Все на пределе. Ничего страшного.
Продавщица отвернулась, пряча взгляд в бутылках сиропов.
— Эй, эй, посмотри на меня, — потребовала Устьянцева. — Ляпнешь кому-нибудь — и вылетишь отсюда со сломанными ногами, поняла?
Не оборачиваясь, продавщица закивала. По ее шее расползались пунцовеющие пятна. Помолчав, Кренник капризным голосом потребовал себе новую порцию начос.
Устьянцева не осталась, чтобы поглазеть, как ее любовник топит горе в расплавленном сыре. Она направилась в центральный коридор и там свернула в северо-восточное крыло. У лестницы подошла к пожарному щиту, хотя он больше напоминал приколоченный к стене запертый ящик.
Дальше по коридору она шла уже с пожарным топором в руках.
Не так давно Устьянцева попросила охранника за пультом видеонаблюдения пойти подышать. Это случилось, когда она забирала видеозаписи. По правде говоря, видеокамеры еще с прошлого октября не снимали всё как положено. Так что она не боялась размахивать топором в пустом коридоре.
К тому моменту, когда перед ней возникла дверь в серверную, Устьянцева была на взводе. Она ворвалась внутрь, выронив на пороге ключи. Огоньки серверной перемигивались. Здесь стояли ящички и шкафы с данными, в которых ни один здравомыслящий человек не найдет ничего интересного.
В горле Устьянцевой зародилось рычание. Она обрушила топор на коммутационное оборудование. Полетели искры. Удары тяжелого оголовья крушили системы охлаждения и источники бесперебойного питания, кромсали провода. Пару раз Устьянцеву ударило током. Но она не была уверена в этом. Даже если бы ее шарахнуло молнией, она бы не остановилась.
Устьянцева выплескивала злость на Тому Куколь.
На эту тупую сучку!
Воан пулей вылетел на улицу. Ветер тут же дернул его за галстук.
Несколько секунд пришлось потратить на то, чтобы сориентироваться. Территория «Дубового Иста» пустовала, затянутая слабым дождем, будто туманными нитями. Шлепая по мокрой траве, Воан помчался туда, где он, как ему казалось, видел девушку.
«Только не убегай, милая, — взмолился он, — наш разговор будет коротким, как первый секс».
Если тот охранник у ворот не лгал — а лгать вроде не имело смысла, — то хоть сейчас можно найти лазейки в лес. Воан не видел в этом ничего необычного. Это место битком набито взрослеющими подростками. Но на кой хрен слоняться за периметром, когда всех попросили держаться ближе, чем резинка от трусов?
Убийца или свидетель — кого он найдет?
Воану повезло, и он выскочил на дорожку, ведущую к кованой калитке. Она находилась прямо в живой изгороди, явно предназначенная для того, чтобы персонал мог выходить и возвращаться, минуя главные ворота.
Девушка стояла за калиткой, по-прежнему вглядываясь куда-то в лес.
На Воана нахлынуло ощущение нереальности происходящего.
— Не уходи… — сдавленно шепнул он.
Волосы девушки неестественно блестели, отливая густой полуночной чернотой. Руки образовали у ягодиц замок из переплетенных пальчиков. Девушка чуть покачивалась. Она не слышала Воана. Или не хотела слышать. Просто стояла себе, пряча лицо, которое могло принадлежать кому угодно.
Даже ей.
У Воана задрожали руки.
В день, когда убили Лию, тоже шел дождь. Она настаивала на том, чтобы он распрощался с работой следователя по особо важным делам. Ее мучили предчувствия. Она хотела, чтобы он был рядом, но никогда не говорила этого вслух.
— Я люблю тебя, Воан. Люблю. Как конфетку по рублю, — как-то сказала она, нежась в его объятиях. Это был один из тех дней, о которых он вспоминал с особой болью.
Он поцеловал ее в макушку:
— Так что же изменится, если я буду как трафаретный детектив-алкоголик?
— Тогда я буду любить тебя как конфетку по два пятьдесят.
Они приглушенно рассмеялись и немного подурачились.
— Я действительно хочу, чтобы ты ушел. У меня нехорошее предчувствие. Прости, я знаю, как ты относишься к таким вещам, но на этот раз тебе придется выслушать меня, Воан. Ты — человек логики, и только логика может заставить тебя уйти.
