Когда всё было готово. Аз-Захир подплыл к нам по воздуху, словно капля воды, растекаясь в пространстве, чтобы через миг появиться в облике обычного человека, жителя пустыни.

Мы просидели часа три. В основном он развлекал нас историями, потому как все наши ему были известны, а потому не очень интересны. Зато ему зашли анекдоты Аэридана. Их, к его же удивлению, он не знал. Как я понял инфосеть у него большая, но на божественный план она не распространяется.

— Ну что дорогие путники, вы утолили жажду своих тел. Но готова ли ваша душа принять дар? Ответьте на три вопроса, и если мудрость ваша окажется чище вод моего озера, кому-то из вас будет даровано одно желание, а кому-то ответ на вопрос.

— Думаю, что да, — ответил я поудобнее усаживаясь на походном стуле.

— Ну тогда первый вопрос:

«Я даю жизнь, но сам не живу. Я теку, но не имею русла. Я могу быть тише сна, но разрушить скалу. Что я или кто?»

— А мы можем совещаться?

— Вы были добры ко мне, так что да, думаю, это возможно, но кроме фамильяра.

— Спасибо.

Дальше мы принялись обсуждать, я же всё это время косился на джинна, вдруг глазом дёрнется, если мы озвучим правильный ответ. Но потом бросил эту затею, он не человек, и слабости вряд ли ему даны.

Мы сначала подумали «вода», но вода имеет русло. Река, ручей там, всё это не подходит так как не может «не жить», будучи основой жизни, что уже нелогично. Что может быть тише сна? Тоже непонятно. Но при этом это может разрушить скалу. Честно я пытался, но ничего не шло толкового в голову.

— Готов ответить, — Перчик прочистил горло.

— Ты уверен?

— Да, Кай, уверен.

— Хорошо, мой пушистый друг. Я тебе доверюсь, жги.

— Почему жечь? Это ответ? «Огонь?» —спросил Санчес.

— Ай, забей, это сленг такой, а ты, бельчонок, просто отвечай я в тебя верю.

— Ответ: время, — произнёс и замер он в ожидании.

— Правильный ответ, — джинн благосклонно кивнул.

Я посидел, подставил ответ под загадку, и да, можно было и догадаться.

— Следующий вопрос:

«Богач смотрит на него и видит пустоту. Нищий смотрит на него и видит богатство. Мудрец смотрит на него и видит всё. Что это?»

— Это покой, ну или тишина, — даже не став размышлять, ответил я. Была в моём мире подобная загадка. Богачу покой не нужен, нищий же о нём только и мечтает. Мудрец в нём найдёт свою истину.

— Принимается, Кайлос.

Следующий вопрос о выборе, и ответить на него должен Санчес, и никто другой, совещаться нельзя.

— Представь, Санчес, что ты нашёл в песках умирающего от жажды человека и кувшин, полный до краёв. Но если ты отдашь ему хоть глоток, вода в кувшине испарится вся, и тебе не достанется ничего. Как поступишь, не нарушив закон сердца?

Думал он недолго, всё-таки прожил немало, а пережил ещё больше.

— Здесь нет единственно верного ответа, Аз-Захир.

— Слушаю тебя внимательно.

— Верным ответом будет не «отдам» или «не отдам». Я отдам ему весь кувшин, чтобы он напился сам, поскольку одна жизнь дороже любой жажды. Или вот другой вариант: я разобью кувшин о камень, чтобы вода растеклась и ею смогли напиться мы оба, пусть и по чуть-чуть.

Джинн улыбнулся, а затем встал и поклонился.

— Вы не осквернили тишину моего дома глупостью. Ваши умы ясны, а сердца не полностью очерствели в песках, да в погоне за силой. Говорите. Одно желание для каждого и ответ для тебя, Кайлос. Но помните: желание, идущее от сердца, всегда сильнее желания, идущего из кошелька.

— Моё желание такое, — бельчонок встал на задние лапки. — Желаю, чтобы ты подарил нам семена шоколада, чтоб мы могли выращивать какао-бобы.

