Сегодня меня хоть не погнали в охранение, и то хорошо.
Что-то готовит нам этот день?
Уже в 4 часа наш сон нарушил Раудфус: «Тревога! Всем подъем! Русские прорвались!» Оказывается, боевое охранение нас не нашло, пришлось посылать Раудфуса поднять нас. Быстро одеваемся. Я сегодня решил надеть шинель. Рота собирается у нашего дома. Оставляют только водителей, всех остальных делят на группы.
Я назначен 2-м номером за пулемет к Нойбауэру в группу Клюзенера. И мы, прихватив ящики с патронами, пешком отправляемся в расположение батальона.
Ночью выпал снег и подморозило.
А до батальона ни много ни мало 2 километра. Рад, когда мы, наконец, добираемся туда. Разместили нас вместе с вестовыми.
Шум боя становится все отчетливее. Ухают наши 6-ствольные минометы, но видимости почти никакой — туман. Русские и решили воспользоваться густым туманом и в нескольких местах сумели прорвать нашу оборону. Едва мы появились, как нам сообщили, что нас срочно требует к себе гауптман Фрёмиль.
Унтеру-офицеру Клюзенеру приказано взять троих и идти в пешую разведку — мол, русские уже в Шиколе, там, где находятся обозы 5-й роты. Гауптман отправляет туда группу Вилле, почти наугад, ориентируясь исключительно по шуму боя: никто из вестовых понятия не имеет, где эти обозы.
Остальные группы обспечивают оборону по фронту.
Теперь я уже в группе Химмельсрайха, 2-м номером за пулеметом. Сидим прямо на улице. Проклятый туман!
Справа от нас позиции 6-ствольных минометов, чуть дальше противотанковое орудие, расчет которого никак не может отыскать затвор.
Вскоре Штихерт забирает нас отсюда и посылает в 4-ю роту. Мол, свернете налево на вторую от нас улицу, а потом прямо.
Вместе с нами действуют и румыны.
Я вспотел, как конь. Часто вблизи рвутся мины. Отмахав на своих двоих около 2 километров, оказываемся на восточной окраине Шиколы, вдоль которой протянулся противотанковый ров. Слева постоянно тарахтит пулемет.
Очевидно, 4-я рота залегла где-то дальше.
В тумане продвигаемся дальше вдоль по улице.
В тот момент, когда Химмельсрайх и еще один наш боец решают свернуть налево, гремит разрыв. Мы тут же кидаемся в противотанковый ров. Химмельсрайх с солдатом возвращаются и идут вдоль улицы. Помедлив, за ними следуем и мы и уже вскоре прибываем на ротный командный пункт.
Оберлейтенант Мильке тут же отправляет нас в сопровождении вестового назад. Сначала по левой стороне улицы следуют Химмельсрайх и Ланге, а метрах в 150 позади идем мы. Химмельсрайх поворачивает и жестом призывает нас к себе. Я тут же добегаю до него.
Прямо перед нами, от силы в полутора десятках метров, тянется овраг, в котором засели русские, и все новые и новые солдаты противника, вынырнув из тумана, устремляются туда.
Густав стреляет неплохо и снимает нескольких человек.
Одновременнно Фурман заходит слева метрах в 50 от нас и залегает с карабином, подходят и еще несколько человек наших.
Безо всякого прикрытия лежим прямо на краю оврага, стреляя то направо, то налево. Положение наше хуже некуда. А туман только на руку русским.
Русские что-то кричат, лают потревоженные собаки.
Мы и знать не знаем, кто там у нас справа, кто слева, короче говоря, действуем на свой страх и риск. Один ящик (300 патронов) мы уже израсходовали. Внезапно замечаю, что Фурман лежит без движения, к нему спешит Мауэрер. Слева пробираются русские, им нет конца, кое-кого нам удалось уложить из пулеметов.
Я едва успел вставить новую ленту, как вдруг ощутил сильнейший удар в плечо.
Кричу Густаву, что я, мол, ранен.
Левая рука повисла плетью, я и шевельнуть ею не могу. С великим трудом переворачиваюсь на бок и еле-еле отползаю на несколько метров. Потом поднимаюсь и, пригнувшись, бегу, правда, тут же перехожу на шаг. Раненая рука как висела, так и висит.
На улице встречаю Лодза, которого послали за подкреплением, он и доводит меня до командного пункта роты.
В дверях стоит оберлейтенант Мильке, он как раз отправляет два пулеметных расчета к нам на подмогу. Дай бог, чтобы они успели, пока наши там держатся.
Иду в расположенную тут же рядом землянку, где разместился медпункт. Тут же за мной приходит и Мауэрер. Оказывается, едва он подобрался к Фурману, как его полоснуло по голове пулей.
Санитар с трудом стаскивает с меня шинель и всю остальную одежду — я и шевельнуть раненой рукой не могу. Нательную рубаху пришлось разрезать, а вся моя одежда пропиталась кровью.