— Я уже логически настроен, любимая. — Он улыбался.
— Ну вот, настроен он. Тогда вот вам, Товарищ Логика. Если ты выберешь более спокойный заработок, который позволит тебе проводить больше времени с семьей, то я, так и быть, пообещаю тебе кое-что.
— И что же это? — Он попытался укусить ее за голову, и она захихикала.
— Я торжественно обещаю каждый день печь вишневые пироги. Ты же потерпишь консервированную вишню? А за это я буду расшивать талию на твоих брюках, когда вишен в тебе станет слишком много.
Он рассмеялся и тут же осекся.
— Погоди-ка, хитрая ты лисичка. Знаешь, а ведь это довольно подозрительно. «С семьей». Ты ведь так сказала? А разве так говорят про одного человека? Семья — это больше двух стариков в одной постели. Да? Эй, не молчи.
Но Лия и не молчала, говоря это совершенно другим образом. Она подняла лицо. Ее глаза загадочно и счастливо блестели.
До него наконец-то дошло.
Воан действительно собирался уволиться. Он даже присмотрел себе офис на окраине Москвы, где мог бы спокойно оценивать ущерб от вишневых пирогов, измеряя его пуговицами на талии. Но что-то постоянно отвлекало его. Он даже не мог сказать, сколько времени это тянулось.
А потом он вернулся домой, и всё неожиданно прояснилось.
Они с Лией жили в одном из доходных домов, что в центре Москвы. Квартира под самой крышей досталась Воану от отца. Подъезжая к дому, он увидел молнию. Она расколола небо, высветив мириады злобных капель, и обрушилась на крышу.
Здание обесточило, и Воану пришлось бежать по лестнице на шестой этаж.
Он нашел ее в гостиной.
Лия полулежала в кресле. Она была в уютном домашнем халатике с цветочным орнаментом. Ее правая рука заканчивалась на запястье. Левая покоилась на животе, сжимая кухонный острозаточенный нож. Перед тем как лишить себя кисти, Лия подтянула золотой браслетик повыше, чтобы он не упал.
Воан не поверил ни единому слову криминалистов. Тогда же его часы впервые пошли назад.
Кисть нашлась в аквариуме — служила там аттракционном для стайки разноцветных гуппи. Крошечный кулачок сжимал обручальное кольцо. По какой-то причине Лия воспользовалась ножом, чтобы подхватить отсеченную конечность и швырнуть ее через всё помещение. Или чтобы донести ее, а после вернуться в кресло.
На кулачке остались небольшие раны, похожие на укусы. Особенно много их было у безымянного пальца.
Квартира была заперта изнутри. Дверь пришлось взламывать. Никто не входил и не выходил.
Никто, кроме Смерти.
Лия умерла от кровопотери, но Воан видел, что крови натекло не так уж много.
Их патологоанатом с прибалтийской фамилией Латер, выполнявший вскрытие, косвенно подтвердил его догадку. О том, что Лию убили. О том, что кто-то отрубил ее руку после смерти.
— Сердце Лии остановилось, смирись с этим, Иван. Это следствие геморрагического шока.
С этим Воан мог смириться. Как и с тем, что вместе с сердцем Лии остановилось более крохотное сердечко. Но была вещь, которую он наотрез отказывался принять.
— Да, но ведь кровь не хлестала, Симеон Петрович. Она просто… натекла, черт возьми. Просто вытекла, а не хлестала. — Воан даже в снах повторял это. — Не очень-то похоже на работу бившегося сердца. Похоже или нет?
Латер с сожалением в глазах наглаживал лысину.
— Похоже — если сердце остановилось почти сразу. Она покончила с собой, Иван. Столь экстравагантным способом, но покончила. Прости, мне очень жаль. И не принимай близко к сердцу ее кольцо.
Но Воан принял. Это ведь был разговор о сердцах, верно?
Никто не верил в убийство Лии и не расследовал его. Верил только Воан. Верил как одержимый. Как пес, что решил выкопать мертвого хозяина.
Живший через дорогу фотограф в тот день снимал грозовое небо. Воан нашел его.