Стоило ему договорить, перед ним появились несколько какао-бобов. Как я знал, внутри них находятся семена, из которых и выращивают те самые деревья.

— Ты попросил не для себя, а потому твоё желание исполнено. Это волшебные бобы, они вырастут где угодно.

Бельчонок поднял одно, что было размером с него самого, и положил рядом с Аэриданом.

— Держи, радужный, теперь и у тебя будет собственный сад вкусняшек.

Пегарог дар не принял, потому что упал в обморок. Серьёзно. Взял и упал. Пришлось искрой жахнуть. Помогло.

— Какое твоё желание, Санчес Забегайлов?

Джи-Джи сидел в раздумьях. Тот разговор, что был у него с Кайлосом, всё никак не выходил из головы. Будучи магом, прожившим уже не одну сотню лет, он понимал всю тяжесть дара магии для смертного. Он не мог обречь Лирию на участь вечной скорби, наблюдая, как угасают одна за другой целые династии её потомков. Да и посовещаться он с не в силах. Вдруг бы она согласилась. Всё-таки сто лет против нескольких тысяч. Это не дар, а проклятие. Поэтому он и не мечтает о силе, не о ранге архимагистра и не о вечной жизни для неё. «Оно будет о качестве той жизни, которую мы с ней разделим», — подумал он и посмотрел на Аз-Захира, а затем мысленно — на лицо Лирии.

Я сидел и наблюдал, как детское выражение сменяется на лице старика. А главное, в его глазах я не заметил восторга, только глубокую, пронзительную печаль и принятие неизбежного.

— Не буду просить тебя сделать её магом, Хранитель. Поскольку видел, как тяжёл этот дар для тех, кто привязан к миру смертных. Я не стану просить вечной жизни для неё, поскольку одинокая вечность — это ад вдвоём, — говорил он тихо, но в тиши пустыни он словно кричал, будто это был крик души.

Старик сделал паузу, подбирая слова с точностью настоящего мага, чья сила — в понимании сути вещей.

— Вот моё желание... Подари ей и мне один общий путь. Отмерь нам одинаковое количество времени. Пусть её жизненный путь, от первого до последнего вздоха, будет равен моему, каким бы долгим или коротким он ни был. Мы состаримся вместе, увидим смену одних и тех же веков, и когда придёт время, мы уйдём вместе. Не оставив друг друга в одиночестве посреди бесконечной дороги.

Джинн, выслушав, склоняет голову. В его звёздных глазах мерцает понимание.

— Твоё желание мудро, маг. Оно идёт не от страха потерять, а от желания разделить. Да будет так. Ваши жизни отныне — две нити одной длины, сплетённые в единый путь. Пройдите его с достоинством.

И в этот момент Санчес, могучий маг, понимает, что только что загадал самое сильное и самое страшное желание в своей жизни. Он получил не вечность с любимой, а один общий срок. И это куда ценнее.

Но кто знает, сколько им отмерено. Может, тысяча, а может, они умрут завтра от лап неизведанных чудовищ.

— Это что же получается? Мне теперь за твоей возлюбленной и своей горничной, как за синицей ока, следить? Ну спасибо, друг. Я и так старался как можно меньше с Элидией общаться, а теперь, похоже, мне на поклон придётся к ней идти, и не только ради Лирии, но и Вилера, Тини, красавицы сестры. Удружил так удружил, — хлопнул я его по колену, но он, кажется, даже не заметил этого. Полностью погрузившись в свои думы.

— Слушаю, твой вопрос Кай.

Я, все ещё находясь под впечатлением от выбора Санчеса, повернулся к медленно тающему облику Аз-Захира.

— Что такое «день разъединения»? — Сам спросил, а сам подумал, чего это он облик меняет? Свалить хочет, что ли?

— Уверен. Обычно так не поступаю, но даю тебе возможность задать другой вопрос, — я на это только помотал головой.

— Аз-Захир! — спросил я с нажимом, грубее, чем планировал. — Ты говорил о мудрости. Так ответь... что такое День Разъединения?

