Взглянув бегло на карту, он отметил, или ему показалось, что до Закопане от Кракова рукой подать, или, вернее, только ноготь по карте передвинуть, – ан нет – вся красивейшая дорога между холмов и гор превратилась в двухчасовую муторную автобусную болтанку, так что его, вроде бы никогда не страдавшего морскою болезнью, стало подташнивать, и он за окном почти ничего не запомнил. Сойдя наконец на твердую землю, он увидал закатное солнце на склоне гор, и хотя то были Татры, вспомнил он давнюю – из детства – тирольскую песню: «На склонах Альмы светлый луч…», – или все же там женский голос пел «… светлый луг?» – и ему захотелось остаться в курортном неподвижном месте, где все неизменно повторяется каждый день, – остаться хотя бы на день, хотя бы на два дня. Но тут поджидало его sms-послание, увидел он тут же и упоминание о непринятом звонке, звонила она ему, но он не услышал за шумом автобуса, она писала: «Мы едем на машине в Словакию. Садись на автобус. Границу перейдешь в Лысой Поляне». Добрался он до местной автобусной станции и узнал, что автобус отправится через час. Опустился на деревянную скамью и затем лег и поставил сандалии рядом со скамейкой. Он лег, подложив руки под голову, так, чтобы видеть вершину горы. «Где там эта Лысая Поляна? На какой вершине, или, верней, перевале? Что, еще раз перейти границу, словно контрабандист, как той далекой уже прошлой осенью, когда ты тайно проник в университет, но ты или не ты уже тогда поступил туда?»

Задремал он, но буквально на десять минут, и проснулся освеженным. Десять минут – и он снова был бодр. «Наполеоновский краткий сон, и вот ты снова готов для наполеоновских планов», – подумал он, – не совсем это твои планы, но ты и не несешь ответственность за их чудовищность или грандиозность». Заметил он, что на соседней скамейке за время его сна появилась, возникла молодая девушка, которая быстро что-то писала, подложив на колени книгу. Обратился он к ней почему-то на слегка ломаном языке:

– Не скажите, где здесь Лысая Поляна?

– Лыса Поляна? – переспросила она и рассказала, что да, есть такое место там на горе, – она плохо говорила по-русски, и поэтому он не был уверен, что правильно ее понимает. Она, собственно, оттуда, возвращается она в Краков, где работает на факультете психологии в Ягеллонском университете, – возвращается с конференции, которая была там, в Словакии, в Высоких Татрах, в Штрбске Плесо.

Почувствовал он вдруг угрызения совести, что вот девушка настолько увлеклась своими мыслями, что не торопится покинуть здешнюю автостанцию и пишет нечто важное, а он давно уже ничего не писал и в общем-то бездельничал. Не хотелось ему покидать умную девушку, но путь его лежал в ином направлении, маленький женственный вектор с гор был направлен прямо в противоположную ему сторону, и через десять или двадцать минут они распрощались.

Местный автобус-экспресс, дребезжа на каждом повороте, медленными кругами, мимо просек и пастбищ поднялся к перевалу – путь занял больше часа. Видел он сухие овраги, покрытые хвоей, и думал, что так легко выйти на ближайшей остановке и перейти границу, – там за оврагом лежала другая страна, – так его уверила девушка на станции. Перейти границу без всяких пограничных пунктов, а там будь что будет. Но, повинуясь, по-видимому, не своему, а Irinomu голосу, он добрался до конечного пункта. Никого, кроме него, уже не было, под огромными деревьями было полутемно и прохладно. Многочисленные трейлеры стояли впереди, но людей не было видно, наверное, ожидая таможенного контроля, все разошлись на ночь. Один он подошел к избе с порогом и сквозным проходом, за которым обозначалась другая страна. Пограничник сквозь окно спросил лишь о количестве алкоголя и табака, переносимого на эту сторону. Но так как ни того, ни другого у него почти не было, то он не представил большого интереса.