Этот парень утверждал, что видел в окнах квартиры Воана что-то вроде вспышки. Как будто кто-то настраивал там световое оборудование. Но это могло быть и отражением зарниц. А потом он показал снимок молнии, которую ему удалось поймать.
К доходному дому, где проживали Воан с Лией, от неба тянулась раскаленная нить. Но Воана волновали только окна его квартиры. Внутри стояло некое существо. Оно было массивным, с вытянутой широкой шеей и крупной головой. Существо окутывала вспышка. Это могло быть визуальным шумом, игрой света в небе.
Или даже лошадью.
Лия ведь работала на коневодческой ферме. Хотя как увязать эти две вещи, Воан не понимал.
Через пару дней, исчерпав все варианты, Воан поднялся на крышу.
Тогда он еще не догадывался, что гораздо позднее изобьет парочку сотрудников патрульно-постовой службы за их слова. Якобы ему не хватает мужества принять тот факт, что жена сбежала от него единственным доступным ей способом. Как будто он какое-то гребаное чудовище. Всё сводилось к кольцу в руке. Воан был уверен, что Лия защищала символ их брака, а не пыталась избавиться от него.
На крыше он обнаружил в кровле дыру с оплавленными краями. Молния не пробила крышу насквозь, иначе бы их затопило. Она миновала все антенны и громоотводы и ударила ровно над креслом, в котором умерла Лия. Он был уверен в этом.
Воан вынырнул из воспоминаний. Вернулся из них опаленным и уничтоженным.
Он опять стоял на территории «Дубового Иста», смотря через кованую калитку на темневший влажный лес. Девушка с черными волосами исчезла. Да и была ли она вообще? Он беспомощно сжал кулаки, словно пытаясь ухватить сбежавшее видение. Дождь продолжал раскачивать листву за забором, и Воан сообразил, что слышит что-то еще. Он в растерянности вынул смартфон из пиджака.
Звонила Лия.
Она связалась с ним из преисподней. Или из дома, собранного из гробовых досок, прикладывая трубку к животу, чтобы их мертвый ребенок тоже мог поговорить с папой.
Плечи Воана содрогнулись от горя и сожаления. Какая-то его часть утверждала, что такого не может быть. Эта же часть отвечала за логику и требовала, чтобы он позабыл о таких смешных библейских вещах, как милосердие. Будь жесток. Будь как Бог в свои худшие дни. Обрушь на убийц и тех, кто им помогает, настоящий потоп.
Воан поднял глаза. Девушка не объявилась.
Телефон разрывался, наигрывая до боли знакомую Gymnopédie No. 1, и Воан наконец-то ответил. Сердце замерло от ужаса, когда он услышал Лию.
— Нам тесно, Воан. — Ее голос скрипел, словно она перетирала зубами кору. — Малышка всё время хнычет. Она требует папулю. Сделай что-нибудь. Сделай.
— Я… — Не отдавая отчета в собственных действиях, Воан рухнул на колени. Брюки немедленно намокли.
— Кто-то убил нас Воан. Но я знаю, кто это сделал. Узнаешь и ты, если заглянешь к нам. Хоть на секундочку. Ты ведь многого не помнишь, любимый. И в глубине души допускаешь, что это мог быть ты. Что это ты прикончил меня.
— Это не я, — прохрипел Воан. — Не я…
Окрик Плодовникова вывел его из оцепенения.
Полковник и лейтенант бежали от учебного корпуса. Шустров держал ноутбук и коробку с никотиновым базисом. Сам Плодовников положил руку на кобуру. Оба встревоженно оглядывались, как две борзые, выскочившие под дождь.
— Ты в порядке, сынок? — Плодовников подхватил Воана под руку и помог ему подняться. — Ты грохнулся так, будто наглотался свинцовых маслин. Неважно выглядишь.
— Я этого не делал… — Воан моргнул, приходя в себя. — Что с криминалистами? Кто-нибудь объявился?
— Прошло всего-то минут десять с моего звонка. У тебя провалы в памяти?
Плодовников попал в самую точку. Воан действительно не мог кое-что вспомнить. Но об этом никто не узнает, пока он сам не разберется.
— Ах, господи, да где ж носит остальных? — Плодовников беспомощно огляделся. — Погода портится.