Сияющая форма джинна замерла, перестав исчезать. Его водная сущность, уже начавшая растекаться, снова собралась в ясные очертания. Его глаза, в которых отражались звёзды посмотрели на меня с какой-то обречённостью. Я же терпеливо ждал ответа.

— Ты задаёшь вопрос, ответ на который — меч с двумя лезвиями, — голос джинна потерял всю свою певучесть, становясь металлическим и безжизненным, как скрежет по стеклу. У меня аж мурашки побежали. — Будущее — это река с множеством русел. Узреть одно — значит ослепнуть для всех других. Я не могу открыть тебе то, что должно быть пройдено, а не предсказано. Это нарушит ход вещей, которые выше даже моей сущности и власти.

На самом деле джинн лгал. Но врал он не из злого умысла. Он как хранитель, мог видить слишком много. Вот и сейчас джинн видит разворачивающуюся перед Кайлосом судьбу, и она ужасает его своей грандиозностью.

Десять обелисков, разбросанных по миру Керона, скрывающих в себе древние артефакты невероятной силы.

Истинный Ключ, который ему необходимо найти. Ключ, что откроет дверь не в сокровищницу мироздания, а в дверь между мирами, за которой его ждёт выбор, сложнейшей в его жизни.

Кайлос — не просто путешественник меж миров. Он — штифт, случайно оказавшийся в месте соединения. Его судьба — не найти дорогу домой. Его судьба — это спасение.

Аз-Захир видит это. Он видит мальчика из другого мира, на плечи которого взвалена ноша мироздания. И потому он не может сказать ему правду. Так как знание своего величия может сломать человека вернее, чем знание своей гибели.

— Ищи ответы в камне и звёздах, Евгений из Иного Мира, — сказав это, джинн, начал стремительно рассеиваться. — Но не в словах тех, кто знает твою судьбу. Твой путь должен быть твоим собственным открытием. Иначе... ты его не пройдёшь. — И с этими словами он почти растворился, оставив меня в полном ах.. удивление.

— Это что сейчас такое было? — Я вскочил, но джинна уже нигде не было. — Ты врун, злодей и негодяй, — закричал я. — Ладно, я меняю вопрос. — Где ближайший обелиск, что прибыл сюда из другого мира?

— Вот и правильно, вот и молодец. Так бы сразу, — снова появился Аз-Захир, скалясь во все зубы, — обелиск, что тебе нужен, вон за теми дюнами, — махнул он рукой на север, — день ходу всего.

— Писец ты жук. Я ему кофе, всю любовь, а он… А-а-а, — махнул я на него рукой. — Пирожок будешь?

— А с чем?

— С повидлом, — протянул я ему пирожок с самой острой начинкой. Вы бы видели его. Поскольку он был в человеческом обличии, то прочувствовал весь спектр жгучего перца из «Чёрного Бора». Бугагашеньки. Нечего вот так вот подставлять нормальных пацанов. За слова надо отвечать.

Я, кстати, только потом подумал: а если бы он разозлился на мою шутку? Вот это было бы попадалово.

Мы просидели ещё полночи, проболтав о всякой ерунде, а наутро двинули на север.

Как я ранее и догадывался, два клыка, что пронзали небо, а на самом деле они были всего-навсего метров тридцать в высоту, оказались двумя обелисками. Отчего я, однако, впал в ступор. Два обелиска и в одном месте. Как такое возможно? В моей же теории, десять обелисков должны были разместиться по одному в каждом королевстве или империи, а тут такое. Нет мне-то замечательно, меньше искать, но как-то… А ладно. Будем радоваться и всё.

— Кажись, Санчес, мы с тобой плохо подготовились. Если там два мира, то моей сумки точно не хватит.

— Ха, не переживай, у меня ещё три таких есть, — Джи-Джи похлопал себя по карману.

И мы, радостно смеясь, принялись спускаться.