Однако за пройденной границей его ожидало новое сообщение: «Мы едем дальше в Венгрию. Встретимся в Будапеште у моих друзей. Дима Ледерман математик, его жена Ольга писательница». Был приписан их телефон. Понял он, что теряет нить своего пути: только утром сегодняшним он вышел из дверей варшавской больницы, а сейчас надо было круто менять все понимание окружающего и настраиваться совсем на другое место и время. Решился он и написал ей sms: «Почему ты убегаешь от меня?» Неожиданно быстро пришел ответ: «Я не убегаю, – ты опаздываешь». Он написал «Могу я тебя упредить?» Пришел ответ: «Упредить – нет, потому что не знаю сама, где окажусь, но догнать можешь».

Переночевал он в плохом номере, – устроиться в курортных местах в Высоких Татрах оказалось непросто по причине летнего сезона. Утром добрался он до Попрада автостопом, а затем оттуда до Кошице на поезде, и потом еще дальше на поезде уже через границу – еще одну границу – прямо в Будапешт. Там он думал, что застанет Iru – позвонил по указанному телефону, и ее знакомый Дима сказал, чтобы он немедленно приезжал, потому что Ira собиралась быть у них в крайнем случае к вечеру. Не увидев толком венгерской столицы, он доехал до их дома, расположенного в равнинном Пеште.

– Давай сразу на «ты» будем, – с порога приветствовал его Дима, – слишком мало времени на церемонии, а поговорить, чувствую, будет о чем. Как развернулась Ира-то. Ты знаешь, конечно, что своей ассоциацией она охватила аж пол-Европы.

О чем идет речь, он не понял, но быстро кивнул, полагая, что если слишком сильно выразить утвердительность, то ему говорить ничего не будут – и так все знает, но если изобразить удивление, то как с непосвященным тоже, возможно, не захотят говорить и обсуждать подробности.

– Свалилась на нас как снег в летний день. Но мы ее столько не видели, что сами жаждем повидать. Так что появится сама, все подробно расскажет. Интересно, что Ира сказала тебе про нас, как представила?

– Написала что ты математик, а Ольга – писательница.

– Она сказала неправду, моя жена – бездельница, а я – сапожник. Мой дед был сапожником, и я считаю, что пошел по его стопам, как, прости за каламбур, моя дочь прошлась по моим. Но он был настоящим сапожником, не таким, о которых кричали в кино «Сапожники». По основному образованию я тополог, но потом кое-что усложнил в своей специализации, так что я, действительно, чувствую себя сапожником. «Шью я толстою иглой тонкие сандалии» или как там, ну ты знаешь, «тонкою иглой толстые сандалии»? Вот уж много лет тачаю такие математические сапоги, иногда получается красиво. А чем ты занимаешься? А, ну да, Ира сказала, что ты философ-математик. Первую часть такого конгломерата мы отбросим – для меня философия – непонятная мерехлюндия, а вот о второй части можем поговорить особо, как в бородатом советском анекдоте.

– Каком? Я не знаю.

– Ну как же: в одном большом учреждении появилось объявление о том, что вечером состоится доклад на тему «О четырех видах любви». Понятно, что в актовый зал набилось людей немыслимо. Пожилой опытный лектор начал так: «Науке известны четыре вида любви. Первый вид – любовь между мужчиной и женщиной, второй – между мужчиной и мужчиной, третий – между женщиной и женщиной и четвертый – любовь народа к своей партии. Ну, первые три вида вы знаете лучше меня, а вот о четвертом поговорим подробно».

– Наверное, чтобы быть политкорректным сейчас, следовало бы подробнее говорить о втором и третьем типах.

