Он думал о том, что Ira легко разгадала его загадку: она поняла, что хотя ученик и учитель в нем разделились, но в белой аудитории стали одним. Теперь она сама загадала иную и по-другому: кем могут они стать друг для друга? И куда надо пойти, чтобы найти это? Можно было ее понимать как прямое задание, но также и как тему для разработки неслыханной проблемы, которую он бы поставил перед ней как перед своей ученицей. Еще в декабре слово «роща» пронеслось и прошумело перед его мысленным слухом. Сейчас, возвращаясь, к нему, он представлял его как заснеженное огромное дерево, составленное из многих деревьев, но знал, что с первой оттепелью она направит его разыскивать траву или еще что-то. Ему казалось почему-то, что в сельхозакадемию, хотя она не говорила этого. Задание выглядело нелепым, она сама не могла ответить на его вопрос, в чем состоит задача, что она от него хочет. Она и сама этого не знала, во всяком случае, не знала, что ему надо оттуда принести. Задание «пойти туда, не знаю куда», хотя она почему-то отчетливо его описала, сказав что-то о зеленой траве, но и только. Было совершенно непонятно – и ей в том числе, – почему она так определенно все говорила.

Пытался он выведать у ней, что же ему делать, но она при всей своей премудрости призналась, что не знает, действительно не знает. Что все может проясниться только, когда он пойдет туда и потом расскажет ей. «Что расскажет?» – спрашивал он. Но Ira отчетливо дала ему понять, что невозможно всего предугадать заранее и распознать, что означает след интуиции, которым она руководствовалась.

И вот, как только пригрело солнце и снег стал постепенно сходить, он решился выйти на задание (он поглядывал и – не откроется ли то перламутровое блюдце на крыше, хотя бы краем, но там снег был глубокий и был в основном целый день в тени, так что февральское солнце было для него еще слишком слабым). Но внизу местами снег протаял и глянулась прошлогодняя трава, кое-где казалась даже с травинками зелени. Он пошел туда пешком, благо что они тоже жили ближе к северному полюсу Москвы. Так что до Тимирязевской академии он рассчитывал добраться засветло. Про свои студенческие обязанности он словно бы забыл сейчас, полагая, наверно, неявно, что есть более важные жизненные упражнения, которые он не может не выполнить. Почему он шел на Irino задание, он не знал.

Шел он вначале строго на северо-запад, ориентируясь по солнцу, которое в тот еще зимний, но теплый день сияло. Приходилось, конечно, учитывать кривизну улиц и обходить углы. Он полагал почему-то, что такие препятствия, хотя и мелкие, входят в сложность задания. Где-то после полудня – быстрее, чем он ожидал, он достиг места своего назначения. Он почти не сомневался, что он находится именно здесь, не решаясь, впрочем, спросить. Но многочисленные памятники людей говорили сами за себя.

Мог он подумать, что это ее каприз, но он и каприз ее сейчас бы исполнил.

Шел он сейчас по прямой аллее меж лиственниц, и вдруг подумал, что, может быть, это улица «Лиственничная аллея», – он знал, что такая улица есть, но не знал где, и вот, наконец, возможно, он попал именно сюда. Некуда было посмотреть, чтобы увидеть название. Да и некого было спросить, хотя людей прогуливалось во все стороны довольно много, но все были заняты собой, и он не решался спросить. Некоторые переговаривались между собой, но у него сейчас было другое задание. Поэтому он старался не отвлекаться на разговоры, а разгадывать и вглядываться в смысл неизвестного задания. Только одну фразу он запомнил – человек с элегантной бородой сказал двум сопровождавшим его дамам: «Не помню, в котором веке это было».

Дойдя до конца аллеи, – путь был неблизкий, он повернул назад и стал прогуливаться в обратном направлении, – он решил, что будет и дальше так поступать, пока случайно не натолкнется или не набредет на смысл. Дорога обратно шла немного в гору, и он мог легче оглядываться по сторонам. День был светлый и теплый, повсюду пробивалась из-под снега прошлогодняя трава, и везде встречались ему одиночки и целые группы студентов и студенток, которые время от времени исчезали среди сельскохозяйских угодий и различных зданий института.