Ещё за триста метров до цели меня охватило смутное, но неотступное предчувствие беды. Оба обелиска возвышались в глубине обширного углубления, более похожего на ударный кратер, который сейчас был заполнен едва различимым маревом. Оно колыхалось в воздухе, подобно знойному испарению над раскалёнными песками, и в памяти сами собой всплыли строки из древнего предостережения: «Не иди, путник, к ним. Там смерть ждёт тебя, и тело твоё пожрёт яд».

И в этом крылась странность. Мы находились в мире, где искушённые алхимики способны по своей воле погружаться в купели с серной кислотой. Как же могло случиться, чтобы какой-то яд остался для них неодолимым? Разумом я понимал — и на старого мастера найдётся промах. Если эта отрава вырвалась из одного из обелисков, она вполне может оказаться неподвластной местным учёным. Да и вряд ли они толпами сновали вокруг, изучая её. Но кто здесь точно бывал. Судя по лежащим вокруг скелетам.

— Санчес, взгляни, — тихо произнёс я, не отрывая взгляда от тревожащего зрелища. — Видишь то марево? Словно песок, застывший в воздухе.

— Вижу, — артефактор смерил взглядом колышущуюся дымку. — Полагаешь, это и есть тот самый яд, о котором говорилось в пророчестве?

— Именно так. И моё нутро подсказывает, что стоит нам сделать шаг вперёд — и это станет нашим последним шагом. Возможно, не мгновенно, если это радиация, но конец будет неминуем.

Едва я договорил, один из обелисков содрогнулся, испуская низкую, настораживающую вибрацию. Рядом с ним с резким хлопком разорвалась ткань реальности, породив мерцающий портал. Из него, словно кто-то неистово вытряхивал на эту сторону гигантский, пыльный ковёр, хлынул поток мелкой, ядовитой на вид пыли — той самой радиации, как я предположил. И тогда же, приглядевшись, я с ледяным ужасом осознал, что кратер усеян не просто камнями и костями. Повсюду, вперемешку с песком, белели тысячи костей. Сотни, если не тысячи скелетов. Среди них угадывались и человеческие останки, и явно принадлежавшие иным, незнакомым мне расам — более массивные, причудливой формы. Становилось ясно: мы здесь отнюдь не первые. И в этой жуткой логике не было никакого утешения.

Портал провисел две минуты и исчез.

— Кай, а что такое радиация?

— Так давай отойдём, и я всё объясню.

Когда мы отошли шагов на триста. Уж больно я переживал. Элидии рядом нет, а у меня всего одно высшее зелье исцеления. Как бы я ни был богат, никто не хотел мне его продавать. Это было, кстати, очень печально.

Мы сели у костра и заварили отвар, надо было подумать, как пройти в портал, не заразившись, но для начала стоило объяснить, с чем мы имеем дело, если я прав. Напротив меня сел Джи-Джи. Рядом с ним Перчик и Аэридан все они что-то хомячили: один шоколад, Санчес грыз орехи, а пушистый — эчпочмак с маслом. Неправильный он какой-то, бельчонок.

— Представьте, что всё на свете — это кубики. И твой собственный организм тоже собран из маленьких-маленьких живых кубиков. Эти кубики очень умные, они знают, как держаться друг за дружку и как работать вместе.

А теперь представьте, что есть невидимые волшебные лучики. Они как крошечные-прекрошечные невидимые снаряды. Эти снаряды летят от некоторых специальных вещей. Например, от солнца, но солнышко посылает в основном хорошие лучики, которые нас греют, или вот, например, от очень-очень горячих камней глубоко под землёй, или даже от специальных артефактов, которые лекари используют, чтобы смотреть внутрь тела и лечить людей, да и неважно кого.

Так вот, радиация — это и есть эти невидимые летящие снаряды.

— Что же они делают? — спросил Санчес, забыв про отвар что поднёс к губам.

— Если этих снарядов немного — они как лёгкий дождик. Они могут пролететь сквозь наши живые кубики, и ничего страшного не случится. Наши кубики такие крепкие, что они сразу же чинят себя, если что. Иногда эти снаряды даже полезны! Лекари их используют, чтобы найти болезнь внутри человека, когда просвечивают его, ну, когда смотрят, не сломана ли косточка.