Пуля угодила мне в левое плечо и прошла навылет. Выходное отверстие примерно на 6 сантиметров выше на спине. Судя по всему, кость не задета.
Приходит и Эдель. У него пуля раздробила локтевой сустав. Он рассказывает, что до него ранило Ланге и что вроде бы Химмельрайх сбежал потихоньку, оставив двух раненых товарищей.
Перевязав меня, санитар кое-как набрасывает на меня одежду. Из 4-й роты постоянно прибывают все новые и новые раненые. Мы все вместе отходим по левой стороне улицы к окраине Шиколы. Рука болит страшно, в особенности если оступишься. Потом на какой-то легковушке нас отвозят к оберарцту[5] доктору Вальштабу. Тот делает нам еще одну перевязку. Здесь я узнаю, что доктор Вальштаб, сын приходского евангелического священника, до 1932 года проживал в моем родном городе. Да, воистину тесен мир — с кем только не повстречаешься на войне!
Русские атаковали, воспользовавшись густым туманом, и сумели во многих местах прорвать нашу оборону. А румыны дали стрекача. Все, кто находился в селении, спешно покидают его. А туман и не думает рассеиваться. От залпов русской артиллерии дребезжат оконные стекла. Наши 6-ствольные минометы посылают ответные залпы в сторону противника.
Аксель фон Мюнхгаузен также получил ранение в верхнюю часть бедра.
Вызвали нашего ротного фельдфебеля, с ним пришли Хоппе, Штихерт и Майснер. Каждому раненому нашей роты поднесли полторта, плитку шоколада, 36 сигарет и по бутылке коньяка на троих. Мауэрер остается в роте, а нас с Эделем и Мюнхгаузеном примерно через полчаса на грузовике доставляют в Урус. По пути умирает от ранения в живот один из наших товарищей.
В Урусе, оказывается, только пункт распределения раненых, на всех и про всех — один врач, да еще помощник. Врач где-то раздобыл для нас краюху черствого хлеба.
Около 16 часов засыпаю на подстилке из соломы, а вместо одеяла снимаю оконную занавеску.
Продолжают поступать новые раненые.
В 19 часов нас на санитарной машине отвозят в расположение 2-й санитарной роты, где мы битый час ждем, пока нас перевяжут.
Вместо ужина выдали только бутерброды, но зато здесь можно выспаться. Мне достается даже свободная койка.
Эти дни я провел на центральном медпункте. День я пролежал на койке, а потом пришлось ее освободить для тяжелораненого, а я перекочевал на обычный соломенный тюфяк. Лежать страшно неудобно, поэтому сплю мало. Ночам, казалось, конца не будет. В нашем помещении лежат примерно 2() человек раненых, оно просторное и теплое. Наши оба санитара хорошо за нами ухаживают. Кормят тоже очень хорошо.
Так как лежать все равно неудобно, я днем встаю. Самое плохое, что читать нечего. Две-три газеты выучил со скуки чуть ли не наизусть.
Хорошо, что хоть наш ротный фельдфебель догадался принести мне перед отправкой планшет, рюкзак и походную флягу, я по крайней мере имею возможность писать.
29 декабря около 19 часов нас погрузили в большой автобус. Наш санитар, понимая, что мы вечно голодные, принес даже еще по бутерброду.
Мы чрезвычайно довольны, что уже час спустя оказываемся в Тереке, однако там нас ждет разочарование. Поскольку полевой госпиталь 1-й санроты, состоящий из нескольких зданий, где лежат около 300 человек раненых, забит до отказа, а наш автобус не может ехать ночью по обледенелой дороге, нам предстоит переночевать в большом помещении, похожем на зал, а еще больше — на конюшню, где мы спим на соломе.
От печи тепла немного, в нашем зале жуткий холод. Мы жмемся к печке, а потом, когда нам через полтора часа все же выдали по три одеяла на брата, многие улеглись спать.
Прошла целая вечность, пока нам принесли кофе, а потом пришлось долго ждать бутерброды. Лег и я, тем более что у меня, к счастью, было целых четыре одеяла.
В 4.30 утра нас подняли. В 5 часов нас должны были куда-то отправить, однако отправили только в 7.30. До этого времени нас покормили все теми же бутербродами и мы торчали, не зная чем себя занять, в нетопленом помещении.
Так как нам предстояло ехать на грузовом автомобиле, нам выдали что-то вроде бумажных штанов для защиты от холода. Наконец подъехали два грузовика, нас рассадили по 20 человек на кузов — по четверо на скамейке.
Выпал снег, но немного, зато подморозило основательно. Уже довольно скоро мы замерзли. Бумажные штаны помогают мало. Крытый березентом кузов насквозь продувается холодным ветром. Ноги у нас просто оледенели, стучим ими о пол кузова, я никогда не забуду эту кошмарную поездку.
Нас везут через Нальчик, и мы жутко довольны, когда прибываем, наконец, в Пятигорск.