– Он прав, – сказал Дима, взглянув на жену, – ты, чувствую, можешь повернуть как-то… повернуть так разговор… в нужном тебе направлении… прям как моя дочь, кстати, давно отсутствующая… что меня беспокоит… вообще она молодец… я уже сказал, что она прошлась по моим стопам… чуть все ноги не отдавила… она вошла в венгерскую сборную, которая поедет на международную олимпиаду по математике… мне в ее возрасте такие успехи не снились… но сейчас по случаю окончания школы… она как-то вдруг встрепенулась… стала думать и о своей внешности… вот сейчас исчезла с подругами… напомадилась, накрасилась, стала красивой, как… как не знаю что…

– Как будапештская синагога, – произнесла Ольга.

– Молчи, женщина, – смеясь, повернулся к ней Дима, – не пристало такое говорить… тем более тебе произносить такие вещи… но вообще, она права, здесь множество красивейших мест и зданий. Скажу, что и оказался и живу здесь уж который год по чисто эстетическим мотивам. Меня вначале пригласили в Амстердам в университет, потом был в Париже, Марселе, где мы потом были? В Швейцарии, и вот сейчас в Будапеште. Почему? Во-первых, потому что Будапешт – самый красивый город Европы.

– После Москвы, – вставила Ольга.

Дима только головой мотнул:

– А во-вторых… а во-вторых… потому же, что и во-первых. Мое эстетическое чувство, если оно есть у сапожника-математика, тут процветает. Кстати, это я тебе могу… понятно, что небольшую часть показать… Пойдем, пошукаем дочь мою Юлию… Сдается… она где-то на Геллерте сейчас…

Они вышли на улицу в невероятно жаркий день.

– Поедем на трамвае. Для прогулок не очень все сейчас… оборудовано. Наверняка где-нибудь рядом с девушкой-свободой… монумент такой, отовсюду видимый… или невидимый… на вершине Геллерта тусуются, на роликах, на велосипедах, хотя, может, в бассейне… но вряд ли, зачем, спрашивается, тогда было ей раскрашиваться… скорей всего, в кафе сидят…. Поедешь без билета, – строго обратился он к нему, – тебе как гостю полагается, контролеров почти нет, тут даже в метро их почти не бывает, так что езди бесплатно… меня это всегда почему-то возмущало… в бесплатности я видел отсутствие порядка, и думал, что хорошим не кончится… и действительно, когда время наступило отмечать пятидесятилетие вхождения танков… тут началось свое… свои внутренние дела… демонстрации…. Недовольство правительством… баррикады и все такое… полыхало так, что ночью в Пеште было светло, как днем.

Они вырвались на трамвае в солнечный городской приречный простор, и трамвай вышел на Цепной мост на ширину Дуная, там вдали, выше по течению едва были видны голубые контуры далеких гор, справа оставался низкий Пешт, слева поднималась высокая Буда. Вдруг он почувствовал, что река, невероятно широкая струящаяся река Дунай обе части города уносит куда-то в неведомую сторону, во время, быть может, хотя все остается здесь.

Они промчались по Цепному мосту и оказались у подножия холма Геллерт, и пошли вверх по крутой дороге. Он сразу почувствовал, как изменился пейзаж, и город на глазах становился другим, превращаясь в незнакомый южный город с бассейнами на крышах отелей, переполненными плещущимися людьми, но это быстро прошло, и пошли виллы за сплошными каменными и сквозными железными оградами, увитыми лозой. Сквозь мелкую лиственную зелень виден был далекий уже Пешт.