А если этих снарядов ОЧЕНЬ много — это уже как настоящий ураган из невидимых шариков. Они начинают сильно толкать наши живые кубики и могут их сломать. Когда кубики сломаны, они могут забыть, как правильно работать и кто на каком месте стоит, от чего человек может заболеть.

Поэтому с радиацией нужно быть очень осторожными, как с огнём. Огонь может готовить еду и греть, но если сунуть в него руку — будет ожог.

Вот так и с радиацией:

Целители используют её маленькую и безопасную часть, чтобы лечить людей.

Учёные надевают специальные толстые костюмы, как скафандры, когда работают с чем-то, что испускает много этих "снарядов".

В в обычной жизни нам не стоит бояться радиации, но вот тут её слишком много.

— Не все слова понял, — задумчиво проговорил Санчес, — но суть общую уловил. И в который раз поражён твоей начитанности. С удовольствием бы почитал те труды, откуда ты это почерпнул.

— Я тебе дал ИИ-кристалл. Спроси у него, он лучше расскажет.

— А он такое знает? — удивился Санчес.

— Так стоп. А о чём вы вообще с ним болтаете?

— Да ни о чём почти, об артефакторике он ничего не знает, а потому, пока работаю над твоим очередным заказом, музыку мне играет. Она какая-то странная, но я уже привык.

Капец, он использует величайшее достижение лаодитов как умную колонку. Точнее, просто колонку. М-да.

— Задай ему вопрос, и он тебе ответит. Этот кристалл знает больше, чем все библиотеки мира. Точно говорю, и даже больше.

— Что-то мне так домой захотелось, — протянул он и улыбнулся.

— Ничего не имею против. Только сумки оставь, — согласился я и где-то даже обрадовался. Не придётся за него переживать.

— Ага, сейчас. Разбежался. Нет уж, спасибо. Мне после твоего рассказа ещё больше захотелось увидеть, что там, по ту сторону портала.

За время нашей беседы нам удалось выявить одну важную особенность Обелиска: портал в его основании открывался с завидной регулярностью — каждые двадцать минут. Это не могло не радовать. Если нам и предстояло ступить внутрь, путь к отступлению оставался близок.

Спустя час мы предприняли первую попытку. Наш план заключался в том, чтобы приблизиться к вратам, укрывшись в сфере из сконцентрированных молний. Предварительно мы попытались развеять ядовитое марево потоками ветра, и это возымело некоторый эффект. Однако фоновое излучение оставалось столь мощным, что даже я, обладающий необычным восприятием, буквально слышал, как содрогается земля и дребезжат кости, усеивавшие её поверхность.

Возможно, это и не была радиация в привычном понимании, но нечто очень на неё похожее. В этом я был практически уверен.

И вот мы замерли на пороге, взирая на разрыв реальности. Что скрывалось по ту сторону — оставалось тайной. Продолжая укрывать себя, старика и бельчонка под защитой электрической сферы — которая, к моему изумлению, превосходно отклоняла неистово носящиеся частицы, что я также видел и которые безуспешно пытались до нас дотянуться, — мы переступили через порог.

Войдя внутрь, мы замерли в ужасе.

Воздух на выходе из портала оказался густым, словно сироп, и обладал металлическим привкусом, обжигающим губы. Это мы узнали, так как при входе моя сфера на миг исчезла. Но, думаю, ничего страшного. Вряд ли за столь короткий срок мы могли заразиться. Но лучше выпить зелье, как выйдем.

Мы стояли на небольшом возвышении, открывавшем вид на панораму абсолютного конца. Это был непросто разрушенный город — это было кладбище цивилизации, растянувшееся до самого горизонта.

Небо представляло собой сплошное одеяло из ядовито-жёлтых и грязно-багровых туч, сквозь которые не пробивался ни один луч света. Лишь тусклое, фосфоресцирующее свечение исходило от самой атмосферы, отбрасывая болезненные тени на то, что осталось от мира. Пейзаж состоял из бескрайних руин, оплавленных скелетов небоскрёбов, похожих на сломанные пальцы, устремлённые в мёртвое небо. И повсюду… повсюду лежали кости. Не просто останки, а целые поля, холмы, долины, усыпанные белыми костями миллионов, если не миллиардов существ. Они хрустели под ногами, даже когда их никто не трогал, — леденящий душу звук, напоминающий о масштабах катастрофы.