Грузовик подпрыгивает на ухабах, да так, что ломаются две скамьи, и те, кто на них сидел, падают на пол. Но и эта поездка заканчивается, причем уже у хорошо известного мне эвакогоспиталя в Пятигорске.
Мы быстро соскакиваем с кузова и чуть ли не бегом на регистрацию. Так как и здесь все битком забито ранеными, меня направляют в блок «Б» в маленькую палату, где лежат те, кто мучается зубами. Их здесь 10 человек.
И здесь мы по уши в дерьме! Никому до нас дела нет.
Проходят долгие часы томительного ожидания, пока мы не получаем просто деревянное подобие коек с соломенными тюфяками.
За двумя одеялами пришлось топать самому, как потом и за обедом. Сегодня нас кормили куриным супом, всего-то пару ложек, так, для вкуса.
В этом богом забытом месте нужно полагаться исключительно на себя. Будешь сидеть, разинув рот, — ничего не получишь.
Ругаюсь и про себя, и вслух, но это дела не меняет.
В 15 часов заваливаюсь спать.
Мой сосед приносит мне ужин и даже угощает кофе из своей фляжки. На ужин два бутерброда со смальцем — один побольше, другой поменьше, зато мяса вдоволь.
И пиво нам тоже выдали, но почти не пил, потом только глотнул чуть шнапса.
После еды меня потянуло в сон, и спалось куда лучше, чем предыдущей ночью.
Перебираюсь в другую палату. Ухода за нами никакого, но вот жратва получше.
На Новый год каждому достается по здоровенному куску жареной гусятины. А вечером выдают печенье, что косвенно подтверждает слухи о том, что сборный пункт для раненых придется освобождать. Вообще слухи ходят самые экзотические. О том, например, что наши войска отступают по всему фронту. О том, что Нальчик вот-вот придется оставить, о том, что полевую почту перебросят в Армавир, и так далее.
В общем, тихая паника.
Вслух мы это не обсуждаем, однако многое свидетельствует о том, что все пресловутые слухи — правда.
Из окна нашей палаты изумительный вид — я помню его еще по моему первому пребыванию здесь.
И погода стоит прекрасная. Солнце пригревает почти по-летнему, снег тает, хоть и выпало его совсем немного. Если сидеть у окна, кажется, что весна пришла. Обходов почти не бывает, поэтому среди больных много и таких, кому уже самое время возвращаться на фронт.
Вот уже несколько дней всех раненых отправляют в Минеральные Воды, а то и вообще отпускают на все четыре стороны. Те, кого отпускают, получают весьма обильный сухой паек. Ничего, мол, с ними не сделается, сами доберутся в свои части.
Сегодня доходит очередь и до меня — меня осматривают, а потом определяют, что я подлежу отправке на транспорте.
Собираю то немногое, что у меня осталось, и готовлюсь к отбытию. Вчера вечером нас побаловали — выдали 200 г французского шоколада. Я и конфет успел отложить.
Около полудня наша санитарная машина отъезжает. Сидим в ней впритык, теснотища, как в гробу. Сначала проезжаем совсем немного, потом машина надолго останавливается.
И такими темпами до самых Минеральных Вод, все 23 километра. Дорога забита автоколоннами.
Значит, не зря говорили, что мы отступаем. В Нальчике все важные здания приказано взорвать.
Мы довольны, когда, наконец, после долгих мучительных часов прибываем в Минеральные Воды на распределительный пункт раненых.
Но рано мы радовались. Когда после долгого ожидания нас все же принимают, нашим глазам предстает удручающее зрелище. В немногих свободных палатах только деревянные койки, по сути, каркасы, да соломенные тюфяки. В сравнении с этим Пятигорск — чуть ли не курорт.
И вот нас человек 100 набилось в огромный нетопленый зал. Ни коек, ничего.
И опять же, никому до нас дела нет, мы брошены на произвол судьбы. Неужели здесь некому о нас позаботиться? Нам пообещали протопить печи в этом зале. В конце концов меня вместе с еще 41 человеком сунули в какую-то комнатенку.
Наконец, мы получаем и ужин — хлеб, консервы, сигареты. Налетай!
Но мне есть отчего-то не хочется, съедаю только немного колбасы, а потом ложусь на койку. Причем если у тебя действует только одна рука, взобраться наверх (койки двухэтажные) не так просто.
Дожевывая остатки шоколада, засыпаю после всех невзгод этого дня.
Ранним утром нас готовят к погрузке в состав. Каждый норовит влезть в очередь первым. Первыми вносят лежачих раненых.
После многочасового ожидания, уже где-то к полудню, и я покидаю это негостеприимное лечебное учреждение. До ближайшей железнодорожной станции пешком, а там уже стоит длинный, наспех собранный санитарный поезд.
Не сразу нахожу место в вагоне, в который приходится забираться по приставной лестнице. На 25 человек всего 20 тюфяков, разумеется, соломенных, и почти все уже заняты.