— Я не думаю, что сюда хоть кто-нибудь доберется.
— Не говори так, сынок, беду накличешь.
Лейтенант во все глаза смотрел на Воана.
— А за кем вы так припустили, Воан Меркулович?
— За семьей. За кем же еще?
Воан поплелся в сторону учебного корпуса.
Под дождем, помаргивая оранжевым маячком, полз рычащий монстр. Крупные колеса с щелчками разбрасывали камешки. Блестевший ковш был задран, будто щит. Об этот щит разбивались сотни капель, сброшенных ветром с деревьев. За рулем сидел Казя. Небо потемнело, хотя едва перевалило за полдень.
Казя протер рукавом стекло, рассчитывая улучшить видимость.
Он насвистывал. Один только вид бритоголового следователя вывалил плошку растопленного масла на совесть Кази.
— Да воздастся нам всем по делам нашим, Господи, — всё повторял Казя, пока единственная дорога вела его к месту, где наверняка изнывали от безделья полицейские.
Перед отъездом Казя поцапался с охранником, дежурившим у ворот. Тот наотрез отказывался пропускать его. Казя не винил охранника. Хотя бы потому, что сам был виновен. Лицо Томы до сих пор являлось ему по ночам. Хуже всего было то, что даже в момент смерти она выглядела как свежий цветок.
Воспоминание о том, как она содрогалась под ним, погнало кровь к члену.
Остановив погрузчик, Казя приоткрыл дверцу. В кабину ворвался ветер, таща с собой морось, будто погрузчик в этот момент плыл по морю. Лицо Томы всё еще парило во внутреннем мире Кази, и он расстегнул ширинку. Он мог бы сделать это внутри, но ему не хотелось разводить грязь. Да и салфетками он как-то не запасся.
Наполовину прикрыв глаза, Казя взялся за дело.
Но сперва удостоверился, что поблизости никого нет. Не прошло и двадцати секунд как Казя кончил. Он стряхнул конец и пальцы, после чего захлопнул дверцу. Как только он сделал это, раздался смех. Казя завертел головой — но ветер забрасывал кабину каплями, мешая обзору. Пришлось опять приоткрыть дверцу.
Глаза Кази обыскали влажный лес.
Ему показалось, что на обочине стоит черноволосая фигурка в школьной форме.
— Тома! Тома, прости меня! — прокричал Казя, чувствуя, что может разрыдаться.
Смех стал тише, но не исчез. Будто невидимый зверь на охоте, он спрятался и появился в другом месте. Теперь он звучал прямо из-под погрузчика. Звучал тоненько и глумливо.
Не помня себя от страха, Казя посмотрел вниз.
Среди мокрых камешков выглядывало лицо Томы. Оно было злым, слепленным из грязи и лесного мусора. Лицо посмеивалось, слизывая длинным черным языком остатки сброшенного Казей семени. Зажав рукой рот, Казя захлопнул дверцу и пришпорил погрузчик. В следующую секунду его стошнило на колени и сиденье.
Казя мчался по гравийке с выпученными глазами. Минуте на десятой он врубился, что удаляется от «Дубового Иста», хотя следовало бы развернуться. Развернуться прямо на той грязной роже!
— Прямо на роже, — повторил Казя голосом только что проснувшегося человека.
Он приготовился затормозить и вдруг обнаружил, что добрался до завала.
Дорогу перекрывала толстенная черная ольха. Казя немного разбирался в деревьях, поэтому без труда опознал ее. Ствол ольхи был раздвоен. С такими рогатками больше всего проблем. За упавшим деревом стояли две машины. Их включенные фары обжигали завал, но больше ничего не могли сделать.
Казя моргнул фарами погрузчика и выбрался наружу. Его ноги всё еще подкашивались от пережитого ужаса.
— Вы… — Он облизнул губы, хотя дождь не прекращался.
Водительская дверца первой машины распахнулась, и в лужу ступила женщина в теплой куртке. Кроме нее, никто не захотел выбраться под дождь. Она посеменила к упавшему дереву. Сложила ладони рупором.
— Слава богу! Это просто ужас какой-то! Что у вас здесь со связью?