— Великие предки… — прошептал Санчес, и его голос, обычно полный едкой иронии, дрожал. Он машинально поправил невидимые очки, его пальцы нервно барабанили по корпусу одного из артефактов. — Это… это же всё…

Он не смог договорить.

Перчик, обычно неугомонный и бесстрашный, замер, вцепившись в моё плечо. Его крошечное тельце дрожало, а взгляд, полный животного ужаса, бегал по бескрайнему морю смерти. Он не издал ни звука — этот немой ужас был красноречивее любых криков.

Я чувствовал, как ледяная тяжесть оседает в моей душе. Моё магическое зрение улавливало невидимый простому глазу шторм — бушующие потоки смертоносной энергии, радиации, которая висела в воздухе густым туманом, искривляя свет и заставляя мою кожу покрываться мурашками. Я инстинктивно усилил защитную сферу, чувствуя, как аномалия яростно бьётся о её границы, словно живая и голодная.

И посреди этого вселенского кладбища, в эпицентре самого разрушения, лежал один-единственный предмет, контрастирующий с окружающим хаосом своей неестественной геометрией. Идеальный кубик, отлитый из тусклого, не отражающего свет металла. Он лежал на груде оплавленного камня и костей, словно чьё-то насмешливое послание или надгробие для целого мира.

Моё сердце сжалось от щемящего озарения. Я понял — не умом, а каждой клеткой своего существа. Это и был Ключ. Сердцевина сего Обелиска. То, что надлежало изъять, чтобы захлопнуть врата в небытие.

Сделав первый шаг вперёд, я услышал оглушительный хруст костей под подошвой, нарушивший гробовую тишину. Затем — второй. Добравшись до цели, я склонился и поднял кубик. На ощупь он был ледяным и неестественно тяжёлым для своих скромных размеров, словно в нём была заключена вся тяжесть трагедии, постигшей этот мир.

И в тот миг, сжимая в ладони сей символ абсолютного конца, я осознал окончательно. Обычный ритуал закрытия, отправка сего осколка в иную реальность, был неприемлем. Он был осквернён, пропитан самим ужасом этого места. Отправить его куда бы то ни было — значило рисковать распространить это проклятие дальше.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но с железной решимостью, заставившей Санчеса и Перчика встрепенуться. — Этому не бывать в ином мире. Не бывать нигде. Не позволю. Те, кому я даровал жизнь, должны жить в мире, свободном от этой скверны.

Я повернулся к своим спутникам, и в груди моей полыхал огонь — не просто решимость, а нечто большее: всесокрушающая ярость. Ярость против самой сути небытия, что простиралось перед нами.

— Мы не просто закроем эту дверь, — провозгласил я, сжимая кубик в кулаке так, что костяшки побелели. — Мы уничтожим её сердце. Мы сотрём сей осколок из самой ткани реальности. Здесь и сейчас.

Всё это я говорил, глядя на миллионы душ, что стояли незримыми для моих спутников, но не для меня, Тысячи рядов взирали на меня с мольбой. Почему они не отправились на перерождение — мне неведомо, но я знал одно: они должны быть освобождены. Я так желал, и я так поступлю.

Сжав кубик обеими руками, я наполнил его магией смерти до краёв. Вслед за этим души принялись уменьшаться и вливаться в него, словно воды бесчисленных рек, устремляющиеся в океан. Не ведаю, сколько времени длился сей процесс, но когда последняя из них исчезла в недрах артефакта, я развернулся и зашагал к выходу.

Когда мы покинули проклятое место, я активировал руны на обелиске, и он… исчез. Не телепортировался в иную реальность, не перенёсся на новую планету, как то бывало прежде. Он был стёрт из реальности. Таково было моё желание — и Обелиск подчинился.