– Что увидит студент, если подымется на вершину горы Геллерт и взглянет на Будапешт? – спросил Дима. – Правильный ответ: «объекты и субъекты права». Так говорил первокурсникам на юрфакультете здешнего университета один знаменитый профессор. Но мы, я думаю, разглядим и кое-что другое. Хоть философию и не люблю, но некоторых философов, вернее, мистиков, почему-то уважаю. Все говорят, что в центральной Европе самый мистический и загадочный город – это Прага, а я скажу – Будапешт. Философия всякая, – это по вашей с Олей части, – но здесь что-то есть… не буду говорить о всяких религиозных деятелях… скажу только о близком: по этим улицам ходил… отсюда вышел Янош, больше потом известный как Джон, фон Нейман, кто-то, может, и назовет его математическим мистиком компьютерного мира… тогда еще нерожденного… здесь жил Габор… пусть не он один все это придумал… но именно здесь он впервые увидел… прозрел… нет, провидел голограмму, где сразу все соединилось, где в плотности невероятной можно представить соединенными многие времена… хотя это пока носит пространственный смысл, где по фрагменту восстановимо целое… Вот именно здесь мы гуляли с Олей, в первый день наш в Будапеште… отсюда она взглянула на город и сказала, что мы остаемся здесь.

В это время тихо как-то запел его телефон.

– Кто рядом с тобой, – без предисловий произнес Irin голос, – Дима? Передай ему трубку.

Дима с изумлением взял телефон из его рук и долго слушал, потом произнес:

– Ну ты, мать, даешь… Такие пируэты закладываешь… Не успел человек прийти в себя, как опять бежать… Да… понял… Не кричи только… Как не кричишь, по-моему, очень даже кричишь… Все понял… Хорошо. Слушаюсь, мэм.

Дима грустно повернулся к нему и отключил телефон:

– Велено тебя собирать в путь-дорогу. Ты должен срочно на ночном поезде отбыть в Белград. Видишь, какое дело. Мы сами Иру не увидели, и думаю, долго еще не повидаем. Не знаю, что тебе надо делать в Бело-городе этом, но такова твоя судьба.

В поезде на Белград, уже ночью он подумал, что Ira все время нарушает каждый эпизод его путешествия (хотя наверняка в том не было предварительного умысла) и зовет его к следующему, словно бы указывая, что нечто важное уже произошло или произнесено, и он может разрешить эту загадку – что же важное совершилось – загадку каждый раз новую, но что произошло или было сказано в этот раз, он, как ни бился, не смог сразу понять.

Поезд Будапешт – Белград отходил поздно вечером, и из-за ранней темноты он не сразу разглядел, что потертые стены вагонов размалеваны огненными граффити. Ночью в поезде он продрог, несмотря на лето. Был у него спутник, или попутчик, выливший из фляжки тепловатый чай, смешанный с коньяком, и предложивший ему глоток. Сойдя с поезда, увидел он, полуголодный, выход в утренний город под каменной аркой с часами и надписью «Beograd (Београд)». Такси взять не решился, и дорого было, да не было времени валюту менять в столь раннее утро. Будить Iru в столь ранний час в ее гостинице он не хотел, поэтому решил пойти по утреннему незнакомому городу пешком. Пошел по трамвайным путям налево, решив двигаться вдоль них, которые, как помнил он, должны были, словно двойная нить, привести его к цели пути. Помня смутно карту в вагоне, говорящую, что мимо слияния двух рек, на котором стоит этот раненый город, никак не пройти. В междуречье неизбежно упрешься. Ранее теплое утро было благостно и пустынно, и он, не понимая, почему так тихо и пусто, не сразу сообразил, что сегодня выходной день, а он в своем путешествии непрерывном забыл, что есть суббота и воскресенье. Ira наметила ему встречу у гостиницы на улице Краля Петра, но он понимал, что в любой момент планы могли поменяться, и поэтому держал телефон свой включенным и наготове, и вздрагивал, если слышал отдаленный звонок трамвая, принимая его буквально близко к сердцу, потому что его телефон обычно похоже звенел.