— Мертвая зона! — крикнул Казя. Он опять облизал губы. — А вы настоящие?
— Чего? — Женщина поставила ладонь козырьком. — Я из криминалистической службы! Криминалист! Там еще наши! Долго вы провозитесь?
— Сдайте назад!
— Что?
— Уберите машины, чтобы я их не зацепил, когда буду толкать дерево!
Женщина замахала рукой, показывая, что всё поняла. Она развернулась и повторила жест для остальных.
Тут в небе полыхнуло. К земле понесся зигзагообразный белый огонь.
Но Казя и без молнии видел, что всё плохо. На обочине опять возникла Тома — с глазами черными, как вар. Она стояла недалеко от машин. Какой-то кустарник нахлестывал ее колени и бедра, будто темно-зеленые волны. Девушку словно омывало штормовое море.
Тома с пустой улыбкой наблюдала за Казей.
Молния поджарила дерево за ее спиной. Именно что поджарила, как видел Казя. Каким-то образом заряд проскользнул сквозь влажные ветви, как будто он пришел из вселенной, где вода была худшим проводником. Ровный ствол высоченной осины перешибло, и она обрушилась на дорогу.
Это случилось так быстро, что никто ничего не понял. Лес был разгневан и свою злость выместил на людях. Гулко лязгнуло. Вторую машину сплющило в лепешку. Какое-то время эта лепешка подпрыгивала на месте, вытряхивая из себя осколки и чью-то безвольную руку в дождевике.
Женщина-криминалист вскрикнула. В ее широко распахнутых глазах отражался ужас. Охваченная паникой, она ринулась через лежавшую ольху. Кто-то забился в уцелевшей машине, пытаясь совладать с ремнем безопасности.
Казя рванул женщине навстречу. И тут же зажмурился.
С неба неслась еще одна молния — кривая и острая, как слепящий рог дьявола.
Она вонзилась первой машине в крышу. Несмотря на дождь, машина вспыхнула так, словно была начинена пиротехникой. Водительскую дверцу, оставленную женщиной приоткрытой, вывернуло изнутри огненным кулаком. Сорвавшись с петель, дверца улетела туда, где раньше стояла Тома.
К небу клубами взметнулись огонь и дым.
Теперь женщина-криминалист как обезумевшая ломилась сквозь ветви. Из порванной куртки лез наполнитель, напоминая сладкую вату. Казя наконец сообразил, что застыл столбом. Он сунулся женщине навстречу и поймал ее за руку. Неизвестная покорно дала вытащить себя на другую сторону.
Они застыли в световом конусе фар погрузчика. Краски сгустились благодаря полыхавшей машине. Там кто-то шевелился, и Казя заставил себя думать, что это игра воображения.
— О господи, о боже! — Зажав рот, женщина всхлипнула.
Казя нахмурился. Он убрал ее руку, оголив губы. У него перехватило дыхание. Он уже видел эту улыбку раньше. Эти губы приносили лишь боль, потому что были доступны всем. На них всегда что-то скапливалось — слюна или сперма. Всех желающих!
— Что вы делаете? — воскликнула женщина.
Казя и сам хотел бы это знать. Он не отрывался от Томиной улыбки. Руки нащупали шею девушки и сдавили, ловя пальцами пульс.
Они рухнули на землю, когда Казя с рычанием подался вперед.
Во время падения голова женщины-криминалиста задела ветки ольхи. Судорожно вырываясь, женщина попыталась закричать. Казя ощутил, как пальцы Томы ласкают его лицо, пытаясь забраться ему под кожу.
Он скривился и поднажал. Понял, что хочет поднажать еще одним способом.
Казя сунул руку в штаны и обнаружил, что не успел. Всё уже случилось. Спонтанно и грязно. Взревев, Казя принялся тупо имитировать половой акт. Женщина к этому моменту уже не шевелилась.
С глаз Кази как будто спала пелена. Теперь он точно видел, что это не Тома.
Он поднялся и зашмыгал носом. Потирая глаза, побрел к погрузчику.
Назад он ехал очень медленно, тщательно высматривая место, где Томино лицо из грязи полакомилось его семенем. Он хотел его раздавить. Или объехать как можно дальше.
Казя мучительно размышлял.