Так дошел он до места, откуда он начал свой первый путь, и хотел уже повернуть назад в аллею среди лиственниц, как вдруг внимательно взглянул на довольно большой памятник, который видел и первый раз, но как-то не придал ему значения и не обратил особого внимания. Сейчас он подошел к самому постаменту. Листья и колосья, каменные, но гибкие на барельефе склонялись к ногам высокого человека. Но не это вначале привлекло его взгляд. Само имя на памятнике прозвучало странным отголоском, – оно звучало откуда-то издалека, но вначале из недавнего прошлого, можно даже сказать, недавнего настоящего. Среди проходящего компьютерного мусора, сквозь который он иногда сознательно летел в пространстве и даже в некотором роде космоса интернета (так он иногда сам определял это темное, почти черное, но влекущее пространство) он случайно натолкнулся на какое-то объявление. Там говорилось о совместном российско-японском проекте «Совершенствование технологии выращивания гречихи», – там было много участников от японской и взаимно с российской стороны, но он запомнил только одного, вернее, только один, потому что речь шла об институте: «Всероссийский НИИ фуражных культур им. Вильямса». Особенно его вначале поразило слово «им» – и он подумал тогда: «кому это им», и только потом разглядел точку в конце и понял простейшую вещь, что это просто означало сокращение слова «имени». Но имя запало в память, и теперь вглядываясь в памятник, он, кажется, понимал и кому «им» это было. Памятник был посвящен создателю травопольной системы, – полузабытое название, – то есть ему, но «им» появилось как ошибка, – быть может, в знак признательности от многих культур земледелия. Благодарные травы и другие растения склонялись к его ногам. Стоял этот огромный памятник, но в оставшейся с осени листве, сперва незаметный, и словно травы на постаменте склонились к манжетам его брюк, у самых каменных башмаков в знак бесшумной благодарности.

Он сделал несколько шагов в сторону и очутился среди редких сейчас растений, среди белых еще от снега яблонь и вишневых деревьев и почему-то вспомнил прочитанную еще в школьные годы, но почему-то затверженную тогда наизусть выдержку из произведений Мичурина: «Сорт вишни „Надежда Крупская“ произошел от скрещивания вишни „Идеал“ с вишней „Краса севера“». Подумал он, что Ira посылала его куда-то на север Москвы, чтобы он видел эти растения, эти травы и ветви. Вспоминал он невольно о зимнестойких сортах груш с женскими именами, о которых помнил смутно. «Дочь Бланковой» – одно было из таких, хотя он не был уверен. И даже, кажется, «Кармен», рожденная от скрещения этой самой груши «Дочь Бланковой» и английского сорта «Вильямс». Он вспомнил даже определение качества этой первой груши – «с полутающей мякотью».

Он снял мягкий снег с ветки одной яблони и сжал в руке. Этот комок стал каким-то белым текучим плодом в его руке. «Весна на носу, – думал он, – все вокруг теплеет, а наши отношения с Iroi становятся странно прохладными…» Она не приходила больше в университет и не сопровождала его, хотя ведь и он-студент тоже появлялся там все реже и реже. Как учитель он исчез оттуда окончательно, все же попытавшись еще раз поговорить об этом с Осли. Но тот при всей дружбе не мог ничего поделать. Единственно, он обещал, что если уляжется несколько скандальная ситуация с его преподаванием, можно будет опять спросить, надеясь, что все немного обо всем забудут.

Сейчас он, несмотря ни на что, немного тосковал без той профессорской трибуны, без девичьих взглядов, которые он ловил иногда на себе, – словно солнечные зайчики, они были неуловимы, и все-таки теплый осенний свет оставался от них на лице. Теперь он был только студент, Ira ушла из университета, и, подражая ей, постепенно оттуда уходил и он.

Ira все больше погружалась в неведомую ему деятельность, причем интенсивность ее работы становилась все больше. Она вначале брала его на некоторые собрания, но там были в основном, а потом и полностью девушки и женщины, и его присутствие само собой становилось неуместным. Он помнил то отчетливо прочитанное им этой осенью высказывание о римской богине, которую называли Доброй, а в других странах по-другому, и на тайные собрания, посвященные ей, мужчины не допускались. Греки говорили, что она та из матерей Диониса, имя которой нельзя называть.