Шел он по улицам вдоль трамвайных нитей, казалось, вдоль них он мог идти и закрыв глаза, видя красивые здания, некоторые еще явно австро-венгерской эпохи, надпись на банке с барочными завитками бросилась ему в глаза, но он уворачивался, зазевавшись, от грузовика, и поэтому почти ничего не запомнил. Руководствуясь больше наитием, чем трамвайной руководящей нитью, он приблизился к мосту, большому путепроводу, который влево наверняка уходил через реку, но какую, Саву или Дунай, он представить не мог, а спросить было не у кого. Под коричнево-серым огромным широким мостом было полутемно, и только машины постоянным гулом пробуждали, казалось, древнее пространство – действительно, остатки колонн хранили здесь какое-то давно ушедшее время. Не было времени задерживаться в узком и страшноватом месте, – ему хотелось прилечь на тихий песок здесь и заснуть на время, несмотря на гул грузовиков, – почти бессонная ночь в вагоне сказывалась.

Вышел он наконец на простор, и сразу же увидел по левую руку утреннюю широкую реку, а по правую – дома, наполовину заколоченные и нежилые, но в высоте вдали за ними открывались красоты террас огромных домов, удивительных в своей смешанности всех стилей, между которыми виднелись как бы пинии, и пробитые части зданий – неужели еще остались следы бомбардировок? – были не менее величественны, восходя лестницей. Вышел он ближе к реке и увидел, что трамвайный путь – один из путей – идет вдоль воды и дальше скрывается в тоннель, но видно было, что по этой дороге давно никто не ездил.

На улице Краля Петра в гостинице он думал, что будет еще долго ждать, пока она проснется, – было все же утро, хотя и не очень раннее уже, но на рецепции, когда он спросил, в каком номере она остановилась, ему передали записку: Ira сообщала, что уехала в Сербске Митровице – место святой Анастасии.

Туда не было никаких сил добираться, и он просто сел в кресло в маленьком холле и просто смотрел на улицу, на двойные отблески стекол – гостиницы и магазинов на другой стороне улицы, там в затемненной глубине виднелись высокие стройные женственные манекены, и в незнакомой стране он мог сейчас наконец не думать ни о чем. Но все же отрешенно поглядывал на экран телефона и на часы на нем, и словно бы пробудился, когда увидел сообщение от нее: Varna. Некогда было размышлять, отсюда из холла он заказал билет на самолет – прямого рейса не было, и чтобы добраться от Белграда до болгарской Варны, пришлось лететь через Стамбул, проведя несколько часов в зале ожидания транзитом.

В Варне он долго ждал в аэропорту, находясь, как он сам определил себя, «в листе ожидания». Но напрасно, вестей от нее не было. Тогда он поехал в город, надеясь найти ее – хотя сам не знал где – там. В центре города вошел он в собор и долго стоял, закрыв глаза, перед иконой Петки, как он понял, болгарской Параскевы Пятницы. Свечи стояли в воде, и он тоже зажег свечу и погрузил ее в песок в глубине воды. Какой-то человек подошел к нему, назвал по имени, и, когда он кивнул, передал записку и тут же отдалился. Он поразился такой прозорливости – записка была явно от Iry, но подумал, что, входя в собор, он не выключил телефон и, значит, был опознаваем и здесь, хотя зачем такой сложный путь она предприняла? Ira просила его двигаться немедленно на север, в Балчик. Что это такое, он не знал, но сразу решил узнать. По вопросу направили его на берег моря, и там он довольно быстро нашел катер, который мог отвести его в знаменитое здесь место. Выходя на берег моря, он увидел низкое солнце над горизонтом и почему-то не сразу понял, что оно над Черным морем находится в правильном месте, ему почудился вечер, а ведь был восход. Сейчас с западного берега моря, прежде недоступного, можно было увидеть солнце над морем лишь на востоке, а те прежние места – Абхазия и Колхида, откуда когда-то он видел черноморский закат, теперь казались невидимыми и недоступными. В море на палубе маленького катера под утренним солнцем он задремал, и очнувшись на мгновенье, вдруг увидел – как нечто незнакомое и впервые открытое – с высоты глаз далекую свою ногу, – некоторое время он смотрел на себя, почти не узнавая, и снова впал в дрему, не проходившую до прибытия к берегу Балчика.